Лунный жемчуг

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ: Лживые речи

      В камине пляшут языки пламени. Летят искры. И тихий треск дерева раздаётся — будто бы призрачным эхом — по всей гостиной.       Дамблдор строго и устало сжимает губы в одну линию, протягивая мне один из свежих выпусков «Придиры».       В красивых голубых глазах я вижу отсветы пламени, а на руках — кружево старческих морщин.

      Нападение на дом Помощницы Министра Магии.       Найдены останки двух тел, одно из которых удалось опознать. Расследованию дали полный ход.       Тем погибшим же оказался Дартен, один из работников Министерства. Его семье уже сообщили и выплатили положенную компенсацию.       Из-за того, что жилище было сожжено Адским Пламенем, мадам Бонаккорт считают погибшей.       В гроб положили волшебную палочку погибшей и медаль Ордена Мерлина четвёртой степени с множеством других наград, полученных за долгие годы службы Министерству.       Заместитель Министра, мадам Амбридж, пожелала, чтобы молодую героиню почтили минутой молчания по всей магической стране.       Большинство предполагают, что нападение было инициировано Пожирателями смерти. Министр отрицает все подобные предположения.       Любопытно, что тем же способом страна лишилась и других членов семьи мадам Бонаккорт.       И глава нашего государства и дальше будет бездействовать, оставляя без защиты своих лучших авроров?

К. Лавгуд, Чтим память погибших.

      Откладываю газету на кофейный столик, переворачивая: на первой полосе была моя колдография пятилетней давности.       Со вздохом упираю локти в колени. Но вот только боль в области живота заставляет поморщиться и тихо-тихо сглотнуть, медленно и болезненно выпрямляясь.       Старик смотрит на меня с тревогой. Мне понятны его сомнения, ведь нам нужно больше информации, а Фадж никогда до конца не доверял Кингсли. Но если покажусь обществу на глаза, люди станут задавать вопросы. А Министерство? Корнелиус — параноик, может подумать, будто это всё было просто спектаклем, а я всегда была верна «другой стороне». — Я убила Дартена, — говорю сухо, хотя внутри всё дрожит: от гнева, ненависти и слепого раскаяния, некоторого сожаления. Мне никогда прежде не приходилось кого-то лишать жизни. Наверное, лицо этого ублюдка в момент смерти будет меня преследовать во снах всю жизнь, теребя мерзкое чувство вины. — Это была самозащита. С ними был ещё один: Фенфир. Но он успел уйти ещё раньше, чем Лестрейндж, поэтому, скорее всего, второе тело было подброшено специально или же был кто-то ещё, кто не показался мне на глаза.       Альбус кивает и отворачивается. Он долго просто молчит.       А отвращение к войне, к самой себе и другим людям ползёт вместе с румянцем по моей шее, будто бы обливая кипятком кожу.       Но потом старик всё же отвечает, медленно и мучительно: — Мне жаль. Вы так молоды, а уже пережили столько… — он говорит так, будто виноват в этом передо мной.       На самом деле, к смерти многие уже давно готовы, а сплочённость и единение духа вытесняют некоторые сомнения. Ведь именно ради других людей, а не клочка земли, можно биться до последнего вздоха; и ради свободы, необходимой, до одури правильной, можно забыть и о себе.       Я пытаюсь показать всё это взглядом, касаясь руки Дамблдора.       Он не смотрит на меня.       В голове стучит набатом шум прибоя, мелькают картинки того самого страшного шторма.       Шторма, которого теперь уже нельзя избежать. И… который дарит жизнь, закаляет человека, как огонь — сталь. Без того грома и тех жутких брызгов теперь уже невозможно остаться добрым и праведным.       Ведь тот, кто не кидается в омут за тем, чтобы спасти кого-то, не Человек, по-настоящему переживший бурю.

* * *

      Молли улыбается и смеётся, нарезая маггловским способом овощи, уча меня, как готовить её новое блюдо. — А вообще, Артур мне совсем не нравился, когда мы учились, — с хитринкой в голосе говорит она, позволяя мне сейчас лишь смотреть на её действия, запоминать всё и слушать разные весёлые истории. — Но однажды обстоятельства вынудили меня присмотреться к нему: его друг запер нас в ванной старост. Ничего, конечно, не было в плане отношений между девочкой и мальчиком. Но он оказался приятным собеседником, шутником и просто хорошим человеком. Я взглянула на него как бы по-другому, понимаешь?       Миссис Уизли оборачивается, и её рыжие локоны задорно подпрыгивают, тогда как румянец начинает покрывать всё лицо, делая её неимоверно явной в своём искреннем счастье.       Редкие лучи Солнца ещё и подсвечивают её профиль, делая похожей то ли на ангела, то ли на просто слишком хорошего для этого мерзкого мира человека.       Наклоняю голову в бок, щурюсь и киваю, не переставая глядеть на Миссис Уизли.       Её счастье будто было «заразным», но, пожалуй, именно за это я и любила её, как друга, как названную мать. — Понимаю, Молли.

* * *

      Холодно. Тягучая серость неба. Чернота туч навевает предчувствие чего-то страшного, неприятного и чужого.       По стеклу стучат капли дождя, расползаясь мелкими-мелкими ручейками-змейками, смывая пыль, грязь — всё, что не является чистотой по своей сути.       И это настолько красиво — пусть и недолговечно — что вызывает скупую нежную улыбку.       Помню, как мы с Сириусом однажды осенью вымокли до нитки, стоя в саду.       Это воспоминание — часть моего прошлого, полного любви и счастья. Прошлого, которого мне незачем стыдиться или забывать.       Тёплая ладонь Блэка тогда обнимала за плечи, а губы — эти пухлые мягкие губы — шептали что-то нежное на ухо. Мокрые-мокрые вьющиеся локоны чёрных смолянных волос липли ко лбу и легонечко щекотали.       А ещё… мужчина улыбался самыми уголками этих самых губ, жмурился на несколько коротких мгновений, чтобы холодная вода не попала в глаза.       Он подставлял лицо дождю, беззаботно и до одури желанно.       Снейпа я замечаю на заднем дворе, уже вернувшись мысленно в настоящее, недалеко от того самого сада. Зельевар под заклинанием, что защищает от влаги — капли дождя попадают не на зельевара, а на невидимую сферу.       Мужчина идёт всё так же, как и всегда: твёрдо, уверенно, чеканя каждый-каждый шаг. Снейпа просто невозможно не узнать.       На самом деле, этот учитель всегда производил на меня впечатление очень жестокого и страшного человека.       Когда я впервые увидела его, будучи совсем ещё юной, едва ли не обомлела: высокий, пусть и очень худой, с длинными пальцами, на которых слегка будто бы пульсировали пухлые вены, от его взгляда веяло мраком, а его голос, властный и глубокий, казалось, каждым своим звуком уверял в своём каком-то непостижимом могуществе или же… вколачивал гвоздья в гроб, шепча молитву самого настоящего грешника.       Дамблдор тогда слегка усмехнулся, совсем по-доброму, живо и с гордостью представил мне своего коллегу и друга, а я, чувствуя себя ужасно маленькой, слабой, униженной, со страхом и сильной дрожью пожала протянутую для приветственного рукопожатия бледную ладонь.       И почти мгновенно, чисто случайно перевела взгляд на совсем немного оголённое левое предплечье незнакомца — лёгкая белая ткань закатанных рукавов не прикрывала край татуировки — край чёрного черепа — при движении.       Помню, как отшатнулась от этого до безумия страшного человека и вжалась лопатками в стену, успев что-то — вроде вазу — свалить на пол.       Я не слышала ни голоса старика, ни шума скачущих по полу острых осколков.       Лоб покрыла холодная испарина, а дрожь стала гораздо ощутимее.       Только вот век прикрыть совсем не получалось. Было страшно, этот страх парализовал меня, намертво. Даже дышать было больно.       Да, я думала, что мне следовало бы направить волшебное древко прямо на висок незнакомца, но получалось только в ужасе смотреть куда-то перед собой и беззвучно что-то шептать.       Пульс стучал в висках. Горло будто бы душили мысли о деяниях Пожирателей: как они насиловали женщин, мужчин, пытали жертв, снимали скальпы, убивали, хохоча в пустоту, как преклоняли колени перед монстром со слепым благоговением, как сжигали живьём, просто потому что им так захотелось, как держали в темницах, наблюдая за безжалостными обскурами, что терзали детей, и как один из них убил мою мать, успев оставить множество грубых шрамов на её безумно красивом-красивом лице.       А вот Снейп даже не побелел в ответ, он посерел.       И слова не сказал, просто быстро вышел из помещения, словно бы превратившись в ту гадкую Чёрную материю, в которую умели превращаться последователи Тёмного Лорда.       Мне только потом стало стыдно. Спустя год или два. Когда Молли сказала, что Снейп больше никогда на собраниях не появлялся в маггловской одежде. Когда я узнала, что зельевар варил множество зелий долгие годы для меня и всего Ордена, в те годы до войны и репрессий, не требуя совершенно ничего взамен, покупая ингредиенты за свои деньги. Когда он помог в познании некоторых заклинаний, стараясь лишний раз не касаться меня, неловко отходя чуть назад, словно бы прячась, на самом деле не желая этого. Когда сносил мой испуганный вид молча, терпя обиду и боль. И когда Дамблдор просто показал мне одно из воспоминаний строгого учителя. Воспоминание было то о первом убийстве. Не пустое, вместе с чувствами.       Помню, как тогда вынурнула из Омута и дрожащими пальцами пыталась привести в порядок причёску, пока старик с жалостью глядел в мою сторону, сверкая своими невозможно чистыми голубыми-голубыми, цвета весеннего неба, глазами.       Снейпу было больно видеть чью-то смерть, а внутри у него словно бы была буря, гамма чувств. А когда Лорд подал ему знак, у юноши исчезли всякие мысли. Лишь грохот сердца о рёбра и Молитва, произносимая голосом матери. Он просил ещё после у Бога, чтобы свершилось чудо, чтобы эта девочка избежала своей участи, чтобы кровь не обагрила её румяных щёк, а из её горла — не вырвалось предсмертного, горького крика.       Но… чуда не свершилось. И муки совести легли на плечи семнадцатилетнего паренька, едва ли окончившего школу. И боль впиталась в его сердце, а Господь показался ему омерзительно жестоким.       Понять теперь Снейпа было легче. Принять — нет, но увидеть за маской на лице печаль — да.       Считая, что утешение нужно всем, а мой эгоизм глуп, через несколько собраний после я села рядом с этим мужчиной и начала разговор с рассуждений о погоде, робко коснувшись чужого плеча. — Небо такое красивое, правда, сэр? Я так люблю дождь! — и киваю в сторону окна, через стекло которого можно было увидеть мутно-серую полосочку.       Он молчит, только тихо сглатывает и после кивает, затем отвернувшись.       Да, мне следовало бы тогда промолчать, наверное. И не сжимать пальцами чужую большую тёплую ладонь, пока никто не видит, пока в моллиной гостиной ещё никого нет. Но слова сорвались с языка сами, исходя, на самом деле, из самых глубин сердца.       Сострадание, которое мне пришлось украсть у обиды и ненависти, после казалось мне до бесконечности оправданным и ценным. Упивающийся. Один из тех, кому Лорд поручал задания, в ходе исполнения которых многие пали. И человек. Просто человек с израненной душой. Разве… разве он недостоин ласки? Пусть и такой малой. — Господь простил вас. Но вы… вы тоже простите себя, позвольте себе жить счастливо, — преодолев дрожь, почти прошептала я, заглядывая в тёмные, мрачные глаза, смея продлевать прикосновение, — Ничто, кроме вашего же прощения не сможет исцелить вас. Ни чужая любовь, ни, увы, и ваша.       И как бы мне ни было сложно любить… Северуса, как человека, я всё же любила его. Уже тогда. И это чувство приносило мне иное счастье, которого никогда прежде у меня не было.       Порой за свои поступки, злые слова и мысли мне же самой бывает больно. Это не стыд, а искренняя боль, которую необходимо преодолевать.       Ибо в этом ведь и есть ключ к познанию о смысл жизни — делать счастливыми других, сострадать им и прощать.

* * *

      Зельевар, на самом деле, приходил дважды в неделю, чтобы снова и снова наносить на моё лицо очередные мази, заставлять пить омерзительного вкуса зелья и спрашивать о самочувствии.       Но ещё… учитель позволял себе брать меня за руку наедине и ничего не говорить. Этого, конечно, не требовала никакая процедура. Но он не оправдывал себя чем-нибудь, как это ожидалось от него, закрытого донельзя человека.       Но он лишь молчал и робко-робко поглаживал своим большим пальцем мои суставы — как какой-то вор касался самого желанного и самого невозможного на свете: своей мечты, цели — своего сердца.       А сегодня, будто бы натянувшись, как струна, после двух встреч, учитель слегка поклонился, едва войдя в мою комнату, прежде постучавшись, как этого требовали обычаи чистокровных, маггловский этикет и сделал два широких шага своей особой походкой по направлению ко мне, натягивающей платок сильнее на плечи, всё также стоящей у мокрого с той стороны окна, из которого наблюдала за самим же Снейпом минутой ранее. — Доброго вечера, Фиби, — и он чуть наклонился, чтобы поцеловать своими сухими-сухими тёплыми губами мою левую щёку. — Вы можете выпить со мною чаю после процедуры?.. Я могу быть вашим гостем?       Приподнимаю уголок губ, когда он отстраняется, и внимательно смотрю на него несколько коротких мгновений: дышал Снейп спокойно, его грудь мерно вздымалась и опускалась, плечи держал даже излишне ровно, руки сложил за спиной чиннно и глядел на меня с чрезвычайной-чрезвычайной осторожностью.       Его глаза казались мне знакомыми и привычными. Но разве можно было теперь не видеть в этом взгляде слепого волнения? Мне казалось, появившейся нежности во мне не было предела. Не было чувства любви, это просто… как искренность, как понимание и осознание всего того, что было. Как возможность на то, чтобы чувствовать надежду.       И любить в ответ не могилу.       Всё же, образ строгого мужчины у Снейпа сегодня изображать ну никак не получалось. Виной этому был спрятанный за худой спиной большой-большой букет цветов, который был замечен мною нескрываемо и который спустя несколько коротких секунд зельевар, всё же будто бы решившись, протянул мне с тем же выражением небывалой сосредоточенности на лице.       Сириус всегда приносил свежие маггловские васильки по утру, совершенно неясным образом откуда взятые в зимние месяцы.       На лепестках ярко-фиолетового цвета была роса или даже иногда липкая краска — Бродяга знал, какой именно цвет мне более всего нравился, чёртов джентльмен.       А ещё… Блэк не утруждал себя повязывать букет хотя бы лентой или Стягивающим заклинанием.       Зато цветы будто бы пахли жизнью, её неудержимостью и просто самым настоящим счастьем, которого никогда не бывает достаточно и которое слишком ценно, чтобы позволять себе не помнить, в какие моменты оно являлось к любому человеку. — Спасибо, Северус. Мы выпьем чаю в гостиной, а не здесь. Вы не против? — принимаю красивый, нежный дар, успев коснуться чужих пальцев своими, прежде спрятав чужую палочку в рукав, и ставлю в вазу на подоконнике эти бесконечно бледно-розовые пионы со множеством нежных-нежных лепестков. — Нет. Я буду рад.       Воровато, стоя спиной к мужчине, вдыхаю чудный запах цветов. Кажется, чуть сжать ничего и не стоит эти бутоны, не потребуется огромной силы. Почему? Потому что они беззащитны перед тем, перед кем раскрываются в полной мере.       Строгий школьный учитель повязал букет цветов красной ленточкой и подарил женщине. Наверное, дети, если бы видели это, шептались о том, что профессор, мол, не в себе. А эта самая женщина должна была бы непременно упасть в обморок от шока.       Но мне тепло. Тепло настолько сильно, что по щеке со шрамом скатывается слеза, и мне не стыдно за эту слабость — потому и оборачиваюсь лицом к странному, сложному мужчине.       Он удивляется, неосознанно протягивает ладонь, чтобы избавить мою кожу от этой солёной влаги, но я не позволяю, отрицательно мотаю головой и прикрываю веки, облизывая губы, уже не сдерживая и других слёз.       И тяну свои руки к его, большим и тёплым.       Иногда мне кажется, что это так правильно — чтобы моя худая, маленькая ладонь была в его.       Вины из-за любви к Сириусу нет. Она и не вопит внезапно или кричит, когда Снейп несмело, очень аккуратно, будто бы боясь сломать, поранить, осторожно обнимает, пытаясь по-своему утешить, шепча что-то тихо-тихо, что, мол, сварит зелья какие нужно, чтобы боль от шрамов прошла и мне стало лучше. Глупый.       Но я слышу, слышу стук чужого сердца, и мне искренне хочется нежно поцеловать мужскую грудь в этом месте. Живое сердце, искреннее, без масок. Слепая благодарность переполняет меня. За эту быстроту стука и тёплые губы на моей макушке. За это тепло, необходимое и единственное в своём роде.       И, наконец, за счастье, которое я когда-то дарила безвозмездно. И которое теперь этот человек дарит мне, любя.

      Больше никаких разговоров о темноте.       Позволь мне стать твоей свободой,       Позволь дневному свету осушить твои слезы,       Я здесь с тобой, рядом,       Чтобы защищать и вести тебя. — из мюзикла «Призрак оперы» (ария — «All Iask of you»)