Сыворотка

Выскочил он из кухни с бешено колотящимся сердцем, почти не слушая доносившиеся ему вслед извинения расстроенной Кончиты, которые она приносила дору за недостойные слова Гонсало. Сказанное привратником, по ее мнению, непременно должно было бросить в глазах Ричарда безобразную тень на всех обитателей особняка и даже на светлый лик соберано. Дик, конечно, ничего такого не думал. Сейчас он мог размышлять лишь о том, действительно ли подобным волшебным способом подействовали на подлеца Гонсало несколько капель, что из пузырька попали в его питье? А если так? Как теперь стоило поступать со склянкой? Стремглав взлетев по лестнице, Дик, разрываемый противоречиями, спрятался от всего мира в своей комнате, с трудом остановив себя от того, чтобы не повернуть торчащий в двери ключ, и обессиленно упал в стоявшее рядом с кроватью кресло, поглаживая дрожащими пальцами лежащую в кармане склянку. И что со всем этим делать-то? Ричард зажмурился и вздохнул. Сперва нужно было успокоиться и всё как следует обдумать. И вообще, есть ли вероятность, что произошедшее на кухне не имело никакого отношения к содержимому склянки? Дик припомнил злость на лице Гонсало в тот момент, когда испуганная оруженосцем Алвы девушка поспешно скрылась в кустах сирени. Ричард даже лица ее не успел разглядеть… Но кэналлиец, лишившийся долгожданного удовольствия, пребывал в ярости. Так, может быть, именно оттого привратник не выдержал и, сорвавшись, наговорил Окделлу столько всякого? Возможно ли, что это просто распущенность, а никакое не волшебство? Юноша кинул рассеянный взгляд в раскрытое окно, за которым уже сгущались сумерки. Однако сейчас он не видел шелестящего листвой дуба, который дотягивал свои ветви до самого окна. Перед мысленным взором Ричарда стояло испуганное лицо Гонсало. Нет… Что-то тут явно было не так. Привратник высказывался, озвучивая свои злые мысли, против собственной воли, словно кто-то или что-то понуждало его сделать это. Подобное в лицо герцогу, пусть пока ещё почти мальчишке, не бросают. Даже самому незамутненному уму, вроде ричардова, было ясно, что если эти слова дойдут до ушей соберано, духу Гонсало не будет в доме Алвы, и это ещё в лучшем случае. Ворон не станет терпеть среди своей прислуги подобного человека. А стало быть… Значит, не соврал маленький оборванец, вложивший в ладонь Окделла сыворотку. И снова вставал вопрос: что теперь делать? Как Человек Чести, Дик должен был без малейшего колебания избавиться от столь страшного предмета, ибо заставлять человека говорить против воли — недостойно и бесчестно, но с другой стороны…. Ричард опустил руку на собственную грудь, где бешено билось его сердце; горло сдавило от волнения. Подумать только — несколько капель, и человек больше не скрывает собственных мыслей. В неправедных руках это может быть смертельным оружием… Вот только насколько сам Дик праведный? Имеет ли право? Одно дело случайно опоить грубияна-привратника, но совершенно другое — развязать язык человеку, который… Перед глазами Ричарда появилось насмешливое и красивое лицо монсеньора. О том, в чей кубок отправятся следующие капли, думать было более чем стыдно и страшно. И всё-таки Ричард уже знал, что не сможет избежать подобного греховного и нечестивого соблазна. У него появился шанс разобраться во всех своих терзаниях, узнать правду. Несмотря на теперешнее отношение к своему эру, Дик все же не отказался бы прояснить некоторые вопросы, задать которые монсеньору в лоб у него не хватало духу. Несколько капель из пузырька уличного мальчишки могли пролить свет на вопросы, которые волновали оруженосца герцога Алвы. К примеру, о том, что на самом деле думает Ворон о смерти Эгмонта Окделла? Как маршал относится к Ее Величеству, по которой сходят с ума все молодые дурачки и старые дураки, живущие в столице? И ещё Дику неудержимо хотелось знать, что же на самом деле происходило у Рокэ с Джастином Приддом? Эр Август и Катарина смогли убедить Дикона в том, что брат Валентина уронил честь семьи и сделался любовником Ворона. Думать о том Дику было неприятно, если не сказать болезненно. Но несмотря на глухое раздражение, что рождалось в груди, Окделлу всё же хотелось знать, были ли в той связи чувства, любил ли Рокэ? Почему это волновало его, Ричард не согласился бы признаться даже под пыткой. Интересоваться тем, что было личным делом монсеньора, представлялось недостойным, а собственное любопытство виделось грязным. Обнаружить такой интерес — подобно погибели и невозможному позору… И все же Дик готов был рискнуть, чтобы перестать блуждать в потёмках, болезненно натыкаясь на догадки и ранясь о бесчисленные слухи, что ходили об Алве по столице. Это было важно. Ричард понял это еще в Кагете. С момента сражения под Дарамой юношу не оставляло сладкое томление, поднимающееся из глубин всякий раз, стоило Ричарду лишь вспомнить о Рокэ — веселом, бесстрашном, бешеном, с испачканным гарью лицом, нежно перебирающим слипшиеся волосы своего оруженосца. В дверь постучали. — Дор Рикардо, — прохрипел из-за двери голос Суавеса, — соберано просил передать вам, что ожидает вас в столовой к ужину. Дик вздрогнул и смог ответить лишь через несколько мгновений, с трудом успокаиваясь. — Благодарю вас, — собственный голос предательски дрожал, а ещё от открывшихся перспектив, смешанных с осознанием собственного бесчестия и порочности, у Ричарда закружилась голова. Руки задрожали… В таком виде показаться на глаза Ворону было просто невозможно, тем более что сейчас у Дика не получилось бы проглотить ни кусочка. Это непременно вызвало бы у Рокэ если не вопросы, то подозрения. А потому… — однако прошу передать монсеньору, что я имел неосторожность поужинать по дороге домой, а стало быть, не голоден. Только так… За дверью хмыкнули. Живот подвело голодной судорогой: приготовленный добрейшей Кончитой шоколад остался почти нетронутым, так же как восхитительный ломоть хлеба, отрезанный для Ричарда кухаркой. Но по-другому Ричард поступить не мог. — Не голоден… — прошептал он, вслушиваясь в удаляющиеся шаги Хуана, — будем надеяться, что до завтрака эта напасть отступит и аппетит вернется.