Лунный жемчуг

ГЛАВА ВОСЬМАЯ: Лекарство

      Первое пробуждение было мерзким. Жар будто колол кожу мелкими иголочками: долго и со вкусом, словно смакуя.       Во рту же было сухо. Я не могла говорить, совершенно. Двигаться было больно. А ещё — просто омерзительно.       Видела слабо: очень размыто и неясно. Впрочем, как и слышала — будто была под каким-то огромным маггловским куполом.       У меня получилось только ухватить кого-то за чёрное пятно так, будто этот человек — последнее, что у меня осталось. И сжимала изо всех сил, которые только могли быть у несостоявшейся покойницы.       Задыхалась и хрипела.       Человек в ответ подошёл очень близко и начал что-то быстро шептать. Затем — положил дрожащие большие ладони на мои холодные щёки и нежно поцеловал своими сухими губами в лоб.

* * *

      В следующий раз не было так больно.       Лишь в висках бешено стучал пульс.       И холодно, было так холодно.       Когда же на стул легонечко присел Сириус, бледный, как поганка, в своём красивом, измаранном кровью камзоле, и весело спросил об Андромеде, ужас пробрал меня до костей. — Как там моя доченька, Фибс? Как ты сама? — всё повторял он.       Я хрипло закричала на весь дом, внезапно избавившись от грязной немоты, отчаянно пытаясь оттолкнуть руки улыбающегося покойника. С силой и хрипами стараясь уверить саму себя, что этот человек просто не может сидеть в моей комнате, что это сон — страшный и мерзкий кошмар, нескончаемый и наполненный лишь болью.       Человеку же, который меня лечил, я медленно рассказывала об ужасном видении и всё спрашивала о Блэке и дочери, всё удостоверялась в том, что они мертвы, а увиденное мною — лишь глупость затуманенного болезнью рассудка.       А он, — знала, что это мужчина, к нему кто-то однажды обратился, и я догадалась, — слушал и слушал, медленно кивая, успокаивая тем самым и щуря свои чёрные-чёрные глаза.       Молли кормила меня, подносила ложку с куриным супом к моим потрескавшимся губам… Её узнать было легко, только этот голос да румянец на щеках — вот и вся миссис Уизли в одном красивейшие солнечном пятнышке.       Я так любила её, так любила, что сразу всё вспомнила о ней. Спешила что-то сказать ей, превозмогая боль, но она, к сожалению, не слышала: мой голос был очень тихим.       Но я всё же спешила, спешила быть любимой и снова отчаянно любить.

* * *

      Лихорадка была болезненной. Всё время то холод, то жар не покидали меня, уничтожая, разрушая хрупкое тело. Мокрые от пота волосы постоянно неприятно липли ко лбу. А те моменты, когда мысли становились чёткими, были крайне редкими.       Но всё же я узнала человека, который обо мне заботился, спустя много-много пробуждений.       Снейп.       Он был тихим и почти ничего не говорил; его руки только порхали и порхали, словно белые бабочки, надо мной, вытирая чуткими пальцами очередную мазь в кожу или аккуратно зашивая мои шрамы волшебными нитями, что искрились в лучах догорающего Солнца.       Иногда приходил и Ремус, но чаще — Снейп.       Мне даже захотелось как-то раз почувствовать тепло мозолистой ладони учителя в своей, прохладной и мокрой, когда он, такой уставший и измождённый, снова присел на самый краешек моей узкой аскетичной кровати.       Приложив усилия, мне удалось сделать задуманное и посмотреть на скрючившегося мужчину более или менее осмысленным взглядом после долгих часов бреда.       Он так и глядел на меня, чуть дыша, судорожно поглаживая каждый пальчик моей руки, что была вся в некрасивых ранах. А я вдруг и подумала о том, что зельевар, на самом деле, не так уж и непривлекателен: заправленные за уши длинные пряди чёрных волос, тонкие сухие — я помнила это — губы и глаза, смотрящие с болью и… любовью.       Мне стало стыдно. И почему-то очень-очень больно.       У Люпина же были красные глаза. Он часто говорил о том, как счастлив с Тонкс, как она весела и мила, как важна для него. А потом — обнимал меня и гладил по голове, шепча какие-то глупости, связанные с моей болезнью, шутил, пытался улыбаться, но никогда у него не получалось делать это искренне.       Я гладила его спину, и мне казалось, что в этот момент мы утешаем друг друга оба, а не только он — меня.       Оборотень осунулся. Сильно. Теперь его шрамы пугали и устрашали.       О войне он не говорил. О Сириусе — тоже.       В один из вечеров, после принятия жаропонижающего, Ремус привёл Гарри. Я… была совсем плоха, как сказал бы Альбус. Но всё равно понимала, почему Люпин это сделал: мальчику нужно было проститься с невестой своего покойного крёстного.       Поттер был бледен и напуган, но хватался за протянутые мною руки, как за что-то неимоверно ценное. Он целовал их в знак уважения, как это было принято, и долго смотрел на меня.       Мне было тяжело говорить, а потому молчал и он, чувствуя, что в этой комнате так принято в большинстве случаев.       Он не плакал, но был очень близок к этому.       Гарри был молод, и мне не хотелось, чтобы он грустил и терял кого-нибудь ещё в своей жизни ещё. Не хотелось. — Я вас не забуду, мисс Фибиан. Никогда, — севшим голосом сказал он мне тогда, оборачивалась, будучи уже у белой двери, заставив меня небрежно вздрогнуть от этих слов и снова вспомнить Блэка: он говорил подобным образом в такие моменты — всегда быстро и надрывно.

* * *

      Снейп пришёл с Альбусом. До них тоже кто-то приходил, но я спала, а после пробуждения — меня снова охватил жар.       Старик не был многословен, только печально улыбался и держал меня за руку. Не знаю, что бы я говорила на его месте, не знаю. Но, наверное, лишь теперь мне понятно: терять близких постепенно намного сложнее, чем просто узнать об их смерти в один недобрый час.       Сжимаю старческую ладонь. Снейп говорит, что так я прошу наклониться ближе к себе. А для меня всё как в тумане: глубокий бархатный голос слышу лишь издалека. — Позаботьтесь о Гарри. Обещайте, — мой голос тихий, он прерывается.       Альбус прикрывает веки на секунду, кивает и отстраняется. А я снова слабо сжимаю его руку, и директор снова оказывается близко к моему лицу.       Я могу даже разглядеть все его морщинки, впалые и глубокие — всё его горе и всю печаль. — И о нём. О нём тоже.       Старик знает, о ком именно идёт речь. Он оборачивается на Снейпа, а затем я снова вижу цвет радужки прямо перед собой: голубой-голубой, как летнее небо. — Обещаю, — прошелестели тогда его губы.       И боль ушла. Её как будто кто-то рукой снял. Будто и не было всех этих страхов, кошмаров, ран и чужих страданий.       Не было.

* * *

      Зельевар же делал вид, что всё хорошо: как обычно обрабатывал раны и пытался избавиться от всех моих шрамов. Лекарства же по своему обыкновению, которые Снейп давал, были очень неприятными на вкус.       Я не видела волнения мужчины или его отчуждённости. Не было того ощущения, будто он всё это делал в последний раз, как это чувствовалось при встрече с Гарри или Молли.       Кажется, за это я тоже могла бы уважать Снейпа. Да, было много поступков, взглядов, которые помогали понять этого замкнутого человека и принять, простить. Но всё это было так сложно, трудно, в особенности — простить, ведь мысли постоянно возвращались к чёрной метке на его руке, злому языку и пренебрежению ко многим людям.       Внутри меня полыхал огонь обиды, который в одно мгновение я желала потушить, а в другое — уже нет.       Когда мужчина закончил то, что должен был делать, он часто задышал и совсем перестал на меня смотреть, ещё сильнее сгорбившись.       Наверное, он уязвлён: знаю, что его гордости и самолюбию нет предела. А может быть, ему просто тяжело видеть меня сейчас. Возможно, он много думал в эти дни и даже сейчас продолжает размышлять.       Я же вложила в его раскрытую ладонь, которая была совсем рядом с моей, дрожащей конечностью кольцо матери, прежде стянув эту вещицу со своего пальца.       Отдала Снейпу то, что было мне дороже всего. Как это смешно! Наверное, Сириус бы рассмеялся и вернул мне кольцо обратно, сказав, что ещё не время, и я выкарабкаюсь, а Молли — расплакалась бы. Но Снейп же совсем другой: он долго смотрел на это кольцо, низко опустив голову так, чтобы я не видела его лица. Затем он спрятал его в карман и лёг рядом со мной, на самый краешек скрипучей кровати.       За окном громыхал гром, сверкали мутные молнии. В темноте комнаты, освещаемой лишь тусклым пламенем восковых свеч, слышался вой ветра. Я вспоминала то место, в которое меня однажды привёл Дамблдор, и слабый воображаемый бриз сейчас оставлял на моей коже лишь холодные мурашки.       Учитель обнял меня своими костлявыми худыми руками лишь долгими минутами позже, совсем немного придвинувшись ближе.       Он всё ещё часто дышал. А его сердце загнанно билось, билось. Мужчина закрыл глаза и плотно сжал губы, как если бы сдерживал себя от чего-либо.       Да, Снейп не был из тех, кто расточительствует словами.       Зельевар не умел красиво говорить или искушать. Он лгал и убивал. Он был одинок и, вместе с этим, до одури ненавидел свое одиночество.       Но здесь, сейчас я не осуждала его ни за что. Не из-за недостатка сил или слепой благодарности, а потому что просто не хотела.

* * *

      Не помню, что было после. Всё превратилось в какое-то нескончаемое варево событий: кто-то приходил и уходил, Снейп что-то говорил, а после — долго молчал, Молли плакала, а затем — мягко улыбалась. Не знаю, сколько прошло дней, недель, ночей. Мне было было слишком жарко, чтобы думать об этом, а Сириус просто являлся всё чаще, медленно сводя меня с ума.       Но в одну секунду всё будто прояснилось. Предметы стали чётче, а мысли — чище. Это произошло внезапно. Меня держали за руку, это был Римус.       И сердце забилось чаще, улыбка наползла на мои губы. Мне захотелось так сильно его обнять, чтобы у него не было сил даже дышать, и жить самой ради любви, своей и чужой, ради целей, падений и восхождений.       Оборотень отпрянул от меня и теперь сам улыбнулся, так светло, как никогда ранее. Он позвал кого-то, а я потянулась всё ещё слабой рукой к его впалой скуле, мягко поглаживая её.

* * *

      В комнате было прохладно. Члены Ордена несмело, вымученно как-то приподнимали уголки губ и смотрели на меня, пока ещё бледную, но уже имевшую тягу к настоящему.       Римус почти всё время стоял рядом, впрочем, как и седовласый старик; они о чем-то тихо переговаривались       Снейп же был в стороне. Теперь его спина была так пряма, что мне казалось, будто ему в позвоночник ввинтили железный лом.       Снова чёрная мантия и высоко поднятый подбородок; пряди скрывают уши.       Сначала я не хотела звать его. Думала, что он сам сделает первый шаг. Детская собственническая обида грызла душу, что, мол, он это всё делал просто так, из-за Альбуса, а не из-за того, что я ему, мол, дорога.       Но после — вспомнила о его гордости, собственных словах, моём отношении к нему, наших характерах.       Мы были… Я была для него многим, он же для меня — почти ничем. И вместе мы не представляли из себя ни друзей, ни кого-то там ещё.       И всё же, странно осознавать такие вещи: не винишь себя, но желаешь почему-то быть ближе из-за чужих чувств. Это именно то самое «мы всегда будем в ответе за тех, кого приручили»?       Зельевар хотел подойти, но знал, что это было бы неприемлемо без моего позволения. Он смотрел и смотрел на меня, сжимая ладони в кулаки.       Мужчина ждал, и ожидание это губило его в мыслях, в его огромных чертогах разума.       Его поза и взгляд говорили об этом; он едва ли дышал. — Северус, — мой голос был теперь громче, и мужчина услышал его.       Снейп, казалось, вытянулся ещё больше и подошёл ко мне, внимательно глядя своими чёрными глазами прямо на меня: на каждую линию моего лица, каждую чёрточку.       Я сидела на кровати и не смотрела на его сухие губы или всё лицо, скрытое почти ото всех всегда маской отчуждения.       Но лишь с силой сжимала его костлявые плечи: мужчина даже наклонился ко мне сильнее, чтобы мне было легче обнимать его.       И мне казалось, что в это самое мгновение всё могло исчезнуть, а Снейп был тем, кто держал меня за шкирку, не давая захлебнуться кровью, болью и прошлым.       И снова вспоминая тот бриз; мне не хотелось отпускать зельевара, не хотелось снова просто улыбаться ему и говорить с ним о чём-то пустом.       Снейп вздрогнул, когда я тихо заправила некоторые его пряди ему за уши. Он снова нахмурился и перевёл свой глубокий взгляд на меня. А я лишь невинно приподняла уголки губ и задорно прищурила глаза, как если бы была ребёнком.       Мужчина аккуратно приставил свой лоб к моему. Он, наверное, и не слышал гомона людей, и не видел удивлённое лицо Поттера: он просто вложил в мою ладонь то самое кольцо.       Когда зельевар выпрямился, то поднёс к своему лицу ладонь и быстро стёр влагу у глаз, отвернулся и вышел тяжёлым шагом из комнаты.       Дамблдор же положил руку мне на плечо, и я приподняла голову, чтобы увидеть старика полностью.       Он не смотрел на меня и скупо не улыбался, а хмурится, будто уличая меня и Снейпа в чём-то плохом.       Ёжусь. И чувствую во взгляде старика неправильность.