Староста, который хотел достичь власти

По завещанию Амелии Боунс, Айи должна была организовать от ее имени фонд, поддерживающий маглорожденных волшебников. Это ее, помнится, удивило – ей казалось, что подобные поручения обычно дают родственникам. Такого же мнения, судя по всему, придерживались и другие члены семьи Боунсов. Юстас, брат Амелии, прямо на оглашении отпускал плохо завуалированные намеки, что фонд будет разворован. Даже Эгберт Боунс, проявив необычную для себя подозрительность, встретился с Айи сразу же после процедуры, но нашел, по всей видимости, что она заслуживает доверия, так что даже предложил свою личную поддержку. Эту поддержку он, утверждая, что с него навсегда достаточно приключений, предполагал осуществлять с расстояния и, на следующий же день после разговора, уехал в Германию. Следующие несколько месяцев Айи только и говорила о проектах, я же, стараясь не терять времени даром, доставлял Амбридж сведения о Скримджере, а Скримджеру сведения об Амбридж. Тенденции намечались неутешительные, но на какое-то время все, казалось, вошло в спокойную колею, по крайней мере, утро нового дня было довольно безоблачным. – Подожди, – я уже хотел подняться, но Айи удержала меня за руку. – Чего подождать? Она приподнялась на локте, посмотрела на меня и слегка пожала плечами. За завтраком, разумеется, Айи перебрала еще несколько идей для проектов, которыми мог бы заняться фонд, а потом, наскучив этим, спросила: – Кстати, Скримджер уже знает, что будет делать с прессой? Вопрос, разумеется, относился к тому, что, при том, что Скримджер получил от Визенгамота значительные полномочия, его успехи в борьбе с Волан-де-Мортом были более чем скромными. Критика летела в него со всех сторон – начиная от сдержанных замечаний Грейвса и заканчивая патетическими восклицаниями Берда. Последний, при некотором вдохновительстве Амбридж, почти прямым текстом обвинял его в вооруженном захвате власти. Усложнялось все тем, что эти высказывания были недалеки от правды. Среди всех, как обычно, выделялся Хельмут Риз, подписывавшийся теперь как Хельге Райз. С завидной скрупулезностью он собирал всевозможные сплетни про Скримджера и выводил из них максимально жуткие обвинения. Некоторые из этих обвинений со временем практически приблизились к статусу общепринятой версии. Одним из таких было заявление, что Скримджер угрожал Фаджу и силой заставил его подписать отказ от должности. Письма с вопросами об этом приходили едва ли не каждый день. – Выгони этих сов! – кричал Фадж по утрам вместо приветствия. – И сообщи всем, что я больше не читаю почты. Ясно?! На фоне всего этого Скримджер каким-то образом умудрялся сохранять приличное для министра спокойствие. Хотя, выдавая, может быть, его истинное настроение, мракоборцы с близким к отчаянию остервенением кидались расследовать каждый хоть сколько-нибудь подозрительный случай, надеясь наконец поймать хотя бы кого-нибудь из пожирателей. Отдел Тайн тем временем продолжал действовать, и мне это казалось куда большей угрозой, чем критика в прессе или даже сам Волан-де-Морт. – Отдел Тайн… – начал я, явившись в кабинет Скримджера во время обеденного перерыва. – Есть что-нибудь по Тому, Кого Нельзя Называть? – с раздражением перебил меня тот. – Если позволите, мне кажется, что нельзя игнорировать… – Не позволю. Нет информации, тогда нечего отнимать у меня время. Мне все-таки казалось важным договорить, даже если он не желал слушать. – Если бы вы дали мне полномочия пообещать им что-нибудь, можно было бы вызвать раскол между ними, – сказал я. – Одной проблемой стало бы меньше. – Пообещать что? Амнистию? Это лишнее, – отрезал Скримджер, казалось, мысль о том, что хотя бы кто-то из них избежит наказания доставляла ему глубокие душевные страдания. – Так вы… – Это лишнее. Если, конечно, ты не переоцениваешь свою информированность, и тебе действительно известны все их планы, – он требовательно посмотрел на меня. – Мы возьмем всех разом, когда они начнут действовать. – И все-таки… – У меня нет на это времени. – он указал мне на дверь. – Приходи, когда будет что сказать. В дальнейшем он отказывался вступать в любые разговоры на эту тему. – А что вы думаете? – спросил я у Дамблдора, который в тот вечер неожиданно решил встретиться со мной лично. – Что это решение принимает Скримджер, – отозвался тот. – Ты ничего не сможешь сделать, если он отказывается. Это, конечно, было точнее некуда, но меня подмывало сказать что-то вроде «но вы же знаете, что я прав». Это казалось ужасным ребячеством, и я сдержался. Подобным же образом я не заводил больше разговора о своих догадках. Пока у меня не появилось новой информации, это была просто бесполезная трата времени, а уж этого я никак не мог себе позволить. Как оказалось, Дамблдор звал меня вовсе не затем, чтобы дать мне новое поручение. – Учитывая положение дел, тебе будет полезно хотя бы немного научиться окклюменции. – Разве на это не нужно много времени? – с определенной долей сомнения спросил я. – Даже малость иногда значит очень много, – серьезно сказал Дамблдор. – И, хотя мне не хотелось бы тебя торопить, сейчас для этого последняя возможность. Убеждать меня, впрочем, не требовалось. Я помнил, как Скримджер узнал все мои секреты несколько месяцев назад, и мне искренне хотелось получить хотя бы даже и мизерный шанс противостоять подобному в дальнейшем, так что я с некоторым воодушевлением закивал и постарался не пропустить ни слова. Закончив объяснения, Дамблдор спросил, готов ли я попробовать, и, когда я кивнул, добавил: – Должен предупредить тебя, это довольно неприятно. С этими словами он поднял волшебную палочку и взглянул мне в глаза. Сперва просто показалось, что я теряю равновесие. Потом вдруг пришла боль, такая сильная, что казалось, голова просто разорвется. Тело вдруг отказалось повиноваться, словно в моем ночном кошмаре, так что даже не получилось подставить руки, чтобы смягчить падение. Чувства словно взбесились, перед глазами носились неясные образы, мутные силуэты, в которых иногда проступали знакомые черты и все они почему-то проклинали меня. Мать плакала. Отец, братья и сестра смотрели на меня с ненавистью. Айи истекала кровью на полу. Меня колотила крупная дрожь, хотя ощущение было, словно я упал с большой высоты на искореженные куски железа и острые края медленно зарываются в мою плоть. Потом наваждение рассеялось, оставив за собой только головную боль и тошноту. Я с трудом поднялся, прикоснулся к мокрому от крови затылку и посмотрел на свои измазанные пальцы. Это отчего-то меня развеселило, и некоторое время я просто сидел на полу и смеялся. Дамблдор что-то говорил. Мне показалось, он хотел узнать, в чем заключалась шутка, так что, когда он осторожно прикоснулся к моему плечу, я, давясь от смеха, сказал: – Всегда лучше ударить, когда не работает. Не знаю, какое у него возникло впечатление, но руку он отдернул и снова попытался что-то объяснить. Сперва я честно пытался вслушаться в его слова, но, найдя их малопонятными и довольно скучными, вскоре перестал обращать на них внимание. – Перси! – Дамблдор наконец лишился терпения. Я отвечал ему что-то бессвязное. Он встревоженно смотрел на меня. Еще минут через пять мое веселье угасло, и меня охватил ужас. Как есть, я сошел с ума. Тогда, конечно же, чтобы меня порадовать, руки снова начали трястись. – Это очень плохо, – выдавил я, с каким-то оцепенением уставившись в пространство. Думаю, можно без преувеличения сказать, что произошедшее потрясло меня до глубины души. Мне тогда только исполнилось двадцать, и на тот момент мне еще не случалось серьезно заболеть или, по крайней мере, ничто раньше меня так не поразило – даже тот случай со змеей оставил за собой не более чем небольшой шрам на предплечье и теперь (хотя тогда я бы не признался в этом даже себе) обладал в моем сознании каким-то своеобразным лоском. В отличие от того, что произошло сейчас. Это, как мне тогда пришло в голову, была поломка, которой никогда не исправиться. Дамблдор снова взялся за объяснения, из которых я, впрочем, уловил только то, что во всем этом был виноват Скримджер, что окклюменции мне не научиться и что это было нечто вроде шрама – с того раза, когда по его приказу мой мозг выскребли начисто. – Ненавижу его, – со злостью процедил я. На лице Дамблдора я прочитал облегчение, видимо, он был рад тому, что я снова в своем уме. – Перси, мне очень жаль, – с сочувствием сказал он. Извинения привели меня в бешенство, хотя, казалось бы, дальше уже некуда. – Тебе нужно отдохнуть, Перси, – взволнованно продолжил Дамблдор, казалось, его и в самом деле очень обеспокоило случившееся. – Может быть тебе стоит уйти… – Вы серьезно? – переспросил я, из последних сил пытаясь сдержать рвущийся наружу гнев. – Надеюсь нет. Было ясно, что, как бы все ни пошло дальше, уйти было еще хуже. Может быть, кроме долга тут была еще замешана моя гордость или еще что-то, может быть, вся эта история уже успела намертво впечататься в мое самосознание. Странное чувство. Кулаки сами собой сжимались, я ощущал себя в полной прострации, неспособным никак выразить или смягчить злость, которая металась внутри. Дамблдор некоторое время молча смотрел на меня. – Перси, – проникновенно начал он, – если все зашло так далеко, то, возможно… – А это, конечно, сюрприз? – язвительно перебил я. – Допросы известны своим оздоровительным эффектом? Или может быть сюрприз оказался в том, что это все не очень безопасно? Может быть, все это я говорил даже не для того, чтобы насмеяться над ним, а только лишь затем, чтобы успокоиться. Как будто бы нужно было убедить себя, что в произошедшем только что не было совершенно ничего необычного и бояться было нечего. – И с каких пор это имеет значение? Главное победить, разве нет? – заявил я, с облегчением чувствуя, как ко мне понемногу возвращается самообладание. – А Скримджеру я еще отплачу, когда все это закончится. Некоторое время казалось, что Дамблдор не знает, что сказать. Я считал тогда, что он пытается ответить на какой-то личный вопрос, но, может быть, его больше беспокоили разные практические соображения. Впрочем, конечно, то, что он скажет не имело никакого значения – переубедить меня было невозможно. Помолчав, Дамблдор кивнул, а потом задумчиво добавил: – Знаешь, Перси, ты чем-то похож на меня. Я совершенно не понял, что он имел в виду: в груди клокотала решимость закончить начатое, а мысли вертелись вокруг полубезумной идеи расквитаться со Скримджером.