Сыворотка

Ричард проскользнул в калитку особняка, стараясь лишний раз не привлекать к себе кэналлийского внимания. Меньше всего ему сейчас хотелось столкнуться, скажем, с Хуаном, который сообщил бы господину оруженосцу, что того желает видеть монсеньор. Конечно, пожелай Рокэ его видеть, никакие предосторожности не уберегли бы Ричарда от явления пред синие очи Ворона, но… Просочившись во двор, Дик свернул на скрытую среди кустов давно отцветшей густой сирени дорожку и поплелся в сторону господского дома. Настроение не улучшилось, ничего не предвещало улучшения, и к этому прибавилась давшая о себе знать усталость. Дик прикрыл глаза, некуртуазно потирая их ладонями, и продолжал шагать по укромной дорожке ровно до тех пор, пока вслепую не налетел на что-то, вернее, на кого-то. — Разрубле… В ответ послышалось нечто злое, произнесенное на кэналлийском мужским голосом, и девичий вскрик. Когда Ричард открыл глаза, то увидел перекошенное яростью лицо хозяйского привратника Гонсало, а ещё успел заметить мелькнувшую в кустах девичью фигурку. Так… Что тут у нас? Дик застыл дурак дураком, смущенный собственной бестактностью, выбитый из колеи идущей от Гонсало злостью — тот разве что с кулаками на Окделла не бросился – и совершенно не знающий, что делать. С одной стороны, хорошо было бы извиниться, ведь это он нарушил уединение влюбленных, но с другой… Извиняться перед прислугой Ворона Ричарду было еще более неловко, нежели не извиняться вовсе. Придя к такому выводу, Дик молча двинулся дальше, неловко задев занявшего весь проход Гонсало плечом.  — Capullo*, — послышалось позади злое шипение. Дик, сдерживая в себе желание втянуть голову в плечи, не оборачиваясь пошел дальше, чувствуя себя нехорошо, но не желая ни признавать этого, ни знать того, что за гадость кинул ему вслед кэналлиец. Добравшись до дома и решив пройти черным ходом, Ричард столкнулся в дверях с выходящей Кончитой. Та глянула на вернувшегося оруженосца, и без лишних церемоний, не говоря ни слова, ухватила его за руку и потянула за собой. Подобное отношение в этом доме Дик прощал лишь пожилой и доброй кухарке. — Вы только поглядите, на кого похож стал, — недовольно бурчала Кончита, — и куда только соберано глядит? От вас, дор, скоро останется одна тень… Даже призраки, живущие в этом доме, выглядят более живыми, чем вы, «юноша», — последнее слово она произнесла насмешливо, довольно точно копируя интонации Алвы. Дик улыбнулся и позволил пихнуть себя в кухню и усадить за стол. — Вот, — Кончита, спустя минуту поставила перед Ричадом большую глиняную кружку, до краев наполненную чем-то горячим и ароматным. — Пейте, дор. Все до самого донышка. Это позволит вам не умереть голодной смертью и дожить до ужина. Горячий шоколад… Дик втянул носом идущий от кружки аромат и вдруг вспомнил, что с самого утра у него во рту не было ни росинки… У эра Августа, так уж повелось, Ричарда никогда к столу не приглашали, да он и сам бы не посмел объедать почтенного кансильера, а потому живот подвело. Погрузившись в душевные метания, Окделл как-то даже не заметил того, как голоден. Зато, похоже, это не укрылось от доброй Кончиты. Но не успел Ричард сделать и глотка, как в кухне появился Гонсало и, одарив герцога Надорского убийственным взглядом, затараторил, что-то на своем диком языке, вероятно, отчитывая Кончиту за излишнюю заботу об оруженосце монсеньора. Та, разумеется, в долгу не осталась, ответила целым возмущенным потоком, но при этом наполнила вторую кружку и поставила ее на стол неподалеку от Дика. А после, все еще раздраженно, указала привратнику на дверь, добавив уже на талиге: — И отправляйся мыть руки, бездельник! Поглядите только на него, учить он еще меня будет. Дик поймал на себе еще один взгляд Гонсало и подумал о том, что не будь он оруженосцем Алвы, получил бы от этого типа по первое число. Однако в открытую трогать соберановского «юношу» привратник, конечно, не посмел, как, впрочем, и сказать что-то оскорбительное. Но взгляд кэналлийца, по воле Кончиты покорно отправившегося мыть руки, был более чем красноречив. Дик вспомнил о том, что его руки остались не мытыми… И смущенно, пользуясь тем, что Кончита не смотрит, поспешно и стыдливо вытер вспотевшие вдруг ладони о штаны. Будто и не герцог вовсе. А во всем виноват дурак Гонсало! Вспотевшая еще более рука (теперь уже от смущения и досады на свое недостойное дворянина поведение) наткнулась на твердый предмет, лежавший в кармане. — Что у меня в… — Дик, совершенно запамятовавший о странном разговоре на площади и о маленьком оборванце, вытащил из кармана замызганный пузырек. Секунду недоуменно на него глядел, вспоминая, что это за ерундовина, а потом… — А хоть бы и ослиная моча… — фыркнул он злорадно, и легко подцепив пробку, капнул несколько капель в кружку несносного привратника. Зачем? Спроси кто, Дик этого сказать не мог бы. Не знал просто. Просто руки его сами сотворили эту гадость с молчаливого неодобрения головы. А после… Зашуршав юбками, Кончита обернулась, отрезав для молодого дора кусок свежего пшеничного хлеба, и двинулась в сторону Ричарда. Пробка в считанные мгновения заняла свое привычное место, а пузырек снова попал в карман. Вот ведь… Дик только теперь осознал, что натворил, и ему стало одновременно совестно и злорадно, а желание признаться в собственной подлости и в том, что герцог Окделл испортил целую кружку чужого питья, схлестнулось с равным по силе намерением позорно промолчать. Конец этой внутренней битве положил вернувшийся Гонсало, снова одаривший юношу таким высокомерным взглядом, что все сомнения Ричарда развеялись без следа. Дик потупил взгляд и спрятался за глиняным краем своей кружки, делая глоток нежнейшего и рассветно-вкусного шоколада. Гонсало осушил свою кружку в три огромных глотка, довольно крякнул и утер губы. Скотина. Ричард поморщился, ни о чем больше не жалея, и поднял глаза на кэналлийца. Привратник немного постоял, задумчиво пожевав теми же губами, а потом, уставившись на Ричарда, вдруг выдал и неожиданно на талиге: — Че уставился, малахольный? Не будь ты оруженосцем нашего бестолкового соберано, я б те рожу-то начистил, что б в следующий раз глядел, куда прешься, и вообще не имел желания шататься там, куда тебя не звали. — Что? — Ричард, прежде не слыхавший в свой адрес от обитателей дома Алвы подобного тона, растерянно хлопнул глазами… Из рук Кончиты выпала какая-то жестяная посуда, наделав изрядно шума. — Из-за тебя, идиот, — не меняя тона, продолжал Гонсало, — упустил такой лакомый кусочек! Лицо его при этом посерело и сделалось почти испуганным. — Я под эту красотку подбивал клинья почти месяц, и если бы тебя не принесли твари, разложил бы ее и оприходовал уже к вечеру. А теперь по твоей вине, мудак благородный, придется вечер коротать за рукоблудием… Произнеся это, побледневший словно выходец Гонсало, бешено вращая глазами и зажав рукой себе рот, не глядя ни на Ричарда, ни на пребывающую в шоке Кончиту, кинулся прочь из кухни. Первой пришла в себя Кончита. Всплеснув руками, она долго, звонко и с чувством ругалась. Дик слов не понимал, но смысл улавливал без труда, из чего сделал вывод, что Гонсало нечасто баловал окружающих подобными заявлениями. А кроме того, с толку Ричарда сбивало выражение лица привратника. Очень походило на то, что неудачливого любовника не на шутку испугало то, что он сейчас публично выдал, а стало быть, можно думать, что Гонсало не желал откровенничать, но что-то его подтолкнуло к подобной глупости. Ричард отставил свою кружку, которую до сих пор сжимал в руках, и скользнул ладонью по карману, в котором твердел купленный у мальчишки пузырек, припоминая бред, который нес чумазый плутишка, вцепившись в полу колета: «Купите глоток правды, красивый господин…». Неужели? * Мудак (кэнал.)