Лунный жемчуг

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: Висельник и жертва

      Кикимер подал мне полевые цветы, склонив голову и опустив свои старые уши.       Громко выдохнув, беру их в свои руки и смотрю на белые бутоны. Затем кладу около маленького саженца дуба.       Эльф не был глупым существом. Он знал, почему Сириус полтора месяца назад посадил это крохотное растение, вырыв глубокую яму под ним, положив туда голубую коробку. Кричер понимал, почему я так часто приходила сюда с опущенной головой и сгорбленной спиной, опускаясь на колени и не боясь дотрагиваться холодными губами земли.       Мы хотели назвать её Андромедой в честь кузины Сириуса, которая тоже пошла против семьи и показала всем родственничкам, помешанным на чистоте крови и обожествлении самих себя, что все их неправильные взгляды на жизнь — пыль, не иначе.       Она вышла замуж за магглорождённого с гордо поднятой головой.       Второе имя было бы точно таким же, как и у моей матери. Элли. Нежно, ласково я бы попросила её подойти ко мне и поцеловала бы в макушку, обнимая крепко-крепко.       Но… не всем мечтам дано жить. — Кричеру жаль не появившуюся дочь хозяев, — сказал эльф и подошёл ближе к спрятанной ото всех могилке мелкими-мелкими шажками, пока я дрожащими руками присыпала к тонкому стволу ещё больше чёрной влажной земли.       Язвы внутри снова заныли. Словно я опять вернулась в туалетную комнату на втором этаже, где вся белая ванная была в моей крови. Неприятно сразу стало, душно, больно, вязко.       Мне не хотелось вспоминать это.       Слышу хлопок трансгрессии и оборачиваюсь. На той стороне улицы вижу Снейпа, стремительно идущего к моему дому, к другому входу. Эльф начинает причитать, но, посмотрев на меня, почти сразу исчезает. Вероятно, хочет «любезно» встретить гостя.       Отряхиваю грязные ладони о фартук и, глубоко вдыхая, стирая рукавами неприятные слёзы, иду через весь дом к главной входной двери. — Пока хозяйка не вернётся, Кикимер не пропустит отвратительную полукровку! — скользко говорил домовик, не открывая полностью проход. Снова увидев меня, он весь сморщился от некого подобия разочарования, низко опустил голову в знак почтения и наконец открыл дверь.       Снейп был без мантии. Высокий, я сейчас только заметила, что ему приходилось ещё больше сутулиться, чтобы не задевать головой низкие потолки поместья Блэков.       Я знала, что выглядела сейчас не лучше его внешне. Но в тоже время получала удовольствие от того, что могу растворяться в своей боли при тех людях, которых знаю. Я была бледной и практически безжизненной, являлась как бы воплощением страданий, безудержного горя и вечной тоски в человеческом обличии.       Доверяла ли я Северусу Снейпу? Знала, что нет. Потому что доверия к тем, у кого на предплечье есть Метка, у меня никогда не было.       Любила ли так, как говорила, как человека, на самом деле? Это… был ужасный для меня вопрос. Просто потому что я боялась на него ответить в полной мере. Мне казалось, что мы все должны понимать людей. Но разве понимание является проявлением той самой любви?       Не знаю.       Мне было не по себе, потому что перед глазами стали проноситься славные моменты. Зельевар во многом помогал мне, несколько раз спасал жизнь, не требуя ничего взамен. Он стерпел мои обидные слова и те минуты, когда я выставляла нашу любовь с Сириусом напоказ. За все годы этот человек позволил себе упрекнуть меня только один раз.       Я не говорю, что Снейп идеален и подобен божьему ангелу в сравнении со мной. Нет. В нём ужасно много недостатков. Но дело в том, что будь я на его месте, вела бы себя совершенно по-другому, абсолютно неправильно, поддаваясь своим мерзким порывам.       Дамблдор говорил, что лучше переждать шторм своих чувств. Но, возможно, это и не всегда бывает верным решением. Иногда у нас нет ни времени, ни возможностей переждать, и поэтому приходится выходить в открытое море, зажмурившись, спрятав свои неприятные ощущения и прося команду двигаться лишь вперёд. — Дамблдор просил передать вам это, — сказал мужчина, протягивая запечатанный белый конверт с моим именем, написанным от руки.       Киваю и тихо благодарю, кладя вещь в карман немного испачканного фартука. Снейп уже поворачивается к двери, чтобы уйти, а мне вдруг хочется сказать ему что-то очень важное. И теперь я внутренне борюсь с острым желанием промолчать. — Я никогда не смеялась наш вашими чувствами. — он вздрогнул всем телом, едва коснувшись круглой ручки, — И если моё поведение было таким двусмысленным, то мне очень жаль. Знаете, Северус, то, что заставляет жить, идти дальше, и есть любовь, за которую не стоит винить кого-либо: ни Бога, ни другого человека. Я искренне сожалею, что не понимала этого раньше.       Моё тело всё дрожало. Наверное, только сейчас я получила ответ на тот вопрос. Да, я любила, как человека, этого мужчину, хоть и боялась признаться в этом самой себе. Мне казалось, это неправильно — испытывать сострадание к Пожирателю смерти. Глупое суждение.       Оборачивается. Смотрит на меня долго-долго, ничего не говорит, а потом немного прикрывает глаза и слабо улыбается. Этот жест был для меня совершенно не странным, просто немного непривычным. И я поняла, что эти слова были нужны зельевару, что он ждал их. — До встречи, Фибиан, — Снейп впервые сказал что-то именно так мягко.       Я приподняла уголки губ, сжимая одну ладонь в другой. Всё же… понимание и есть проявление любви.

***

      В моей квартире было пыльно. Я давно здесь не была из-за всех случившихся обстоятельств. Хмурюсь, затем немного хрипло кашляю и взмахиваю палочкой.       Совсем скоро становится чисто, и я облегчённо выдыхаю, чуть приподнимая уголки губ. Как и раньше, когда я кропотливо протирала пыль маггловским способом. Сейчас слишком устала для этого, да и не было желания.       Я не забрала примерно третью часть своих вещей: некоторую мебель, одежду. Думаю, квартиру стоит продать. Одна девушка в Отделе уже спрашивала про неё — раньше мы часто встречались в метро, а потом я сказала, что переехала в другой дом. Она милая особа, даже немного наивная.       Маленький и совсем неуютный коридор. Мне он всегда не нравился. Чужой, отталкивающий, заставляющий себя чувствовать настолько подавленным, что невольно весь ссутуливаешься.       Но, возможно, такие у меня были ощущения лишь из-за того, что я жила здесь одна? Понимание, что была отделена от людей, одинока, как бы давило на меня. Это правда.

***

      Мне пришлось здесь переночевать, чтобы собрать абсолютно всё и связаться по каминной сети с агентством. Всё же, лучше продать так.       Ближе к вечеру следующего дня в дверь позвонили. Я услышала знакомый голос Амбридж, уже подойдя к выходу из квартиры. Посмотрев в маггловский «глазок», я убедилась, что это была именно она. — Милая, простите, что беспокою, тем более в выходной день, но дело очень важное. Министр просил Вам передать кое-что.       Хмурюсь. Долорес была здесь несколько раз. Женщина почти всегда приходила с подобными заявлениями в своём розовом жакете. Ей я не говорила о смене места жительства. Слишком было бы странным, что ненавидящая Сириуса особа поселилась в его доме.       Сглатываю и поворачиваю ручку, чуть отступая назад, скрещивая руки на груди.       И моё сердце отчаянно застучало по рёбрам. Женщина кровожадно улыбнулась, обнажая свои жёлтые зубы.       Схватившись за ближайший стул, я направила на незнакомого человека в чужой личине волшебное древко. — Кто Вы? — впервые мой голос звучал так глухо. Просто потому что я догадывалась об истинной сущности «гостя». — А сама как думаешь? — В квартиру зашло ещё несколько человек, я узнала их.       Фенфир Сивый, сбежавший из Азкабана преступник, Пожиратель Смерти, и Дартен. Начинаю часто и прерывисто дышать. Я не смогу справиться с ними одна. Не смогу.       Образ Долорес почти сразу тает. Теперь на меня смотрит безумными глазами Беллатриса Лестрейндж, всё так же гадко ухмыляясь.       Я чувствую, как к горлу подкатывает отвращение.       Словно чёртов тягучий яд течёт по венам. Ноги подгибаются. Кожа покрывается липкой испариной. Перед глазами проносятся жестокие эмоции детства, адские воспоминания до хруста черепа, до удушья и извечная хрупкая боль.       Меня начинает трясти. Плечи ходят ходуном. Хочется опуститься на пол и закричать, что есть сил, прикрыв уши руками.       Они пришли не чтобы выпытать информацию — вижу по самодовольным глазам Дантена. Просто нужно убрать из Министерства того, кто хоть что-то понимает. Того, кто сильный. Человека, который предан не себе, но правильным идеалам. Человека, который опасен для них, просто потому что борется за свободу, получая победу с собственной кровью.       А так они и поступают — ломают по одному. Вырывают кости и ногти. Заставляют корчиться в предсмертной агонии, что рвёт на куски не только высушенную душу, но и само тело. Уж лучше Поцелуй, лучше яд. Только бы не попасться в их руки, омытые кровью невинных.       Рвусь из коридора в комнату за палочкой, бросая на пол бокал с вином. Цепляюсь за косяк, как за спасательный круг в ледяной воде, чувствуя, как резко хватают за мокрые волосы, оттягивая назад.       Сил не хватает. Это мужчина.       Падаю на пол, больно ударяясь о него макушкой — словно на скалы у того бушующего океана. Зажмуриваюсь, прикрывая лицо. По телу пробегают начальные точки невозврата, в пальцах начинает покалывать, а после — я действительно кричу, не имея возможности даже вдохнуть столь желанного воздуха, пропитанного восхищением от причинения страданий другим.       Боль от заклинания, боль от понимания, от воспоминаний — всё отдавалось кипящей кровью, лавой, в будто маленьких-маленьких вечно лопающихся венках.       Варево отрицания, шёпот у самых губ.       Дрожь.       Импульсы.       Судорожные хрипы, стоны, лихорадочно вездесущие руки, кончики ногтей, которые впивались в пол из последних сил.       Грудь то поднимается в конвульсиях, то опускается. Тело бьётся в припадках боли, до ушей доносится слабый женский безумный смех.       Мне хочется вырвать. Мерзкая масса подкатывает к горлу. Жар поднимается из глубин всего саднящего тела, когда холодный предмет оказывается у щеки.       Новый стон, крик, хрип — уже даже не важно что именно.       Надрез на мягкой скуле. Огромный: от самого глаза до кончика подбородка.       Сжимая руки в кулаки, извиваясь, будто уж, желая стряхнуть с себя алую кровь. — Тише, тише, крошка. Это только начало, прибереги свои драгоценные силы, — мягкий голос заставляет сжать губы в одну напряжённую, как струна, линию и замолчать, лишь дергаясь, как при эпилептическом приступе.       Я отчаянно понимала, что не могу ничего сделать, что слаба и бессильна. И это отдавалось жутким топотом неродившихся детей, смехом покойных родителей и конвульсиями выпотрошенных Обскурами тел в голове, под самым медленно трескающимся черепом.       Крики не молили о пощаде. Тело не просило перестать это мучение, которое вытаскивало из сердца всё самое отвратное.       Расплывчатый образ Дартена заставляет меня громко выдохнуть. Прилив негативных эмоций будто поставил на ноги, и я почти неслышно прошипела слабое: — Ублюдок, — он даёт пощёчину, а мне вдруг хочется жутко расхохотаться, точно как Лестрейндж.       Что, правда глаза колет?       По плечу водит раскалённой до красна волшебной палочкой. Выжигает мерзкое клеймо. А мне лишь остаётся плакать, сжимая челюсти, едва ли вдыхая.       Слёзы, смешанные с кровью, были мерзкими на вкус. Но они появлялись и от безысходности, и от жалости к самой себе.       Просто потому что знаю, что и как они напишут на коже. «Грязнокровка» ещё покажется лёгким паром или детским мыльным пузырём. — Интересно, сколько ещё продержишься? — прошептал в самое ухо, мягко заправив прядь волос.       Рука поднимается к его горлу, пальцы напрягаются, но я не могу, не могу дальше пошевелить конечностью. Стон вырывается изо рта вместе с хриплым кашлем.       Мне хотелось забыться, хотелось перестать чувствовать всё это, хотелось… умереть. До того было душно, до того всё внутри сжималось, что, казалось, не было смысла идти дальше. Не было.       Никто бы не пришёл. Я и это понимала. Просто потому что каждый сам должен выплывать из своего болота. Каждый должен сам тащить свой крест.       Я вдруг почувствовала нежное прикосновение к голове и резко открыла глаза. Мне снова стало страшно. — Ты такая жалкая, Бонаккорт. Мне даже противно. Я думал, ты сильнее, — Дартен смотрит в мои глаза очень внимательно, щурится даже.       А потом Беллатриса снова проводит лезвием по телу, проливая кровь. Мою кровь. Уже даже не нужно было кричать, чтобы развеселить её.       Рука дёргается. Внутри всё начинает пылать, сжигая сердце без остатка.       Не помню, как палочка оказалась в моей руке, но хорошо вижу, как глаза этого мерзкого животного наливаются страхом. Просто потому что волшебное острое древко протыкает ему шею, а вместе с ней — и артерию.       Когда-нибудь видели человека за секунды до смерти? В его глазах можно услышать немой крик, если самой позволить себе замолчать на несколько мгновений.       Кровь попадает мне на лицо, и я жмурюсь в чувстве всепоглощающего отвращения, уже давно держа в дрожащей руке палочку, всю в этой треклятой жидкости, которая стекает теперь и по пальцам, липнет к коже.       У меня нет сил подняться. Нет. Но приходится черпать их из воспоминаний, из боли, ненависти, любви, чужих взглядов. Приходится.       Лестрейндж улыбается, довольно дыша воздухом с этим металлическим привкусом, не давая одной рукой пройти второму Пожирателю, останавливая его.       Она ждёт.       Ждёт, когда я наброшусь на неё первой, чтобы показать, как много бывает порока в том, что светло.       Но мне не нужно оспаривать всё это. Не было смысла.       Заклинания, одно за другим, заставляли меня отступать, с болью опираясь на пострадавшую ногу, всё продолжая ставить хрупкие магические щиты, пытаясь не смотреть на ещё тёплое тело бывшего коллеги. — Хорошая попытка, — говорит женщина и скалится снова, когда мне пришлось отразить одно из Непростительных.       Много-много лет я знала, что всё когда-нибудь повторится. Что я не смогу избежать участи убийцы, а Пожиратели — заявятся в мой дом с намерением стереть с лица Земли.       Сглатывая и понимая, что другого выбора у меня нет, насылаю сразу несколько проклятий на Сивого, а после — Адское пламя на обоих.       Женщина смеётся, будто действительно понимая этот замкнутый круг повторений. Её силуэт быстро закрывают всполохи огня, ведь весь дом именно благодаря тому, что оба тёмных мага сами развили заклятие, горит.       Дрожащими руками закрываю рот, чтобы не задохнуться дымом. В голове стоит гул, она вся тяжелеет и будто наливается свинцом. Пламя быстро добирается до крыши, и время неумолимо иссякает.       Жарко. Пот капает на пол.       Смотрю на палочку в багряных ладонях. Мне не страшно расщепление при этих ранах, выживу, пусть и с огромными шрамами.       Плевать.       Но уже в последнее мгновение предвкушаемой свободы чувствую резкую боль в районе спины и живота. Опускаю голову и вижу среди клочков пепла кончик металла, который выходил из моего же тела. А лишь потом чувствую холодную руку на шее. — Все вы умираете. Так или иначе, — Белла шипит это в самое ухо и вынимает огромный кинжал, заставляя хрипло выдохнуть и свалиться на колени, всё же успев трансгрессировать.

***

      Я задыхалась вместе с короткими всхлипами и помутнениями рассудка, едва ли волоча тело по улице, опираясь о стены тёмных домов, стараясь не обращать внимания на липкость пальцев. Всё саднит. Взгляд застилает дымка.       Палочка сломалась при перемещении. Раны же — ещё больше стали кровоточить.       Не в силах идти дальше, сваливаюсь на землю, всё продолжая зажимать сильное повреждение одной рукой.       Перед глазами плясали жёлтые круги. Всё лицо в мерзкой жидкости. Мне хочется содрать с себя кожу, чтобы наконец перестать чувствовать это.       — Детка, ты замёрзнешь в одной кофточке. Не будь так беспечна.       Голос отца будто отрезвляет, и я открываю глаза, снова пытаясь встать. Слабость огромными клешнями тащит в свои нежные объятия, царапая лицо. Галлюцинации же нервно поддакивают ей, вызывая табун мурашек по коже.       Завтра Магическая Британия будет хоронить Помощницу Министра. Завтра моё тело будет лежать в могиле.       Но мне не хочется, чтобы это завтра наступало.       До хрипа, до жуткой боли.       До… самой смерти.

***

      Человек — мерзкое существо по своей натуре. Цепляется за жизнь любыми способами. Всегда и всюду.       Бледное лицо Дартена не оставляло меня, оно снова и снова появлялось в моих мыслях. Как и языки пламени, кудрявые пряди Беллатрисы и волчьи глаза Сивого.       Я продолжала жмуриться и мотать головой, пытаясь избавиться от этих мерзких наваждений.       На улицах никого не было. Глухая ночь.       Каждый шаг отдавался болью, адской агонией. Как символично то, что на мне белое платье. Как отвратительно то, что на руках бесконечные символы порока.       Скулю. Тихо-тихо, продолжая плакать. Просто потому что нет сил. Есть цель, она так близко! А разум помутняется, вытаскивая лишь картинки из прошлого.       — Идём домой, Фибс. Мама будет волноваться.       Мне так хорошо здесь, около озера. Дождь мелко капает, попадая на мои волосы, создавая странную корону на макушке. Серые тучи плывут, плывут… Как дни, как моменты, как вся наша жизнь. — Ещё немного, прошу!

***

      В доме были слышны разговоры. Но мало что я сама понимала.       Всё будто и вправду шло ко дну.       Утопало.       В вакууме. Перед глазами плыло. Под черепом чувствовались крики. Я ощущала жар такой, будто ступала по седьмому кругу Ада, не переставая морщиться и чувствовать влагу на щеках.       Хотелось кричать.       От боли.       Внутри и снаружи.       Я прошла всего лишь несколько сотен метров. От одного тёмного закоулка к Блэковской гостиной. А дышать было просто невыносимо.       Алые капли капали на бежевый ковёр, окрашивая его в странный, совсем неправильный цвет.       Дёргаю ручку двери с третьей попытки, делаю ещё один шаг. Вместо лиц вижу какие-то размытые пятна. Много чёрного и синего.       Ноги подкашиваются. И я теряю дрожащее равновесие.       Силы. Кто их мне дал? Кто?! Но, впрочем, это уже и не было важным.       Да, знаю, что сейчас избавлюсь от боли, но мне всё ещё страшно.       Ведь все боятся смерти, правда?