Лунный жемчуг

ГЛАВА ШЕСТАЯ: Безумный танец Смерти

      Когда пришёл адвокат, я сидела в своём кабинете, схватившись за голову. Это было отвратительно, я помнила лицо Того-Кого-Нельзя-Называть, его гримасу презрения и отвращения, и как он растворился в воздухе. Побитые стёкла Министерства. Чёртовых деток, что искали пророчество и подвергали себя ужасной опасности, глупых студентов, считающих, что смогут одолеть приспешников Лорда. Вытянутый рот Фаджа, его бледность. И множество магов, стоящих в Главном Зале, дрожащих от бесконечного страха перед человеком, таким же, как и они.       В моём теле словно запустились обратные процессы. Теперь мне не было страшно, просто потому что поняла — отступать поздно.       Я столько лет грезила об одном имени, но не думала о том, что отдал приказ именно Лорд, горе затуманило разум. Что это ему я должна вспороть брюхо и вытащить все органы, упиваясь мерзкой алой кровью. Что его голову я обязана опустить в котёл с кипящей кислотой. Что его пальцы я должна отрубать один за одним, смотря как он кричит и извивается от боли. Что его глаза я обязана выколоть, безумно хохоча.       Доброта и сострадание? Хочется засмеяться в голос, откинувшись на спинку кресла. Их нет для него. Лишь жалость и долгие мучения.       Картонное желание быть примерной девочкой пропадает, когда ты знаешь о тех страданиях, когда ты чувствуешь их на собственной шкуре.       Я была в Ордене не из-за идеи. А из-за треклятой возможности воплотить в жизнь свою изощренную месть. Здравствуй, Сатана, я знаю, что не попаду в Рай, но и в Аду буду чувствовать упоение, ибо то, ради чего существовала, будет исполнено.       Было наивно полагать, что в этом безумии мне не удастся прогнить. В чём я там уверяла себя? В знании имени и успокоении? О, я сделаю и с этим человеком то же самое, положив на алтарь свою невинность в действиях, но не в мыслях.       Добрая, любящая людей? Мне не дано любить всех, мне не дано быть чистой. Да и я не желаю быть такой в отношении некоторых существ. Противно, омерзительно мне должно быть от самой себя. Но я этого совершенно не ощущаю.       И именно за это я не могу себя простить, не могу себя принять. Это неправильно так думать, мерзко, отвратительно. Нужно бороться с этими порочными желаниями. Нужно.       Но эта боль в груди растекается по венам, сосудам и капиллярам. Того, кто был мне так дорог, тоже отняли у меня. Отчаяние хлещет по ребрам своей плетью с широкими, острыми, как игла, шипами, заставляя меня дрожать и поднимать голову к небу, его вышине, прикусывая розовую губу до крови.       И сейчас, сидя посреди разгромленного кабинета, в слезах, на холодном полу, мне кажется, что я действительно достойна самых жестоких расправ. Господь, верно, и вправду наказал меня за порочные мысли и желания.       Дом, домовик, галеоны? Мне это не нужно к треклятому дракклу. Мне нужны тепло и любовь маленькой, но бесконечно яркой звезды. Нужна улыбка и мягкое касание того, кому я отдала свою душу.       Мне хочется кричать, но вместо этого я лишь судорожно хватаю воздух ртом, как рыба, лишенная возможности дышать, небрежно выброшенная на берег.       Такое горькое ощущение, терпкое, я в нём буквально тону, опускаясь на самое дно тёмных вод, к тем самым русалкам. Говорят, безнадёжно несчастные люди могут стать магическими существами, и если это так, это правда, то я и вправду слышу песню прекрасных девушек в своей голове, зовущих в своё царство.       Люди часто говорят, что они разбиты после потерь. Но мои чувства шептали мне о том, будто моё тело кремировали, а душу — спустили в Ад, туда, где вечные мучения. Я уже чувствую слабые отголоски пламени на своих кончиках пальцев.       Музыка, что раньше всегда играла где-то в глубине, затихла. Слёзы высохли. Руки перестали дрожать, челюсти — стучать. Марионетка на чёрных нитях сломалась, а кукловод стоит и мерзко хохочет над ней.

***

— Ты должен подчиняться не только мне, Кричер, но и крестнику бывшего Хозяина. Это… моё повеление.       Домовик дрожал от немой злобы, смотря в мои глаза. Я готова поклясться, что он ненавидит меня, презирает. Но только из-за Обета, данного Сириусу, не посмеет наброситься на меня, исцарапывая лицо.       Сжимает маленькие морщинистые ладошки в кулаки и медленно кивает. — Можешь идти, — сразу же исчезает, и вазы на тумбах начинают быстро покачиваться, чуть ли не падая и разбиваясь.       По дому не ощущается утраты хозяина. Даже по Гобелену, где его портрет выжжен, это незаметно. Глупые люди говорят, что вещи должны помнить, кто их касался. Горько улыбаюсь, нежно проводя по спинке любимого кресла Блэка. Это не так. Люди помнят и поэтому начинают видеть в предметах тех, кого потеряли.       Хлопок новой трансгрессии заставляет меня вздрогнуть. Стою рядом с дверью помещения и не решаюсь выйти в коридор, просто потому что раньше Сириус встречал гостей, подбадривал их и улыбался. А теперь его тело мы даже не можем положить в землю.       Открываю её и глубоко вдыхаю, после сглатывая. Вижу Гарри, Дамблдора, Снейпа и Аластора. Протягиваю руки к мальчику, приподнимая уголки губ, так надеясь заключить его в свои объятия. Так, как это делал Блэк. — Ну же, давай, иди, — подтолкнул его Грюм рукой, тогда как мальчик нерешительно смотрел на него.       Сжимаю худые плечи, хватаюсь за них, как за спасательный круг, как утопающий за соломинку. Дрожу, будто действительно обнимаю Блэка. Жмурюсь, боясь, что снова начну плакать, что снова не выдержу и оборву свои же нити от спины.       Не было «дыры в сердце», напротив, это самое сердце билось, грозясь сломать все рёбра, вспороть грудь, напоминая о том, что ничего уже нельзя изменить, что потеряно то, что заставляло его делать ровный, мягкий ритм.

***

      Смотреть на палочку Сириуса, сжимать её в своих руках, чуть ли не ломая пополам, до беления костяшек, до гулкого стука сердца просто отвратительно, мерзко, чуждо.       Мне хотелось швырнуть её в дальний угол комнаты. — Зачем Вы дали мне её? Хотели причинить снова боль? У Вас это отлично получилось, Северус, — дрожащими ладонями кладу волшебное древко на стол, едва ли не падая на пол, чувствуя знакомую вязкость.       Мужчина приподнял голову и посмотрел на меня будто свысока. Плевать на его гордость, плевать на него всего. — Вы слишком высокого мнения о себе. Мне не хотелось причинять Вам что-либо, — меня начинает колотить ещё больше, теперь мне хочется ударить его, встряхнуть за грудки и закричать: «Что ты делаешь, сукин сын, со своей жизнью? Прекрати издеваться над другими, самоутверждаясь!» — По обычаям Магического мира один из помолвленных магов должен забрать палочку другого после смерти и хранить её до тех пор пока не найдёт себе снова пару. Жаль, что Вы не знали об этом.       Насмешливо ухмыляется. Мстит. А мне хочется выцарапать ему глаза, упиваясь чужой болью. И я не выдерживаю, просто подхожу ближе, сжимая руки в кулаки, практически шиплю ему в лицо: — Ты прекрасно знаешь почему я многого не знаю о Магическом мире. Один из твоих дружков постарался, — этот неожиданный переход на неофициальное обращение я сделала впервые, послав к чёрту все свои правила.       В последнее время меня было легко вывести из себя. В Министерстве Уизли много получал от меня выговоров, а Ищейки — криков. В Отделе кипела работа, а я её «помешивала», основываясь на своих ощущениях.       Если раньше на насмешки Снейпа, этого угрюмого мерзкого человека, я почти не обращала внимания, то сейчас буквально взрывалась из-за каждого неподобающего слова.       Зельевар внимательно посмотрел на меня, сузив глаза.       Во мне бушевали волны. Я знала, что сейчас очень-очень слабая, именно поэтому и злилась. Эта слабость пускает глубокие корни в моём теле, как сорняки в затхлой земле.       Снейп так спокоен, ведь ему не больно, не горько, он не страдает. А я? Мне даже трудно дышать. Я завидовала, потому что сейчас он был сильнее меня. Я понимала это и пыталась закрыться от шипов сарказма своими дурным порывами, на самом деле стараясь не захлебнуться собственной кровью.       По щеке катится горячая слеза. В отвращении к самой себе стираю её с лица и выхожу из помещения, задев мужчину.       Если бы была в городе, который захватили террористы, я бы не стала бежать, я бы позволила себе сгореть в том самом белом доме, который стал для меня чужд после смерти того, кто со мной делил его.

***

      Я стояла на скале, обхватив своё тело руками, смотря на бушующее море. Шторм потоплял корабли, что были в далеке. Молнии с нечеловеческой силой ударяли в воду, вспенивая её. — Почему Господь оставил своих детей, Альбус? — вырывается у меня. Вместо кораблей я представила Род человеческий, а вместо воды — терпкие грехи.       Старик наложил Чары, и теперь магический купол закрывал нас от каплей ожесточённого дождя. А мне бы хотелось сейчас чувствовать холодную жидкость на горячей коже. — Много лет назад Первые люди совершили преступление против него, встав на сторону Падшего Ангела. И Бог посчитал, что человеческий Род должен сам сделать свой выбор. Ведь если бы он уничтожил того ангела, то и неверные, нелюбящие, злые люди тоже были бы с ним, потому что им и не с кем более быть, — просто ответил Дамблдор, стоя недалеко от меня, держа руки за спиной, смотря на меня, как на собственное дитя.       Отворачиваюсь от него, немного наклоняя голову к шее. — А ему… больно за нас? — на этот раз не оборачиваюсь, чуть жмурюсь, боясь получить не тот ответ, который хотелось бы. Ладони ужасно потеют. — В Библии сказано, что когда его служитель испытывает горе от насмешек или потерь, то ощущения Господа схожи с нашими, если бы в глаз воткнули сразу несколько игл, — кладёт мне на плечо свою руку, и я будто сразу начинаю чувствовать спокойную силу, исходящую от этого человека.       Киваю и приподнимаю уголки губ. Мне так не хватает этой самой силы, что я в отчаянии начинаю обвинять Бога в том, что он забыл обо мне. Как же это глупо.       Дамблдор попросил меня поговорить с ним. Мы трансгрессировали в это место по его просьбе, и я, кажется, начала понимать почему именно сюда. — Люди думают, будто боль это слабость. Но это не правда. Уметь чувствовать других людей, переживать то, что нужно в данный момент, не пропуская ничего через призму холода, — сила, огромная сила. А те, кто, как они считают, имеют преимущество, похожи на капитанов этих кораблей. Они самонадеяны. Вышли в открытое море при такой ужасной погоде. Они считают, что смогут пережить трудности, не чувствуя таких уж бурных эмоций. И что в итоге? Они утонули в этих чувствах, не успев переждать, когда сердце хоть немного успокоится, — старик протянул руку к огромным строениям, которые сейчас превратились в куски дерева, говоря дрожащими горестным голосом. Ему было жаль этих людей.       А я поворачиваю голову вбок. Столько морщин на лице, столько страданий, переживаний и боли. Но сердце этого человека большое и такое тёплое, что я наконец понимаю сквозь слёзы — эти ощущения закалили его, сделали сильнее. Он переждал все свои ужасные штормы и вышел в уже спокойную гавань своей Души, чувствуя тот самый покой. — Гордость это не достоинство, как и обманчивая сила. Ну, а тот, кто думает, что стоит — берегись, чтобы не упасть, — вздыхает и чуть прикрывает глаза. — Запомни мои слова, Фибиан.       Проливной дождь кончился не так уж и быстро. Но вслед за ним и порывы сильного ветра, волнения волн.       Теперь вода тихо делала прилив, моча ранее сухие камни снова, относя на берег мелкие деревянные щепки.       Тучи стали светлее, и ни одной молнии уже не виделось в небесах.

***

      Лифт немного трясся. Я схватилась за немалую ручку, чуть не ударившись бедром о стенку маленькой «будки».       Некоторые Ищейки смогли схватить одного обскура, положив на это три магических жизни, три семьи, теперь лишённых своих любимых, получивших пули в грудь.       У меня болело всё тело, буквально пронизывая мозг этой же болью и отвратным чувством несправедливости. Этого не должно было произойти. Войны вообще не должно быть. Но люди слишком… самонадеяны.       В этот раз мне пришлось спуститься в Особый Отдел, к нему есть доступ всего у десяти человек во всей Магической Англии.       Что-то вроде темницы в здании Министерства с самыми ужасными условиями для отвратных, мерзких существ. Их держать даже в Азкабане слишком опасно.       Здесь почти всегда было темно и душно. Несколько самых лучших авроров в синих мантиях со знаком Министерства стояли посуточно по обе стороны от дверей в камеры заключённых, на которых Поцелуй, самое страшное наказание, не действует. В одной из них и был пойманный жестокий обскур.       Ступая по камню, покрытому мхом и плесенью, я пыталась сдержать рвотные позывы.       Жирные грязные крысы пробегали чуть ли не ежеминутно, отвратительно виляя своими треклятыми розовыми скользкими хвостами.       В конце концов, так государство мучило тех, кто должен был мучиться за свои грехи. Но у меня всегда было дурное чувство — вряд ли Бог вообще одобряет людской суд.       Фадж был рядом с чужой дверью. Он коснулся палочкой после моего прихода стены, открыв вид на внутреннюю часть помещения.       Девочка лет девяти с безумным взглядом смотрела на нас, расцарапывая своё же лицо, мерзко улыбаясь. На её теле были какие-то язвы и множество синяков, кровоподтёков.       Все стены были исколоты и окровавлены. Она, словно дикий зверь, взбиралась на барьер, пытаясь обрести свободу, показывая нам зубы в багряной жидкости. Чувствует, хоть и не видит, чужих существ.       Мне было горько видеть, что делает с человеком жестокость и желание возвыситься. Впервые у меня болела душа. Это была не жалость, а искреннее сострадание.       Сглатываю, и впервые я посчитала, что не нужно прогонять эти правильные ощущения. Что именно благодаря им я не стану такой, как эта девочка, как тот Пожиратель, как Тёмный Лорд.