Лунный жемчуг

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: Покаяние грешников

— Теперь об Андромеде знают все, верно? — голос был хриплым: я всё ещё часто кашляла после лихорадки, несмотря на лечебные зелья Снейпа.       Ремус хмурится в ответ на мой вопрос — замечаю это — но всё же продолжает придерживать меня за плечи, верно, боясь, что я могу просто не удержаться на ногах.       Мне холодно. Во дворе Блэк-хаус не всегда так, но сейчас мне кажется, что после будет именно то самое «всегда».       Потому что чувствуешь смерть, её тихий след в каждом порыве ветра, в каждом шепотке листьев.       Весь вид же моего дорогого друга говорил о том, что ему жаль: в его глазах было какое-то немое понимание и бесконечное сострадание.       Он сутул. В красивых пушистых светлых волосах заметны серебристые пятнышки — у самых висков.       Его мелкие шрамы на лице, словно паутинка, сейчас уже не так замены, как это было много лет назад, ведь… тело постепенно заживает, как, наверное, и боль — уходит.       Нужно только что-то, что смогло бы отвлечь от внутреннего горя.       Счастье, не любовь. А оно бывает таким мимолётным, что его попросту недостаточно для того, чтобы боль угасла, а не сожгла душу до тла.       Люпин тихо вздыхает, прикрывает веки, как если бы ему было стыдно за что-то. — Ты почему-то постоянно принимала профессора МакГонаггл за Сириуса. Она не хотела, чтобы всё вышло таким отвратительным образом. Она не сплетница, ты же знаешь. Но то, что произошло, уже просто, к сожалению, невозможно изменить.       Медленно киваю и перевожу взгляд на полевые цветы в неброском букетике.       Васильки. Я не чувствую запах, но красота этих фиалковых и ярко-фиолетовых тонов мне кажется почти совершенной.       Дамблдор посчитал нужным сделать надгробие: гладкий, чёрный небольшой камень с надписью:

«Андромеда Фибиан Блэк-Бонаккорт       Её душу упокоил Господь».

      Рядом уже давно был ещё один такой же «памятник». Только вот на нём было имя Бродяги, а не его нерождённой дочери. Его уже, а не нашей — я ведь жива.       Сильнее кутаюсь в большой мне по размеру моллин плащ.       Мне кажется, что нужно благодарить Бога за то, что я не с ними, с моей семьёй, как бы сильно мне того не хотелось, что я дышу этим свежим воздухом после дождя и вижу это серое-серое небо, что мне дозволено жить, а не гнить в чёрной земле.       Не знаю. Иногда я думаю, что Рая не существует. Есть просто смерть — конец всей жизни — и рождение — лишь её начало. И тогда какой смысл этой боли или надежды? Зачем мне помнить их лица, если я никогда более не увижу их, а горе может просто свести меня в эту самую общую могилу?       Сильнее сжимаю ладонь Люпина в своей и чувствую, как от этого жеста становится лучше.       Ветер словно омывает тело, делая его более чистым, будто избавляя ненадолго от грехов — до тех пор, пока сознание не станет ясным, а утренний туман — уйдёт.       Мужчина обнимает меня, и его подбородок мягко ложится на мою макушку.       Вздрагиваю, но не вырываюсь, прикусывая губу и жмурясь — так всегда любил делать Сириус. Но у Люпина ладони тёплые-тёплые, они греют и будто держат бережно-бережно моё усталое сердце.       Вздрагиваю и тихо всхлипываю. Горячие слёзы текут по щекам.       Любить кого-то — это так больно. Одно знание того, что однажды этого человека не станет, просто заставляет хрипеть от внутреннего отвратного состояния, а знание же, что просто не сможешь или не успеешь ничего сделать, медленно туманит рассудок.       Но… это чувство, несмотря на всё горе, которое оно приносит, может принести или уже принесло, является тем ощущением, без которого смысла жизни бы и не существовало.       Мы были бы просто марионетками: с огромными знаниями о Мире, но с пустотой внутри.       Дёргались бы на ниточках и не знали бы, что вовсе и не владеем собой.       Цветы и лепестки уносит один из порывов ветра.       И столб из необыкновенного, неземного цвета мгновенно взмывает в небо, словно молния, которой суждено нечто большее, чем просто вспышка среди адской чёрной бездны.

* * *

      Пальцы у Снейпа чуткие. Нет, не так… Он сам чуткий: ведь мне почти и не больно, когда он касается моего израненного тела.       На моём лице остался ровный шрам. Огромный — от подбородка до лба, едва касающийся уголка правого глаза.       Да, знаю, неуместно думать о красоте, когда осталась живой только благодаря воле Господа.       Но мне всё же неприятно даже смотреть на себя. Что уж говорить о других.       Стыда нет, только вот не хочется, чтобы кто-то видел это, касался этого.       А зельевар молчит и всё время наносит разные мази, пытаясь хоть как-то устранить этот мерзкий недостаток — моё очередное немое несовершенство.       Но человек, увы, не всесилен, а магия всё же не всегда может творить чудеса.       У Беллатрисы был особый кинжал. Ритуальный. Раны, нанесённые им, нельзя излечить с помощью волшебства.       Поэтому началась инфекция — Снейп, не имевший опыта в подобных случаях, допустил какую-то ошибку во время оперирирования, которая проявила себя уже после того, как всё начало заживать.       Он оперировал ведь без магии, потому что пришлось действовать незамедлительно — магглы бы просто не успели доехать, а волшебники бы стали задавать вопросы насчёт Блэковского дома.       Мне вообще повезло, что хотя бы один человек что-то знал о таких ранах в Ордене, да и вообще взялся за это «гнилое дело», как выразился Грюм.       Но я всё равно смотрела на зельевара, на каждую чёрточку его лица, на каждый волосок и частичку губ — и мне казалось, будто ему было сложнее всех.       Наверное, когда он понял, что из-за его незнания женщина, к которой у него «всегда были чувства» страдает, он почувствовал боль, очень сильную боль.       Или же когда видел все эти раны, сшивал сам красивую ранее кожу, мыл пальцы, что в крови той, которая дорога ему, испытывал, верно, что-то похожее на то, что испытывала я, когда адвокат сообщил мне о смерти Сириуса.       Всё же, сложно даже представить мысли Снейпа в те моменты.       Но… понимаю по его касаниям, по дорожкам слёз на его щеках в тот день, когда мне удалось вынырнуть из беспамятства, по объятиям в последний миг: ему было неимоверно сложно пережить всё это.       Ремус говорит, что когда я вошла из последних сил в гостиную, когда упала, а на моём символически белом платье стал виден багровый расширяющийся след, зельевар быстрее всех оказался рядом и склонился к груди, чтобы проверить пульс, сам весь бледный, как поганка. — Вы боялись? — Наверное, это глупый вопрос, потому что его руки вдруг дёргаются и тут же отстраняются, а сам он весь выпрямляется и разворачивает плечи, будто готовясь к удару.       Я ожидала, что он выпалит что-то вроде «Не смейте называть меня трусом!», но нет. Молчит. И смотрит только внимательно так и пристально, что у меня нутро всё сжимается, а ладонью я инстинктивно прикрываю изуродованную, мерзкую часть лица.       Он почти сразу отводит взгляд, стыдясь, — на скулах проступает румянец. — Да, — отвечает просто, и мне кажется, что его губы уже не приоткроются для новых звуков, но я сильно ошибаюсь: — Представьте, что у вас отняли смысл жить, говорить, думать, слышать; что у вас нет более ни глаз, ни пальцев, ни кожи…       Вижу, как он постепенно снова сгорбливается, как его ладони зарываются в собственные чёрные волосы.       Голос его глух, и едва ли различим его горький шёпот.       Этот гордец становится в одно мгновение таким беззащитным, что мне становится стыдно: нельзя обнажать чужую душу вот так.       Потому что это слишком интимно. И говорит об этом чужой мне мужчина, Пожиратель, грубый человек, который, смотреть если со стороны, просто не способен на что-то большее, чем скупую жалость. — … и вы просто ждёте, когда откроются чужие глаза, когда эти длинные красивые пальцы сожмут вашу руку и вы сможете почувствовать тепло, которого были лишены, кажется, вот уже много-много веков, в которых не было и намёка на подобие Рая. А в это время вы будете думать о том, что если вместо тепла ощутите холод, то в туже секунду умрёте, наплевав на данные ранее чужим людям обеты. — И судорожно выдыхает.       Сглатываю. В уголках глаз собирается влага.       Мне будто становится нечем дышать, до боли в сердце хочется коснуться этого эфемерного, просто нереального человека. Обнять и утешить, дав наконец ему места в своём сердце сколько, сколько он бы пожелал.       Это не сострадание. И не эгоистичный порыв присвоить такую огромную любовь — чтобы обладать властью, вертеть человеком с помощью неё.       Нет.       Просто когда чёртова погремушка сломана, изуродована, то и любое мягкое движение позволяет ей вновь зазвенеть, как цветку в пустыне после сезона дождей — расцвести.       И когда человек, подобно этой погремушке или цветку, гоним жизнью и обществом, некрасив и один на своём пути, эта любовь становится опорой, такой желанной и необходимой, что отказаться от неё уже просто невозможно.       Тянусь к его плечу. Он оборачивается и пытается долго не задерживать свой взгляд на моём лице. Вижу, что он хочет что-то сказать, но я прикрываю веки и вся начинаю дрожать от некого вязкого предвкушения и липкого страха гордыни быть отвергнутой. — Смотрите, — почти шепчу это и осторожно прикусываю губу, убирая ладонь с его тела. — Смотрите на меня, если вы не брезгуете… любить меня такой.       Впервые сказала вслух «любить» в присутствии Снейпа. Мне раньше казалось, что он, его сущность, просто несовместимы с этим словом. Что такой человек, как он, не способен на подобную любовь.       Мне стыдно.       Мы ведь не знаем души людей, которых видим перед собой. Быть может, на самом-то деле они намного лучше нас самих или же даже наших идеалов.       Скрип кровати.       Чувствую его тёплую ладонь, накрывающую мою руку, и мягкое, еле заметное дыхание у щеки.       И губы. Нежные, сухие, проводящие дорожку слепых поцелуев по всему моему длинному шраму.       Воздуха было мало от того, что в удивлении я его весь тихо выдохнула, а теперь просто не могла вдохнуть: ощущения, эти немыслимые ощущения, сладко дурманили рассудок.       Мне хотелось поймать эти губы, которые вечно извергались насмешками и саркастическими речами, своими и подарить чувство благодарности, кончиками пальцев другой руки мягко дотрагиваясь до чёрных-чёрных волос.       Но поцелуй, хоть и был, не продлился так долго, как я бы того желала.       Потому что Его Злейшеству было просто необходимо выразить своё чувство — другое — несколько иначе: он мазнул губами по изуродованной коже лица уже бесчисленное количество раз, не пропустив ни одного миллиметра, и всё продолжал, продолжал.       Его ресницы иногда трепетно щекотали кожу моих румяных щёк. — Разве можно не любить небо, грозовое оно или чистое? — Тихо-тихо спросил он, всё продолжая быть совсем рядом, совсем близко, отдавая своё сердце.       Открываю глаза и сглатываю. Поглаживаю его скулу рукой, к которой он почти сразу льнёт и принимается целовать и её — сухую и тоже всю в мелких шрамах.       И… впервые вижу этот его взгляд. Болезненный, нежный, тёплый. Он манит, нет, не так, приглашает смотреть, понимать всю глубину человеческих чувств, всю их боль и радость, всё их сострадание и все пороки.       И теперь мне кажется, будто нет ничего прекраснее на Свете, чем этот взгляд.       Дело было ведь не в том, что я искала утешения или способ забыть Сириуса.       Просто… человек не может жить без любви.       Своей или чужой.       Ведь в этом и есть его смысл существования: любить и быть любимым.