Лунный жемчуг

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ: Клятвы, надежды и разочарования

      Пальцы у Снейпа тонкие, не грубые. На указательном левой руки есть мелкий аккуратный шрамик у самого ногтя.       Бледная кожа и сильно выступающие пухлые вены.       Красиво.       Чашку с чаем мужчина держит словно бы крепко, даже слишком сильно сжимает эту тоненькую-тоненькую фарфоровую ручку.       Я же грею ладони: жар от жидкости немногим ранее передался стеночкам одной из составляющих дорогого чайного сервиза. — Фибиан, вы… слушали меня? — тихо спрашивает зельевар, но почему-то его практически шёпот заставляет вздрогнуть и повернуть голову вбок, прячась от взгляда.       Снейп молчит. Чувствую, как только всё равно смотрит на открывшийся ему сейчас мой профиль. Потом слышу и шорох одежды и начинаю ощущать тепло на своей ладони, но всё же не поворачиваюсь всем лицом к мужчине и не сжимаю его руку в ответ, как если бы действительно желала этого прикосновения.       Снейп будто бы чуткий: он всё понимает. Отстраняется.       Ведь не всё дозволено всегда чужому, да и неизвестно наверняка, пока чужому — или навсегда.       Прикрываю веки на несколько секунд. А после — начинаю говорить: — Когда я была маленькой, то сломала ногу, катаясь на маггловском катке с отцом: он не успел подхватить меня. Мама тогда очень испугалась, думала, что что-то более серьёзное. Она плакала, а её лицо было красным ещё и от мороза. Снежинки быстро падали ей на курносый нос, иногда и на ресницы… С тех пор я не люблю зиму. Наверное, это эгоистично или просто неправильно, но мне уже давно всё равно.       И наконец, я посмотрела на учителя, чувствуя, как слабый-слабый румянец тихо ползёт по шее: моё детство было так дорого мне.       Снейп почти незаметно улыбается, как-то даже мягко, но не так, когда, как думал, что прощался со мною на допросе. — Я люблю вас, — просто-просто говорит он, а моё тело почему-то цепенеет сразу от этой фразы, и я едва ли не роняю чашку с чаем, а потому и быстро ставлю её на чёрную поверхность кофейного столика, слыша почти сразу тихий звон.       Зельевар не говорил этого никогда прямо.       Но не успеваю я даже и рта раскрыть, чтобы хоть что-то сказать в ответ, внутри прекрасно зная, что сказать-то и нечего, потому что ответных чувств у меня совсем нет, кроме «люблю, как человека», а слова благодарности звучали бы бедно по сравнению с признанием в глубоком, неоценимом чувстве, страсти в этой жизни, как вновь зазвучавший голос зельевара вновь будто бы просит меня и дальше молчать, и дальше слушать. — В том районе, где дом моих родителей есть поле. Колоски пшеницы колышутся при каждом порыве ветра, и все вместе золотым морем сверкают в лучах Солнца. В детстве то место было моим: туда редко кто приходил. Я часами мог любоваться им, мог рисовать там пейзажи, сидя прямо на чёрной земле и думая о чём-то своём, — он не смотрел на меня, лишь на свои пальцы, ему было отчасти, наверное, неловко. — А у вас… волосы цвета пшеницы, — и снова странно так улыбается, тоже ставит чашку на столик вполне себе аккуратным образом.       Облизываю губы. Часто дышу и хмурюсь. Странное чувство ворочается в груди и будто бы пытается не то исчезнуть, не то так очень даже хорошо-хорошо устроиться.       У меня, наверное, вся шея алыми пятнами пошла. — А зиму тоже не люблю. Вечно мёрзну, — вдруг говорит мужчина, и я почти сразу снова смотрю на него и замечаю тень улыбки на его сухих губах, смешинку в тёмном взгляде.       Натянутое всё словно внутри меня будто бы принимает это как цену веселью, а потому у меня и получается тихо рассмеяться, только представив образ Его Злейшества в мыслях, не колдующего Согревающих чар по какой-либо причине, стоящего на каком-нибудь маггловском проспекте и почти незаметно — только чтобы не выдать себя, Боже! — ёжущегося.       Снейп снова подносит свою чашку ко рту, но я всё ещё вижу, как у него дёргаются впалые скулы от слабого смеха, который, как мужчина наверняка считает, ему не дозволено.       Эта мысль… тревожит меня. Это ведь неправильно. Каждый человек должен смеяться. Вне зависимости от боли, радости, разочарования. Потому что без такого проявления эмоций можно просто-напросто зачахнуть или же и умереть вовсе.       И потому лишь тогда, когда Снейп уже прощается со мной, стоя у парадного входа, в чёрной мантии, я протягиваю руку к его руке и сжимаю с силой его пальцы.       Не могу выразить словами то, что ощущаю. Да даже если бы и могла, не стала этого делать: гордость не позволила бы.       Но этот мужчина и вправду чуткий: он всё понимает. И почти сразу отвечает на касание. Аккуратно, правда, очень-очень осторожно, щуря свои тёмно-карие красивые-красивые глаза.       И… Он, пожалуй, искренен в своей нежности.

* * *

      Взгляд Дартена я тоже помнила.       Странно, как бывает. Когда опасность минует, начинаешь вспоминать, начинают сниться кошмары, приходит боль.       И оправдания жгут плоть. Медленно, со вкусом, так сказать.       Мне… мне не приходилось ранее убивать. Нас учили в Аврорате многому, в том числе и разным маггловским приёмам, и запрещённым заклинаниям, которые, я уверена, неизвестны ни многим Пожирателям, ни большинству союзников Дамблдора.       Но только вот нас там не учили, как жить дальше, просыпаясь в холодном поту посреди ночи, всё думая, думая о том, какого сейчас жене того, кого мы лишили жизни, какого его детям, оставшимся без отца.       «Но я же защищалась! Тогда бы погибла я, не он!» — кричит всё внутри, но только вот Совести, увы, совсем нет дела до этих криков.       Ей лишь бы упрекать, лишь бы мучить, впиваясь иглами-воспоминаниями в мозг.       «Убийца, такая же, как и он,» — шепчет внутренний голос, заставляя сжимать губы в тонкую-тонкую нить.       «Слабая. Мстительная. Жестокая,» — всё продолжает, а я снова жмурюсь и сворачиваюсь в позу эмбриона, не думая о боли в области живота какое-то время, слегка царапая кожу коленей, будто бы пытаясь таким образом выбраться из отвратного марева вины.       Мне хочется помолиться, что и позже делаю. Да, я опускаюсь на колени на пол дома Блэков и беззвучно кричу, словно бы передавая так Богу свою боль и упрекая Его в том, что в мире так много горя; в слезах рассказываю Ему о Сириусе, его улыбке, губах и смерти; ведую Ему, что люди ведь борятся не просто так, что, чёрт возьми, мы за жизнь, свою и своих близких, кого-то убиваем и предаём.       Разве это эгоизм?! Разве за это должно быть стыдно? Разве… это грех?       Но Он молчит. Суров и жесток. Непреклонен.       Его заповеди неизменны.       Как, впрочем, и людские распри.       И после молитвы, не принёсшей желанного облегчения, я встаю и распахиваю окно. Вглядываюсь во тьму ночи и серость едва ли освещённых искусственным светом уличных фонарей и шелестящих листьев высоких деревьев.       Прохлада медленно остужает лицо.       Я прикрываю веки и обнимаю себя руками.       Люди ведь так живут всю жизнь: тащут камни на сердце. Некоторые почти задыхаются, другие же — способны лишь так, по ночам, внутри себя, хрипеть от боли.       О, если бы человек не знал, что такое зло… Быть может, не было и этого всего: ненависти, жестокости, бесчеловечности и горя. Может быть.       Но вот любовь, без обжига в той самой образной печи, была бы?       Ведь любили бы тогда все, да и любить, наверное, было бы тогда легко — не пройдя через боль.

* * *

      Собрания проводят снова в гостиной. Я сижу между Нимфадорой и Ремусом всё в том же любимом мною кресле: с удобными алыми-алыми подлокотниками. — Переговоры с сиренами прошли неудачно. Но, между тем, кентавры поспешили занять нашу сторону, — спокойно сообщил Люпин, весь выпрямившись, правда.       Вздыхаю и перевожу взгляд на пустующее место Грюма. Сглатываю ком, образовавшийся в горле, потому что ночь, когда Дамблдор сообщил о смерти бывшего аврора через каминную сеть домовику, а тот — передал мне, была полна раздумий, страха и бессонницы уж тем более.       Аластор был сильным магом, вполне себе дружелюбным, на него можно было положиться.       Теперь же… у него нет и могилы.       Мы потеряли одного, второй — оказался предателем, а третьего — сильно ранили Пожиратели.       Всё будто бы наматывается чёртовым комом. И с этим нужно жить, вести за собой других, быть лидером в одной группе и подчинённым — в другой. Несмотря на страх в глубине сознания, едкий, ничем не вытравляемый.       Да, решимость есть, она всегда со мною, как и боль: стоит лишь порой закрыть глаза и вспомнить шар с Пророчеством, который держали мои же руки в далёком-далёком детстве.       Но мне всё равно страшно, потому что никогда не смогу забыть взгляд матери перед самой её смертью. Как, впрочем, и голос отца.       Мне стыдно. Мне не должно быть страшно.       Теперь же смотрю на Молли. Мне так жаль её, всю бледную и ссутулившуюся.       Сын. Её сын был тем, кто пострадал.       Это как лезвием по груди, нет, сразу по бьющемуся сердцу. Это как потерять голос, ослепнуть… если бы её сын умер.       Но и страх за его жизнь не позволит трезво размышлять, видеть дальше.       Когда у меня был выкидыш, я лишь думала о том, какой бы выросла моя Андромеда доброй и сильной, она была бы похожа и на Сириуса, и на меня, отчасти, разумеется; что мне никогда не доведёся узнать, какой же у неё цвет глаз; что ни одним ранним утром она не разбудит меня своим наверняка бы прелестным голосом, своим нежным «мама».       Я помню так отчётливо кровь на своих руках, как если бы убила кого-нибудь сама.       И помню эту горечь. Она ведь выжигает всё внутри, делает опустошенной, разбитой на тысячи от тысяч кусочков чашкой. Всё становится таким неважным и пустым — всё возвращается к мечтам.       И боли, этой загнанной в самый дальний уголок сознания пугливой лани, нет ни прощения, ни принятия.       Есть только обвинения, ругань и слепое понимание.       Ненависть.       Зависть.       Но знание же того, что более никогда не сможешь иметь детей, это как вечное тёмное небо над головой: да, оно красиво, но вместе с тем и одно из составляющих некой тюрьмы Однообразия.       Ведь эта «Свобода» хоть и лежит в ногах, но она — безмерно неприятна. Мне бы от неё избавиться, проткнуть бы чем-то острым, причинить не испытываемую ранее ею боль, глубокую и отчаянную.       Дамблдор… сообщил мне об этом знании тогда, когда дал прочесть те номера «Придиры».       Старик ещё руку сжал мою своими пальцами и посмотрел с осязаемым будто сострадание, сказал, мол, ему жаль.       Снейп не решился сказать мне, хотя лучше всех понимал, что никто не сможет избавить меня от бесплодия никакими зельями, мазями — тот нож Лестрейндж был ритуальным, повреждения от него не лечились магическими способами, в попытках же — летальный исход.       Я не виню зельевара. Ведь если бы он не взял на себя ту определённую ношу, так сказать, врача, вряд ли бы сейчас дышала.       Но, вместе с тем, это моё дыхание… оно неразделённое. Не считать же, что дыхание Смирения вторит мне.       Смирение. Как много в этом слове. Я слышала, что с греческого оно переводится, как «растоптать себя». Воистину праведное сравнение.       Смириться с тем, что Смерть — частая гостья в моём доме; что на руках никогда не смогу держать своего ребёнка; что счастье других и жизнь — важнее. И всем этим — помочь сколотить для самой же себя гроб. Простой, из обычных деревянных досок.       Безликий.       Забытый.       Но в нём будет — свободная от оков душа.

* * *

— Профессор Дамблдор, мне нужно поговорить с вами, — касаюсь локтя старика и немного стискиваю челюсти — волнение отчасти одолевает меня.       Директор Хогвартса кивает, не обижаясь на то, что его перебили, отходит от Минервы, а я — вместе с ним поднимаюсь по лестнице.       В моей комнате во время собраний Кричер всегда задёргивает шторы, поэтому здесь сейчас так темно. Но этого достаточно для приватного разговора. — Да, Фибиан? — старик смотрит на меня вопрошающе, в его взгляде я вижу беспокойство. — Прошло достаточно времени, сэр. Я думаю, мне нужно вернуться в Министерство, — он смотрит на меня, поджав губы, но я всё равно продолжаю. По моему мнению, предлагаемый мной вариант вполне хорош. — Сейчас Фадж намеревается уйти с поста. Амбридж верит мне, потому и примет, так сказать, обратно. Можно надавить на жалость, показать шрамы и рассказать половину правды, разумеется…       Но Дамблдор долго не думает, и резко поднимает свою ладонь, всю в нитях морщин, на уровне моего лица. Непроизвольно вздрагиваю и замолкаю. Страх почти исчезает. — Нет. Я запрещаю вам воплощать в жизнь ваши посредственные думы, потому как они вряд ли исполнили, но и, ко всему прочему, вы ещё не здоровы полностью. Вы ничего не сможете сделать. Ведь уже пытались, — его голос звучит твёрдо. А я вдруг ощущаю прилив негодования, которое ранее затолкала глубоко внутрь себя. Перед глазами будто проносятся воспоминания Поттера: как умер Сириус, по чьей нерасторопности, как мальчишка страдал в своей маггловской семье и как добрый директор тщательно готовил его сознание — ум, воля и храбрость, чёртов героизм, конечно же, в придачу.       Ему жаль. Великому светлому волшебнику жаль, что у меня никогда не будет детей. Он стар и немощен. Он не может вызвать Тёмного лорда на дуэль, вместо него это должен сделать глупец Поттер в пубертальном периоде. Какая честь, однако.       Старик не виноват, что вступил в войну. Всё это — обстоятельства. Всё это — мы «просто пытались». Мои родители пытались, Аластор и Сириус — тоже. Мы — жертвы во имя блага для всех, для него — в особенности. — Вы боитесь, что я могу сдать вас или кого-то другого под пытками? Или считаете, что если использовали человека раз, то всё, он более не нужен, верно? Что более он не способен помочь хоть чем-то? Что может лишь гнить в земле или сидеть и ждать не пойми чего? — шиплю или кричу, уже не контролирую себя, лишь сжимаю ладони в кулаки.       Дамблдор хмурится. Я знаю, что должна молчать. Знаю, что поднимать волнения сейчас внутри Ордена — не нужно. Но мне горько, а горечь вызывает желание избавиться от неё. Хотя, быть может, это не оправдание. — Я забочусь о состоянии тех, кто нам дорог, Фибиан. Не поймите меня неправильно, — он говорит тихо. — Мы не можем контролировать всё. Сейчас важен только конечный исход, в котором вы, конечно, сыграете свою роль. Всё остальное — приложится позднее. Люди поймут нас и прекратят беспорядки. Всё кончится тогда, когда Лорд падёт.       Хочется усмехнуться. Но я помню, как происходит Поцелуй дементора, помню русалок в Озере.       Но Дамблдор не заботится о народе, который сейчас страдает из-за параноиков, вроде Фаджа. Лишь победа — вот его цель. Он бережёт своих, тех, кто за него, не всех.       Тиран умрёт, а новый — взойдет на трон. Сзади него будут стоять те, кто верно ему служат. А народ будет умирать с голода и тяжёлого труда, как во времена фараонов. А те продолжат воевать, грозно размахивая мечами и клеймя себя героями и мудрецами. Вот уж Светлая сторона, вот правда — она.       Сжимаю губы в тонкую нить. Щурю глаза.       Или Альбус просто не понимает меня, а я — его. Он думает, что важнее всего Пророчество, что вот эти собрания и союзники нам помогут, что битва и Светлая сторона решат все проблемы. Но это не так.       Страна в хаосе. Повсюду восстания, нападения Пожирателей, которые насилуют, пытают и убивают. А в Министерстве на важных постах сидят крысы, готовящие себе посредством авроров убежище, не заботящиеся об участи народа ровным счётом также одинаково, как и Орден.       Как это прозаично, право слова. И как похоже.       Пока мы боремся, как Лорд за власть, как Фадж за свою жизнь, бороться уже не за что будет: все погибнут, все упадут духом, а на земле камня на камне не останется.       Мне тошно. Боялась я за свою жизнь напрасно. Бояться нужно было настроя нашего лидера — важнее победа, не люди, не их жизнь.       Но вместе с тем, я ощущаю и паршивое превосходство: Дамблдор меня никогда не поймёт, как и этого всего, а даже если и поймёт, не поставит на первое место решение корня всей проблемы, лишь свой эгоизм.       От этого мне гадко, от самой себя, от этой системы. Но если я знаю путь, то почему я всё ещё стою на месте и смотрю на шевелящиеся губы старика, почему всё ещё слушаю его слова.       Думала я об этом и раньше. Но не решалась. Страх всё ещё гложет меня, но разве есть другие пути, кроме того? Ответ прост — их нет, а значит, я должна забыть все условия и клятвы. — Я поняла вас, профессор, — киваю и вытираю дорожки слёз, вся дрожа. Какое Смирение, какая доброта — у нас же важнее исход Битвы и роли кукол. — Ждать вашего приказа — вот всё, что мне остаётся.       Уже отворачиваюсь и иду к приоткрытой двери, как внезапно останавливаюсь: не выдерживаю. — Вы упали, профессор. И даже не видите этого. Так… оставайтесь же слепцом до конца своих дней. Вам эта роль, право слово, так подходит, — хлопаю дверью, быстрым шагом спускаюсь по лестнице, но оборачиваюсь, услышав громкий шорох.       Ремус смотрит с непониманием на меня. Он осуждает, видно, слышал. Я стою и смотрю на него, чувствую, как хочу ударить, на самом деле, за эту слепоту. Но с шумом выдыхаю и снова иду по нужному направлению, подавляя агрессию.       Всё это — неправильно, поверхностно. Всё это — просто шахматная игра для лидеров, игра — кто проиграет, а кто — выиграет. Здесь нет даже и речи о настоящей свободе, ибо всё однотипно. И правосудия тоже нет.

* * *

      Смотрю на могильную плиту и бледные светло-жёлтые розы у ней.       Моё имя. Дата смерти и рождения. И колдография, сделанная много лет назад, — на ней я улыбаюсь едва ощутимо, окружённая добрыми соучениками из Академии Авроров       Дождь сильный, его крупные капли неприятно, размашисто падают на кожу, покрытую мурашками.       Мне холодно, но я не пользуюсь чарами. Это личнее будто.       И из-за шума дождя не сразу слышу чужой, но отчасти и знакомый голос.       Это — Амбридж с новым букетом цветов, тех самых жёлтых роз.