Лунный жемчуг

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: Люби и любим будешь

      Мне бы, наверное, стоило заглянуть в свой собственный дом позже — новое собрание или очередное — Дамблдор проводит сейчас без моего разрешения, даже не предупреждал, но бесхребетно пользуясь тем, что я доверяла как ему, так и другим членам Ордена: не потребовала отдать порт-ключи и не намеревалась это делать до этого самого момента.       Старик считает, что спросить снова неважно: много раз ведь сходило всё с рук, что тут такого? Ну, да, подвергаются опасности все; ну, да, владелец не в курсе, в отъезде. Что с того? Главное же постараться «во имя всеобщего блага». Да, это главное, а вот человеческая мораль, любовь к ближнему, нормы этикета и просто спокойствие — так, пустяки.       Противно от того, какие мысли возникают в моей голове: Альбус многое сделал для меня, он был мне близок, почти чёртовым дедушкой был, а я позволяю себе ненавидеть его в подобные моменты, искать в воспоминаниях какие-то подсказки — вдруг он не был искренен.       Но… ещё противнее было от того, что я не могла не мыслить так — деяния старика, отнюдь, не были недвусмысленными.       Мне следует злиться на то, что дорогой директор рассчитывал на то, что я ни о чём не узнаю? Но о чём они говорили, не зовя меня? О чём?!       Почему? Да потому что Кричер предупредил Альбуса, что меня не будет около месяца, что никому не следует заходить в мой дом из-за возможной опасности для членов Ордена и прочего.       Дамблдор намеренно всё это делал и делает: он провоцирует или просто сам находится в ловушке? Не знаю. И знать не хочу.       Челюсти сжимаю, рукой впиваюсь в запястье другой ладони за спиной и надеюсь, что моё лицо не побледнело или не покрылось алыми пятнами от ярой злобы.       Стою у входа в гостиную, в которой разожгли огонь уже давным-давно — видно по дровам и пеплу.       Я ухожу тихо, не обращая на своё присутствие внимание других, вся трясясь от боли, страха и осознания.       Медленно касаюсь стен, на ходу снимаю алую аврорскую мантию; материя падает на ковёр глухо. Лестница скрипит под моими шагами, отдалённо слышу чьи-то шаги, но продолжаю идти — к чему искать утешения и сожаления у тех, кто может являться предателями?       Захожу в ванную комнату, запираюсь и смотрю на себя же саму в зеркало.       Дотрагиваюсь до мнимого отражения рукой и сглатываю, пытаясь избавиться от, будто бы жёсткого, кома в горле.       Я приняла решение не скрывать чарами шрамы, что никак не могли зажить.       На лице их, шрамов, было много, мелких, а самый длинный — виден сразу, он особенно уродлив и ужасен.       Но это всё — для людей: чтобы они видели своими глазами, с чем нам приходится бороться, чтобы они не сомневались в том, что верно — в свободе истинной, не временной.       Эти раны и эта боль — символы боли, опасности, грёз: всего.       Но сейчас с неким замиранием гляжу на маленькую седую прядь, которую раньше просто не замечала. Она почти невидимка — совсем тонка.       Когда? Когда Господь решил, что то, что происходит, выше моих сил? Сейчас? Или тогда, когда при мне допрашивали Пожирателя смерти неделю назад, уродуя ему тело и ломая душу, что и так уже была похожа на металлические прутья? Или, может быть, когда в этот страшный месяц мне, как самой опытной и знающей, пришлось отправиться в другую страну, чтобы найти обскуров или любую информацию о них, служа своему народу?       Но разочарование, на самом деле, — вот всё, что было в тех тихих пролитых мною слезах перед этим самым своим отражением, когда не была уже смысла держаться за минувшее, когда моё доверие яростно растоптали.       Чувства? Боль? Это всё становится таким неважным, потому что война ломает меня, медленно, по мелким частям. Делает в одно время слишком чувствительной и подозрительной, а в другое — беспощадной и ненавидящей всех.       Мне страшно, я не хочу быть монстром, не хочу получать наслаждение от того, что убиваю врагов, потому что это неправильно. Но только вот мысли шепчут совсем обратное.       Что, мол, иногда, чёрт их подери, людям нужно платить той же монетой: урок ведь должны они хоть когда-нибудь да усвоить.       Хотя, быть может, я и ошибаюсь, и это всё не было тактичным началом предательства — пока ведь ещё в моём доме собираются, да? Пока ведь места лучше не нашли, верно? Более тайного и укреплённого.

* * *

      Огонь муторно пылает, кровь обагряет ладони и локти. Всё превращается в одно единое марево, где тьма сливается с алостью заката.       Мне приходится бежать, хрипя от боли — босиком по гравию ведь сложно даже идти с глубокой раной на ступне. Прячусь в ближайший тёмный переулок и жмурюсь; кусаю ладонь, чтобы крик из-за боли не был услышан.       Прижимаюсь спиной к мокрой стене.       Страшно. Боже, мне страшно, очень страшно: до ужаса, до сломанных костей, до могилы. Ты слышишь меня? Услышь, молю! Дай… дай сил.       Дай то, чего мне никогда недоставало.       Ненавижу себя. Мерзость в желчи поднимается по пищеводу: сплёвываю рвоту в лужу. Вытираю губы рукавом маггловского жакета, всё ещё дрожа.       И сжимаю в руке палочку, как одержимая, как та, что не имеет более никакой надежды. Как слабая. Или, напротив, сильная — держу ведь всё ещё. Не знаю. Я ничего не знаю уже.       Слышу шорох и оборачиваюсь, почти сваливаясь на бок, прямо в грязь, из-за резкого укола боли в животе и плече, будто бы меня снова проткнули тем ритуальным ножом или запустили в слабое тело мерзкое проклятие.       Сглатываю от ужаса. И слышу — взрывы вдалеке, словно бомбы, падают и лишают жизней, легко и мучимо. Падают, и глухость эта, где слышен после лишь писк, хладной делает кровь — и, вместе с нем, неудержимой. Мне кажется, что теперь уже всё равно, что нет более смысла пытаться сохранить человечность в себе — к чему это, если гибнут люди?       Всему виной ситуация и то, что «все лишь пытались»? Или сам человек, который сделал свой собственный выбор?       Девочка. Сукина тварь в ангелочьем обличье. Чёртов обскур.       Она наклоняет голову к своему плечику, а мне становится ещё труднее дышать, и я даже не кричу от горя — не могу уже, как не могу и не пытаться набросится на чудовище почти голыми руками, забыв о боли в теле, мысленно вырвав своё сердце; не могу не быть тираном, деспотом, той же самой тварью, чёрт возьми, лишь в другом обличие; не могу не протыкать уже мёртвую плоть палочкой, как это же делала с Дартеном — уже получается от привычки, но сейчас — не из желания жить.       И кровь, её так много, как и огня, что мне уже и не страшно — что этот пепел по сравнению с тем, что было, из-за чего я не слышу криков?       Прах.       Сильная я? Магически? Физически? Скорее безумная, не отдающая себе отчёта в том, что верно, что действительно ценно.       И страшная.       Зверь, зубы которого окровавлены и который всё ещё не насытился, ищет и пасть свою мерзкую не закрывает.       Это — самопожертвование? Или любовь? Мне смешно. И я смеюсь, от безумия и понимания, после содрогаясь в крике, который не будет услышан. Кулаками стучу по чёрной стене, оставляя лишь кровь. Это — мой крест, на котором меня же и повесят люди, мой народ, что будет упиваться смертью бесчеловечной женщины с уродливый шрамом на лице.       И, впрочем, правильно поступят, отдав мне силы, которых мне всегда недоставало, чтобы я смогла взглянуть смерти в лицо и снова расхохотаться.       Ибо там — гниль, земля. Пустота. Там нет ни страха, ни боли. Ни Рая, ни Ада. Ни доброго Бога — лишь судья и палач на троне.       И, может быть, это — свобода правдивая. Ведь… именно знающим не так тяжко умирать.       Просыпаюсь в холодном поту, тяжело дышу и машинально смотрю на свои новые раны — в Мунго мне оказали хорошую помощь, целитель был очень опытным, смог даже восстановить потерянную багряную жидкость, но не всю, конечно.       Пытаюсь успокоиться, глубоко дыша, снова ложась на белые простыни. Губы дрожат, зубы стучат друг об друга, кожа покрывается неприятными «мурашками».       Сжимаю края подушки пальцами — внутри так больно. Совесть выжигает сердце, а справедливость — правит моим горем и вешает крест потяжелее .       Я не осуждаю тех, кто стоит в стороне — теперь нет. Потому что сейчас думаю, что умереть даже легче, чем нести это всё на своих плечах.       Во Франции их — обскуров — было двое. Было — ведь теперь один; министр выписал мне медаль, которую покроет праведная ржавчина через несколько лет. Само же вручение состоится на днях — когда журналистам наконец разрешат объявить о моём чудесном воскресении, в которое трудно было поверить многим — пришлось лгать и изворачиваться, быть очень искусной в этом мерзком деле, чтобы не подставить орденцев.       Но то, что много погибло людей их всех, политиков, не волнует; главное — победа любой ценой, а не жизнь. Шахматы. Пешки и кони, а я кто-то вроде ферзя в руках Фаджа, думаю они.       Идиоты.       Но ведь дорогой Министр не подумал о том, что смерть этого проклятого существа отразилась и на мне. Та кровь обскура мне кажется — морской пеной, в которой, по приданиям, умерла русалка от своей глупой любви к моряку. У меня любовь тоже ведь глупая — одних пытаюсь спасти, а других — топлю из-за своего же безумия, сжигаю, как сожгли мой дом и тела моих близких.       Мне бы забыть это всё, родиться заново, магглой, и погибнуть в том взрыве, который устроил второй обскур из-за того, что его, так сказать, раздразнили в надежде лишь ослабить — погиб мой напарник, молодой и сильный парнишка, несчастный и честный.       Он стоял рядом — его лицо, как и тех, что пали от моей руки, мне не забыть.       Он улыбался и смотрел так, будто этот миг — именно его выбор.       А вам, Дамблдор, интересно, они снятся? Эти лица? А эти крики жертв «во имя всеобщего блага» вы слышите?       Вы чувствуете себя последней тварью? Или вам снится надежда, что однажды кто-то вот так же, как тот парнишка, будет улыбаться, но уже не перед смертью?       Вам видится, что вы вязнете в крови и задыхаетесь? Видится?! А?! … и всё же, как это смешно: мы все всегда так, до одури и сумасшествия, похожи.

* * *

      Тушу маггловскую сигарету, морщусь, распрямляю плечи и вновь поднимаю глаза на величественный замок.       Строение это должно восхищать, но сейчас, когда кровь на моих руках уже не впервые не видна другим, не до восхищений.       Но, право слова, магический собор меня бы больше впечатлил. Жаль только, что волшебники, как правило, не верят в Бога.       А вот Рождество Христово празднуют — смешно, правда?       Глупость.       Но стыдная, однако, глупость.       Я надела аврорскую форму: самую настоящую, со всеми жакетами, хлопковыми рубашками, жилетами, пуговками, медалями и регалиями. Полная броня, так сказать. Палочку, к тому же, взяла новую, не чужую, — Олливандер подобрал в своей лавке.       Переживать о родном волшебном древке было глупо — разве смерть была лучшим исходом, чем целостность деревяшки? Разумеется, нет.       Мне… страшно, отчасти, и радостно, тоже — откажусь от мнимой Светлой стороны и брошу всех, кого знала так близко. Но разве это — свобода, которой я всегда так жаждала? Свобода ли в том, чтобы выбирать свой путь или служить Благу?..       Сириус бы осудил, наверное, посчитал бы меня предательницей, которая возжелала власти. А я не могу более доверять старику, как и он — мне. Мы не разные, нет. Цели просто другие, да и он не понимает меня. Мне больно от этого, но я его понимаю, правда. На его месте поступила, наверное, так же. Да и, думаю, он ждёт — заметил, что я вернулась.       Дом Сириуса — самое безопасное место, где им ещё собираться? Странная женщина с новыми идеями вызывает подозрения, но всё же долгие годы общения не дают Дамблдору строить планы о моей кончине — пока что. Вдруг она, эта женщина, предаст их когда-нибудь? Вдруг её идеи посеют ещё больший хаос.       Война — это пора сомнений. Все привыкли не доверять, быть в вечном подозрении. Это — пора раздоров, где невозможно отделить зёрна от плевел.       А… единство ума не вечно, и все это знают. Признавать просто не хотят — в этом-то и слабость.       Но мы все делаем свой выбор. И я сделала. Пусть этот выбор отберёт у меня душу, жизнь, всё. Но лицемерие сейчас для меня ещё более губительно.       Не стану притворяться, что понимаю и принимаю идеи, что не включают в себя любовь к людям, которые не виноваты, и служить кому-то.       Именно что «кому-то», ведь Альбус и его планы — это вовсе не Свет, а Тёмный лорд и его деяния — это вовсе не Тьма.       Нет ограничений, на самом деле: есть лишь серость и забытость, лишь тот самый выбор каждого человека.       Это гордыня? И я настолько возгордилась, так они все считают?..       Не знаю. И не хочу знать, правда.       Это уже не важно.

* * *

      Мне хотелось пройтись по осенним красотам, насладиться свежим воздухом в горах, прежде чем снова вернуться в душный, «чёрный» кабинет Министерства магии.       Хотелось забыть взгляд красивых голубых глаз и жестокие слова. По крайней мере, думать о том, что Дамблдор мне сказал, не казалось таким уж приглядным.       Да и что он мог сказать, в самом деле? Мол, я стар, Фибиан, и всё позабыл?       Нет. И оправданий тоже нет. — В этом нет ни вашей вины, ни моей. У вас свой путь, моя девочка. У меня — свой. Но до того, как Лорд падёт, мы равны, — говорит старик, смотря в причудливой формы окно, стоя ко мне спиной, обтянутой в странную мантию. — Нет, Альбус. Мы похожи, но не равны. И вы знали это всегда.       Держу наготове палочку, сражённая понимаем того, что наедине мой бывший союзник может придушить одним заклятьем. А всё из-за того, что власть терять страшно и ужасно неприятно.       Мне же не страшно или боязно. Просто это — хороший выход. — Я вступила в Орден с целями, которые не были сопоставимы с вашими. Вы никогда не пытались выполнить мои условия — это было ясно, как Божий день. К чему искать виновника в смерти близких ненормальной, верно? К чему понимать её тяготы? Но речь и не об этом даже, в первую очередь, — облизываю губы и снова продолжаю даже ещё более яростно: — Вы не заботились о своих людях, вам никогда не были важны их жертвы. Вам лишь бы победить. Но кого? Себя же?       Выплёвываю, не следя ни за тоном, ни за словами, глядя на несколько монет Ордена, лежащие прямо на столе директора, которые теперь принадлежат мне в знак того, что все отношения разорваны.       Дамблдор молчит и молчит, а я продолжаю говорить и чуть ли не кричать от злобы, бессилия и осознания того, как раньше сама была слепа.       В отражении зеркала, висящего на дверце одного из массивных шкафов, я представала с алой шеей от ярости и перекошенным лицом от негодования. И пусть, пусть все видеть меня такой: к чёрту мнение общества.       Знаменитые живые портреты благоговейно мочат и слушают, смотрят. Одна из нарисованных пожилых женщин боязливо глядит на алый кончик моей палочки — кровь обскура никаким заклятьем не смывается. — Мы могли бы столько сделать с нашими-то силами и возможностями: переписать законы, изменить все аврорские системы, защитить магглов и магов. Но вместо этого мы только лжём и лжём, будто это поможет исправить всю эту грёбаную бесчеловечность. Важно же не то, падёт ли Лорд, а то, как именно это произойдёт. Если все умрут, Альбус, скажите, для кого эта победа будет? Для трупов? Или для вас, чтобы вы потешили своё самолюбие? — Перевожу дыхание и ещё сильнее сжимаю в ладони волшебное древко, уже зная, что действительно прокляну этого человека, — чего вы хотите? Я не буду вашим союзником более никогда. Мне плевать на все обеты, с меня хватит быть пешкой в чьих-то руках! Я устала, Альбус, от этого всего, но ничего не забыла и никогда не забуду, — я понимаю теперь, что если и происходили революции, то всегда именно тогда, когда народ не был уже в силах терпеть все угнетения, что не были справедливыми. — Да и будь я проклята, если отступлюсь от своих же намерений.       Старик поворачивается ко мне лицом. Он далёк от меня, но поднимает ладони, показывая, что безоружен. А мне плевать уже. Хочется растерзать его, свернуть шею, выпустить кишки, пытать, как я пытала Пожирателей в молодости. Ведь Дамблдор улыбается, вся его поза так расслаблена, что создаётся впечатление, будто он Творец этого всей этой войны, будто это он создаёт всех чудовищ. — Каждому своё, моя дорогая Фибиан. Может быть, вы и правы. Но если прав всё же я? Тогда и ваша участь ясна.       Прикрываю глаза и сжимаю ладони в кулаки.       Эти воспоминания — капля в океане, которая и сметает все мои чуткость, человеколюбие.       Нужно забыть на время лишь. Это как спрятать коробку в доме, а после — внезапно найти и заплакать.       Все нити разорваны. У меня нет друзей, нет любимого, есть лишь могильная плита, болезни и шрамы.       И злоба. Распирающая, заставляющая хранить ненависть, помнить лишь дурное.       Здесь, на территории Хогвартса, было немало деревьев: ив, в частности. Они клонили свои тоненькие жёлто-бледные ветки к земле, будто бы усталые путники — свои спины; маленькие золотистые листья были похожи на лучи Солнца среди тёмно-зелёных травинок.       А ведь мои желания ведь, на самом деле, так просты: лишь глубоко дышать, прикрыв веки, чувствовать нежные крылья ветра и мягкие руки холода, забыв о страхе и боли, забыв о смерти.       Мне многого ведь уже не нужно — позабыты и любовь, и дети, и счастье. Осталось… лишь это.       Я услышала чужой голос где-то на середине своего пути и скривила губы. Не было больше тишины и единения. Усмехнулась и подумала, мол, как же легко всё сломать — только одно слово нужно, сказанное вслух, — всего-то!       Чего Снейп хочет теперь? Теперь, когда у меня нет ничего?       Да, помню, он писал мне, пока я была в отъезде, и оставлял письма Кричеру. Зельевар спрашивал о самочувствии моей дорогой тёти, которая на самом деле умерла вот уже много лет назад.       Ещё писал, что сварит любые зелья для неё, если понадобится, если, то есть, я попрошу.       Прочла я лишь тогда, когда вернулась в Англию — там было совершенно не до того. А потому пергамент лежал в чемодане, а к нему прибавилось ещё целых три за несколько дней.       Это его благородство, жертвенность или любовь? Мне отличить не так уж и трудно, но я не хочу ничего видеть. Не могу уже. Не могу.       И… так я догадалась, что старик сказал всем, что дорогая, бедная детка Фиби навещала больную тётю весь тот месяц. Как же это мерзко, однако, — он пошёл даже на это, чтобы люди не задавали лишних вопросов.       Были ещё письма, но я не читала  — швыряла со злостью в блэковский камин и ждала, пока клочки бумаги пожрёт огонь.       Тогда было первое утро после приезда. — Фибиан, — Снейп впервые говорит моё имя именно сейчас, и я замираю, ощутив, будто кто-то невидимый заставил меня остановиться.       Разворачиваюсь и смотрю на зельевара: он, кажется, запыхался совсем немного. Стоит, молчит, руками всё шевелит и глядит долго-долгого на меня в ответ.       Ждёт. Чего? Ответа на письма? Или на чувства?       Нас разделяет около десяти метров, если не меньше, а мне почему-то они кажутся многими-многими милями.       Мы разные?       Мы… непреодолимо разные. Пожалуй, да.       Выдыхаю и поправляю волосы. Потом киваю в сторону тех самых ив и сама спешу скрыться с открытого места и оказаться под жёлтыми ветвями.       Нет времени у меня, чтобы не сказать ему. Чтобы не попрощаться, как бы тяжко мне ни было, что бы я не чувствовала — Снейп же в этом не виноват, я знаю: у меня слишком много доказательств.       Мужчина следует моему примеру; теперь он ближе ко мне, и я могу коснуться его руки, не прилагая никаких усилий — лишь побороть отчаяние нужно было и спрятать ненужные сейчас эмоции поглубже.       У Снейпа глаза внимательные и грустные. Спина ровная, плечи строго отведённые назад. — Вы чем-то расстроены, Фибиан? Ваша тётя, как она? Как вы? — это его «вы», такое нежное и осторожное, редкое и ласковое.       А я всё молчу, касаюсь с нежностью его красивых рук с покрасневшими костяшками от холода. И чувствую чуткое прикосновение в ответ, всё ещё смотря в лицо этому человеку.       Говорят, что расставание — маленькая смерть. Я знаю, что такое смерть. Мне не хочется обрекать на неё того, кто был так добр ко мне. Это — бумеранг нежности и доброты, отражение лишь, не чувство.       Но… разве можно иначе? Разве можно быть слугой двух господ? Да и разве роль слуги достойна? Нет, и я знаю это лучше, чем все они. Потому что была рабой боли, горя, ненависти, смерти, того же Альбуса, Министерства и, к большому сожалению, самой себя. — В то время, когда меня не было, Северус, директор Дамблдор проводил собрания в моём доме без моего разрешения, — Снейп дёргается и прищуривается, а я продолжаю: — До моего отъезда у нас появились некоторые разногласия, и я захотела уйти из Ордена. Думаю, он это понял и начал действовать в тайне ото всех.       Зельевар молчит недолго, а после чуть сильнее сжимает мои ладони в своих.       Он аккуратен и заботлив. И я вдруг понимаю: я бы смогла полюбить его, полюбить всем разумом, сердцем и телом, как когда-то того страстно желала. — Вы хотите теперь вернуться в Министерство, я полагаю? — он говорит мягко, без осуждения, рассматривает нежно и с каким-то чувством, которое я и не в силах даже описать. Это грусть? Или то самое понимание действительности?       Снова немного виновато улыбаюсь (или кривлю губы). Мне неприятно: наверное, всегда неприятно разбивать кому-то сердце, которое и, по большей части, принадлежит тому, кто его и разбивает. — Я вернулась, Северус. Месяц уже как, понимаете? — Говорю и вздыхаю, наконец отпуская чужие руки и обнимая себя за плечи.       Ветер треплет мои волосы. Аврорская мантия кажется мне сейчас такой неуместной. Здесь и сейчас, когда я отрекаюсь от чувства, что моё не по праву, а по выбору другого человека. И не из-за того, что я этого хочу, а из-за обстоятельств.       Ведь, на самом деле, эта его ласка смогла бы дать мне жаркое стремление любить в ответ снова. Снейп вряд ли это поймёт, но разве можно не чувствовать в ответ, отвергать этот его чудеснейший дар? Да, я была бы весёлой снова, понимающей, ибо чужая нежная любовь излечила бы меня ото всех-всех ран. — Вы добрый человек, Фибиан. Все ваши стремления почти всегда направлены на то, чтобы помочь другим людям. Не вините себя ни в чём. Дамблдор поймёт вас, я непременно побеседую с ним, — говорит он, а я снова поднимаю на него свой взгляд.       И Снейп замолкает: он всё же действительно чуткий, всё сразу понимает. И дёргается, как когда-то от моего прикосновения. Мрачнеет и становится необычайно другим — теперь на него будто повесили крест до Суда.       Ведь он, как никто другой, понимает, что теперь, когда мы по разные стороны от баррикад, нет возможности не выбирать. Ему, не мне. — Мы с вами не Ромео и Джульетта, Северус. О нас не скажут «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Фибиан и Снейпе». Я… не прошу вас оставить Орден вслед за мной, потому что у меня нет такой власти над вами, — говорю тихо, почти шепчу. — От чего же? Есть, — отвечает он вдруг, резко приподнимая левый уголок своих сухих губ.       Отступаю на шаг назад опять, прикрываю веки и поднимаю голову к молчащему небу.       Боже, это проклятье, чтобы испытать меня? Или радость? Скажи мне, прошу.       Меня трясёт от гнетущей тишины. И, чтобы найти хоть малейшее утешение, я снова смотрю на человека перед собой. И думаю. Думаю, что, как это, однако, страшно — понимать, что моё горе, моя злость и ненависть не сделали меня жестокой и пустой, а лишь плохо спрятали все чувства и все радости — дай крошку, и они все вырвутся на волю. Вырвутся и заставят коснуться своими губами чужих, приподняться на носочки телом, руками в шрамах обвить худые плечи, поцеловать со страстью, которой у меня никогда и не было, чувствуя чужой ответ на это всё не менее порывистым.       Не чтобы ощутить эту «власть», а чтобы избавиться от боли, порабощающей любого, кто её испытает хоть раз.       Я отстраняюсь и смотрю в снейповы красивые глаза, затем касаюсь его впалых щёк, подбородка и даже шеи своими мокрыми от слёз губами.       А он всё молчит, только свою ласку дарит в ответ с всё той же нежностью и чуткостью… Отказаться от этого всего?       У меня горят от прикосновений веки, нос, те же губы, виски, плечи. И я понимаю: чтобы так касаться, как этот мужчина — меня, нужно по-настоящему любить. И стоит ли вязнуть в одиночестве? Стоит ли медленно умирать, если так любят?!       Без оговорок. Без прошлого, будущего. С ценностью каждого мига. С радостью и печалью. В болезни и здравии. В богатстве и бедности.       Его руки тёплые, его дыхание побуждает дрожать не то от страсти, не то от безумия чувств.       Да, я не люблю его, не люблю, но разве сказать обратное, чтобы он вот так же дышал, как я сейчас, — это грех? Разве подарить надежду, которую, если выживу, то непременно исполню, забыв о вражде и горе, — это боль?       Мне ведь не так уж и сложно, ведь, как и мне, нужно просто жить, ему, я понимаю, нужно любить с откликом — пусть малым, но реальным, не от жалости. — У меня нет этой власти, Северус. Потому что я… люблю вас, — и снова целую, ощущая, как ветви ивы слабо ударяют по спине, как ветер не остужает жаром пышущюю кожу, как улыбаются губы чужие и как шепчутся после слова ласковые.       Ноги затекли, но я чувствую, как Снейп вдруг приподнимает меня и кружит, кружит, щуря теперь такие радостные глаза, что нет смысла не улыбнуться робко в ответ.       И в этот момент, когда не слышны взрывы в ушах, когда нет крови на руках, а есть лишь эта радость от того, что кто-то может быть счастливым благодаря мне, кажется самой большой и желанной наградой в моей жизни.       Мне не нужны регалии или власть, не нужны обеты или завещания.       Нужно лишь это ощущение.       Только оно.       «Большее счастье давать, чем получать», — говорил Господь.       И только сейчас я понимаю, что именно Он имел в виду.       Впервые я полностью с Ним согласна, всё ещё касаясь красивых рук школьного учителя и целуя его сухие губы.       И ещё я окончательно понимаю: Бог послал мне этого человека, который своим чувством, словно Отец, лечит меня и дарит покой.       Во мне нет эгоизма или гордыни — лишь преданность. И это вовсе не порок и не дар. А то, что просто есть.       Мы все хотим жить не в серости дней. Мы все хотим дышать и по-настоящему существовать. Все.       Война же… тоже наш выбор. Но не обстоятельства, по большей части, делают нас жестокими, а именно неумение или невозможность любить.       Вот. Вот то, в чём порок человечества.