Холодный свет

      Они сидели друг напротив друга — две девушки, связанные одним мужчиной. На глазах у Евы была шёлковая лента, однако, руководствуясь интуицией, она точно знала, кто перед ней. И ещё — что снимать ленту воспрещено. Таково было негласное правило этой встречи.       - Гели? - Всё же решилась уточнить она, сама устыдившись того, как испуганно и слабо пискнул в гробовой тишине её голос.       Руки Евы лежали на столе, ладонями кверху. Мраморная поверхность холодила кожу, но спрятать руки она не смела, как будто этот жест мог рассердить её строгую собеседницу или помешать ей, Еве, получить от Гели нечто важное. Что именно — до сих пор оставалось загадкой, но Ева также знала, что уйдёт отсюда не с пустыми руками. Если ей позволят уйти.       - Хэллоу, - она почувствовала, как губы фройляйн Раубаль растянулись в обворожительной улыбке. Это прозвучало так... вызывающе дерзко? Будь Ева знакома с Гели при жизни, не удивилась бы приветствию на американский манер и другим экстравагантным выходкам племянницы Адольфа, а так как она была не подготовлена, то сразу пришла в замешательство, граничащее с испугом.       - Но... Ты же... Как бы...       Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась.       - Хочешь сказать, я мертва? А ты не слишком-то вежлива, Эффи. Учти, дядя Альф не потерпит твоей прямолинейности. Да и много чего другого в тебе не потерпит.       Ева встревожилась не на шутку. Откуда Гели известна эта форма её имени, слишком интимная для посторонних уст? Так называл её Адольф в минуты единения — ему и только ему дозволялось произносить легкомысленное, полушутливое Эффи, тогда как для всех остальных она всегда была просто Евой.       - Да, я мертва, - скучающим тоном подтвердила Гели, как нечто пустяковое, незаслуживающее внимания. - Ты права, но лишь отчасти.       - Думаешь, смерть наступила в тот день, когда меня нашли с дырой в груди? - Покойница хихикнула, поражённая чужой наивностью. - Не-ет, это случилось гораздо раньше!       - Когда? - Не задумываясь спросила Ева и напрягла слух, чтобы ничего не упустить.       Любопытство в данном случае оказалось сильнее страха. Хотя подробности трагического происшествия с племянницей Гитлера старательно умалчивались, в городе, даже спустя год, не утихали слухи - один жутче другого - о причинах такого поступка. А спрашивать Адольфа казалось ей в высшей степени невоспитанным. Да и что-то подсказывало Еве: он сам, пожалуй, точно не знал, что толкнуло Раубаль за край — и оттого мучился совестью, может быть, даже больше, чем надобно.       - О, я умирала много раз! Жизнь утекала по капле каждый день, хотя, признаюсь, я старалась не придавать плохому значения. Совсем как ты сейчас, - снова улыбка, от которой у Евы пробежал холодок по коже.       Ей не нравилась доверительность в голосе Гели. Не нравилось то, как она сравнивает себя с ней; так, словно Ева была следующая в очереди самоубийц и сама наполовину принадлежала к загробному миру. Внезапно Еве отчаянно захотелось обратно. Но тут она поняла, что не может сдвинуться с места, пока не узнает всей правды. Возможно, правда была ключом к спасению?       - Он, только он один, виноват во всём, - продолжала Гели. Её голос теперь раздавался непосредственно у Евы в голове, как если бы мертвая завладела её сознанием. Ощущение не из приятных, учитывая, что девушка до сих пор не разобралась, реальность это или сон.       - Он был моим палачом. Был, говорю я, ибо в смерти мне удалось обрести свободу. Ты тоже станешь свободна, когда у тебя будет достаточно храбрости, чтобы лицом к лицу встретиться с судьбой.       - Но что если я не хочу? - Вспыхнула Ева, впервые за весь разговор ощутив себя равной той, что сидела по другую сторону стола. Это было также попыткой справиться с оказываемым на неё давлением. Пусть Гели не думает, что её волю легко сломить!        - Я не такая, как ты — гордая, самолюбивая. Я люблю его, понимаешь? Твоя хвалёная свобода стала бы для меня наказанием, а не благом. Моё место рядом с ним, в мире живых.       Едва она произнесла эти слова, как стул под ней, каменный стол, незримые стены, стёкла этой кельи или же склепа задрожали, пришли в движение от громоподобного хохота, лавиной обрушевшегося откуда-то сверху, снизу, со всех сторон.       Порыв ледяного ветра чуть не сшиб Еву с ног. Ветер плетьми хлестал по лицу, заставляя несчастную всё ниже склоняться под его напором. Словно чья-то дьявольская рука вознамерилась поставить её на колени. "Я люблю его, люблю", - упрямо повторяла Ева про себя, чувствуя влагу на своих щеках и возле рта. Неужели слёзы? Слизнув кончиком языка несколько капель, она ужаснулась металлическому привкусу. Кровь! Под повязкой кровоточили её глаза!       - Раньше я недоумевала, что такого дядя Альф нашёл в тебе, уж прости за прямоту, оригинальностью ты не блещешь... А теперь поняла! Ха-ха... Ну конечно! - Смеялась Гели, аплодируя в ладоши. То ли себе — за прозорливость, то ли Еве — за непроходимую глупость, которая не переставала её удивлять.       А насмеявшись вволю, отрезала без тени шутки:       - Это чудовище нельзя любить. Не смеши.       - Позволь мне самой решать, что можно, а что нет. Каждое божье создание заслуживает любви.       Возможно, это прозвучало по-детски наивно, излишне религиозно, но разве могла ответить иначе девушка, воспитанная монахинями?       После секундной паузы голос Гели стал тише, словно отдаляясь, и уже не вихрь, а лёгкий ветерок обдавал лицо и руки Евы живительной прохладой.       - Будь по твоему! Посмотрим, что ты запоёшь, когда он прикажет тебе умереть. А это произойдёт скоро, не сомневайся. И заодно спровадит полмира с тобой в могилу! Я теперь всё-всё знаю: что было и будет...       - А на прощание я приготовила тебе подарок. Мы ведь с тобой отныне почти как сёстры, правда?       Ева вздрогнула: фройляйн Раубаль, казалось бы, исчезнувшая, вдруг материализовалась у неё за спиной. В тот же миг она ощутила в руках продолговатый кожаный футляр с выбитыми на крышке инициалами. Что это и зачем — ей не требовалось объяснять, так как Ева обладала хорошей тактильной памятью на вещи.       Она сразу осознала своё превосходство над Гели, выпендрёжницей и лгуньей, что даже после смерти продолжала безобразничать без меры. Озвученные Раубаль "пророчества" не стояли выеденного яйца, и вот наглядное тому доказательство — браунинг в футляре был отцовским, достался Фрицу Брауну ещё с войны. Он всегда занимал почётное место в их доме, навевая девочкам фантазии о доблесных сражениях и навсегда ушедших временах.       О, Ева не могла ошибиться! И у Гели хватило наглости преподнести краденую семейную реликвию в качестве подарка! "Может, оно и к лучшему, что мне недостаёт оригинальности? "       Но вслед за этим Еву обуял ужас такой силы, что она была готова закричать — и непременно закричала бы, если бы голос не отказал ей. Подарок Гели был ничем иным, как приглашением к самоубийству. Более того, всё в поведении мертвой выражало уверенность в том, что Ева рано или поздно им воспользуется. Она буквально кожей ощутила готовность воспользоваться, внушённую ей извне.       Посиневшая, с трупными пятнами рука легла ей на плечо. Сквозь повязку девушка видела её очертания, но, о ужас, эта рука — широкая, властная, без сомнения, принадлежала мужчине! Но кто был рядом с ней, её отец или возлюбленный, она не успела понять...       - Проснись! Проснись!       Кто-то настойчиво тряс Еву за плечо.       - Подъём, соня. Так всю жизнь проспишь!       Глубоко вздохнув, блондинка с трудом разлепила заспанные веки. Она лежала на спине, широко раскинув руки над головой — так спят младенцы и мечтатели, очаровательные в своей беззащитности. А над ней высилось июльское жаркое небо без единого облачка, тоненькие ветви ивы, свисающие к самой воде, и смеющееся личико её школьной подруги Чарли.       Желая растормошить Еву, Чарли поставила босую нагретую солнцем ступню ей на живот, слегка пощекотала у пупка, и с визгом предусмотрительно отпрыгнула в сторону. Вдогонку ей уже летел поток шутливых проклятий.       Несмотря на показное веселье, после пробуждения Ева чувствовала себя скверно. Во всём теле была непривычная вялость и слегка кружилась голова. Настораживало уже именно то, что она отключилась в разгар дня, чего никогда не случалось с ней раньше, и ей пригрезился до дрожи реалистичный кошмар, тогда как окружающая картина – пляж, лодочная станция, переливающийся в солнечных лучах Изар – выглядела более чем мирно. Не в силах поверить, что видела сон, Ева провела рукой под глазами, но, к собственному облегчению, не обнаружила следов крови. Однако до настоящего успокоения было ещё далеко. С реки до неё донеслись звонкие голоса подруг, плещущихся в воде:       - Евхен! Иди к нам!       - Иди скорее, слышишь!       Девушка с улыбкой помахала им рукой и вновь улеглась под иву, на прохладный песок, задумчиво покусывая травинку.       Купаться не хотелось. Все её мысли крутились вокруг только что пережитого кошмара, который по-прежнему казался более реальным, чем действительность. Кое-что начало забываться, например, слова Гели и то, почему они так взволновали её саму. Но основные образы — шёлковая лента, мраморная поверхность стола, невольно вызывавшая ассоциации с могильной плитой или жертвенным камнем, вкус крови на губах, футляр с оружием, а главное, присутствие мертвой — ничуть не утратили яркости.       Хотя солнце припекало достаточно сильно, Ева поминутно вздрагивала от холода. Ей чудилось, что Гели Раубаль всё ещё здесь, исподтишка наблюдает за ней.       - Сколько я спала? Наверное, час или два? - Первое, что спросила она у Чарли и Герды, когда те соизволили выбраться на берег.       Вслед за девушками, фыркая и шумно отряхиваясь, подоспел любимец Чарли — белый в коричневую крапинку спаниель по кличке Бруно. Животным инстинктом почуяв угнетённое состояние Евы, пёс бросился утешать её, вылизывая щёки, за что нарвался на недовольный окрик своей хозяйки.       - Бруно! А ну-ка прекрати паясничать!       - Что ты! Самое большее четверть часа, - покачала головой Герда, заботливо всмотревшись в лицо лучшей подруги. - Ты случайно не перегрелась на солнце? Такая бледная...       Ева едва не подпрыгнула от изумления. По её собственным ощущениям, прошла целая вечность, прежде чем она выбралась из мрачной гробницы на свет божий, а никак не пятнадцать минут! Впрочем, во снах время всегда течёт по-иному...       - Пожалуй, что перегрелась. Но ты же знаешь, горячие девушки пользуются успехом, - хихикнула она, как обычно, стараясь перевести беспокойство в шутку. "Сейчас не лучший момент, чтобы досаждать другим своими проблемами." Таков был её девиз.       Несмотря на недовольство Чарли, имевшую привычку ревновать свою собаку, Ева несколько раз потрепала за ухом ласкавшегося к ней Бруно.       - Хороший, хороший...       А про себя думала: "Я так одинока! Вот бы и у меня был пёсик, хотя бы пёсик, маленькое милое существо, о котором надо заботиться, раз уж детей мне иметь не суждено. Пожалуй, тогда бы я была чуточку счастливее. Но родители ни за что не согласятся! "       - Давайте скорее фрокостничать! У меня всегда после заплыва жу-у-тко урчит в животе. Готова списнуть слона! - Ухмыльнулась Герда, закончив растираться полотенцем, и ловко стала расставлять принесённые из дому приборы и нехитрое угощение на клетчатом покрывале для пикника.       - Что она говорит такое, Евхен? Ни слова не пойму! - Прыснула со смеху Чарли и покрутила у виска в своей обычной грубоватой манере. Но, поскольку аппетит разыгрался и у неё, она с энтузиазмом присоединилась к сервировке поляны.       Странная речь фройляйн Остермайер не была случайностью. Имея твёрдое намерение провести лето с пользой, она воспылала страстью к скандинавским языкам, так же как до этого увлекалась шахматами, танцевальной гимнастикой, походами в горы — всем понемногу и ничем одновременно, ну а Ева поддерживала увлечения подруги просто за компанию. Вот только язык викингов никак не ложился ей на душу. Итальянский — другое дело! Знойный, мелодичный, как и весь Аппенинский полуостров, который она обязательно посетит, когда разбогатеет.       В мечтах перенесясь на Ривьеру со страниц туристических буклетов, Ева пожала плечами.       - Я сама точно не знаю. Фрокост — это же обед по-датски, верно? В таком случае "списать" переводится как наше "есть", только коверканное. Датчане и норвежцы так не говорят.       И, уже повернувшись к Герде, с саркастической улыбкой добавила:       - Не хочется разочаровывать тебя, дорогая, но вряд ли в нашем захолустье водятся слоны...       - Слоны-то не водятся. А вот симпатичные парни — да... - Сказала стоявшая с биноклем в руках Чарли.       Она жевала бутерброд, не сводя заинтересованного взгляда с лодочной станции вдали, откуда как раз появились четверо раздетых до пояса молодых людей. Очевидно, это были такие же купальщики, изгнанные из дому уже несколько дней державшейся в городе аномальной жарой.       - Глазам не верю. Уж не мираж ли? - С любопытством вытянула шею Герда.       В начале июля, в период каникул и отпусков, все добропорядочные семьи по традиции уезжали из Мюнхена. Те, что победнее, отправлялись подышать свежим воздухом в деревню, а кто побогаче — на модный курорт.       Чтобы остаться в каменных джунглях на всё лето, нужна была веская причина. У Чарли, например, была назначена переэкзаменовка на август, и всё свободное от прогулок время она зубрила учебники под присмотром строгой тётушки. Но иногда тётушка, сморенная зноем, засыпала, а Чарли на час-другой получала столь желанную свободу. Лето в Мюнхене стало для неё наказанием и одновременно шансом подтянуть учёбу. Ещё одним упущенным шансом.       Компания между тем приближалась. С собой они несли складной зонт от солнца, ракетки для игры в пляжный теннис и небольшой ящик пива. Чем громче становился цокот бутылок, тем шире расцветала улыбка Чарли. Ну кто в такое пекло откажется освежиться глотком пенного? Проследив за выражением лица подруги, Ева тихонько хмыкнула себе под нос. Чарли олицетворяла тип девушек, убеждённых в своей привлекательности и пользующихся ею как оружием. Рыжеволосая ведьма с зелёными глазами-омутами! Такую сложно обойти вниманием.       - Эй, ребята! Хорошего денёчка! - Она приветственно помахала рукой, как только те подошли достаточно близко, чтобы слышать её.       - Прекрати! Ты же их совсем не знаешь, - мягко запротестовала Ева.       Блондинка лишь мельком взглянула в сторону парней и отвернулась, не будучи расположена к новым знакомствам. Сама мысль о том, что придётся вести диалог с кем-то посторонним и быть милой, угнетала её.       - Ну так, может, самое время узнать? - Не сдавала позиции Чарли.       Новоприбывшие отсалютовали ей в ответ, но подходить не спешили. Только изредка доброжелательно поглядывали на девичью троицу да переговаривались о чём-то своём, сбросив на песок пожитки.       Ева вздохнула с облегчением. Этим летом как никогда обострилась её потребность в тишине и уединении. Даже общество самых близких порой делалось обременительным. Точно раненый зверь, она спешила укрыться в тени, а может, искала для себя место последнего пристанища? Во всяком случае, последнее, о чём она думала сейчас — это противоположный пол.       Отношения с Гитлером были окончены, и Ева закончилась для себя как девушка. Исчезло такое естественное желание наряжаться, прихорашиваться, получать комплименты. Она забыла, что на свете вообще бывают мужчины. Точнее, их никогда не существовало в её мире, кроме одного-единственного. Но он ушёл, оставив её наедине с пустотой. Заполнить которую было невозможно никем и ничем, кроме самого Адольфа.       - Ну перестань. Опять ты плачешь...       Ева разлеглась на животе, подставив спину солнцу, и беззвучно роняла слезинки в песок, когда всепонимающая Герда придвинулась к ней вплотную, нежно приобняв рукой в знак сочувствия.       Они могли позволить себе доверительный разговор, пока Чарли не было рядом. Этой самоуверенной красотке надоело ждать милостей от судьбы. После недолгих колебаний она сама отправилась к молодым людям с предложением совместного отдыха. И, судя по всему, была встречена наилучшим образом.       Их заразительный смех, шутки и ни к чему не обязывающий флирт стали последней каплей для Евы, весь день державшей лицо, чтобы не впасть в хандру.       "Всё вокруг такое живое! Дышит светом. Деревья, река... Чарли с её беззаботностью. И теперь эти мальчишки! А я как будто мертва внутри." - Хотела она пожаловаться Герде, но в горле стоял ком.       Вместо всяких слов Ева ткнулась мокрым носом ей в шею и затихла, не сопротивляясь ласковым рукам подруги. Со стороны это выглядело так, будто две девушки шепчутся, и вскоре они действительно заговорили, едва шевеля губами, так что сами плохо разбирали сказанное.       - Он с тех пор не пытался связаться с тобой? Возможно, звонок или письмо... Вопросительный взгляд глаза в глаза. Отрицательный жест головой. Молчание. Сдавленный вздох.       - Ничего. Подождём ещё немного. Время терпит.       Снова эта встреча глазами. Одни полны надежды, желания помочь. Другие заволокла скорбная пелена.       - Нет, Герда, Ади больше не появится.       - Но почему? Почему ты так уверена? - Шёпот Герды готов сорваться на крик. Ева в испуге прижала палец к губам:       - Тш-ш-ш... Пожалуйста, тише.       - Жизнь переменчива! То, что ещё вчера казалось невозможным, может осуществиться сегодня... Только не опускай рук. Всё возможно, пока вы оба живы. Ответить она не успела: к ним, спотыкаясь и весело взвизгивая, уже летела Чарли. Блондинка натянула тёмные очки, якобы спасаясь от резких лучей. Какой бы доброй и отзывчивой подружкой ни была Шарлотта Кауфман, свои слёзы она могла доверить только Герде.       - Секретничаете, а, девчонки? - Подмигнула Чарли и, не дождидаясь ответа, продолжала срывающимся от возбуждения голосом:       - Не поверите, кого я повстречала! Тот очаровательный шатен в синих шортах, Роберт, студент Гейдельбергского университета! А те двое, Альфред и, кажется, Эрик, — его кузены, приехали в гости из самого Лондона! Чопорные, как все жители Альбиона. У них такой забавный акцент, ухохочешься!       - Ну, а четвёртый? Как его имя? Кто таков? - Оживилась Герда, незаметно толкнув Еву в бок, как делала всегда, когда хотела привлечь её внимание к чему-то интересному.       Чарли вполоборота ещё раз оглядела новых знакомых.       - А-а, это сын Шмидтов с Лотрингерштрассе. Посредственность! Но посредственность, подающая надежды.       - Девочки, дайте же досказать главное! Нас пригласили прокатиться на лодке до ближайшего кафе-мороженого. Кавалеры угощают. Клёво, правда? Я надеюсь, вы согласны?       Женское чутье не обмануло Еву. С одного взгляда она догадалась, что парни положили на них глаз, просто не знают, как подступиться. Инициатива Чарли дала им зелёный свет. И Ева оказалась перед дилеммой — согласиться на прогулку из вежливости, чтобы не обижать подруг, или ответить отказом, как подсказывало сердце.       - Звучит заманчиво, но я... - Робко начала она.       Герда тут же поспешила вмешаться:       - Чарли, не слушай её! Передай своим кавалерам, пожалуйста, что нам нужно посовещаться. Пять минут — и мы дадим ответ.       Дождавшись, когда Чарли, картинно закатив глаза, вновь удалилась на порядочное расстояние, фройляйн Остермайер взяла обе её руки в свои и с чувством сказала:       - Ева! Давай рассуждать логически. Он ушёл по своей воле. Что-то заставило его так поступить, и уже бесполезно гадать, что именно. Но пойми: ваше расставание — ещё не конец света и не приговор для тебя.       - Да, разумеется, - вялый кивок головой, как будто она до сих пор не полностью очнулась от сна. Или просто не имела сил сопротивляться.       - Ну скажи, какой толк киснуть в одиночестве? Это поможет вернуть его? Нет, Евхен, в таком состоянии тебе жизненно необходимо развеяться!       И снова односложный ответ: - Конечно. Никакого толку.       Видя нулевую реакцию подруги и при этом не теряя надежды её "разбудить", Герда пустила в ход тяжелую артиллерию.       - Признаюсь по секрету, тот студентик из Гейдельберга на тебя так заглядывался, так заглядывался, чуть шею не свернул!       - Герда!       От возмущения на бледных щеках Евы пятнами вспыхнул румянец, но Герду уже было не остановить.       - А что такого? Ты теперь у нас девушка свободная, имеешь право ходить на свидания, принимать ухаживания...       Слова Герды, как огненные иглы, пронзали и жгли сердце Евы. Она понимала: подруга не хотела ранить её, но именно в этот миг к ней пришло осознание того, что между ней и Ади всё кончено. Время, которое они провели вдвоём, больше не повторится.       - Какие глупости. Мне сейчас точно не до этого. Перестань, даже слышать не хочу! - Раздраженно отмахнулась Ева, но злость её угасла столь же внезапно, как вспыхнула, уступив место разъедающей душу меланхолии.       - Можешь смеяться надо мной, Герда, но мне до сих пор кажется это предательством по отношению к нему...       "Мне невыносимо думать, что однажды ко мне прикоснётся другой мужчина так, как прикасался Адольф."       Помолчав с полминуты, подруга утешающе похлопала её по плечу:       - Тогда и правда лучше повременить со свиданиями. Но ведь прогулка с друзьями на лодке ещё ни к чему тебя не обязывает. Ну же, Ева. Прокатимся все вместе, поедим мороженого!       - Тебе очень этого хочется? Прямо невмоготу? - Она попыталась придать своему голосу забытую игривость.       "Я хочу, чтобы тебе полегчало", — читался ответ в глазах напротив.       Ева широко улыбнулась, и Герда всё поняла без слов; вскочила и энергично замахала руками:       - Шарлотта! Мальчики, подождите! Мы с вами!       В лодках разместились следующим образом. Чарли, внезапно обнаружив в себе восторженную англоманку, усадила рядом с собой бледнолицых лондонцев Альфреда и Эрика. На руках у неё, нетерпеливо виляя хвостом, примостился Бруно. Ева, обменявшись с Робертом сдержанным рукопожатием, села напротив него и сразу затребовала себе пару вёсел: она дескать, за равноправие и не позволит ему грести в одиночку. Ну а Герде достался Кристиан Шмидт — неуклюжий, грубоватый, но по-баварски добродушный двадцатилетний чемпион по гребле. Их ялик почти сразу скрылся впереди, ловко балансируя на волнах, только заливистый смех Герды по временам долетал до ушей Евы, сливаясь с криком речной птицы.       Лодка англичан некоторое время шла рядом, и болтовня Чарли о Байроне быстро наскучила и Еве, и её спутнику. Они переглянулись и по молчаливому согласию свернули левее, в узкий канал, затенённый зарослями ив, ольхи и кронами столетних буков, отражавшихся в тёмной воде. Течение здесь было намного спокойнее, воздух свежее, а тишину нарушали только плеск вёсел да щебет птиц высоко в ветвях. На пути то тут, то там стали попадаться жёлтые кувшинки. Поддавшись порыву, Ева опустила руку в воду, сорвала одну и воткнула в волосы.       - Так ты похожа на русалку, - раздалось над ухом шутливое замечание.       Тогда она нахмурилась и выбросила цветок, избегая встречаться глазами с незнакомым юношей. Намёк был понят. Флиртовать с ней Роберт больше не пытался, вместо этого он пустился в рассказ о себе, незаметно увлёкший Еву простотой и оригинальностью описаний.       Индогерманистика стала делом его жизни. По долгу будущей профессии он много путешествовал. Умудрился побывать на раскопках в Италии и Греции, где изучал античные рукописи. В Ирландию его занесло увлечение кельтским фольклором. Намеченная на следующий год поездка в Индию, колыбель санскрита и ведической культуры, послужит ему основой для написания диссертации.       Шестого февраля, - вот так совпадение! - ему стукнуло двадцать три года, но в глазах и улыбке Роберта до сих пор сквозила наивность школьника, которая, кстати, совершенно его не портила наряду с блестящей эрудицией. Перед Евой был не человек, а ходячая энциклопедия! На все вопросы, серьёзные и не очень, у него уже были ответы, но он делился знаниями, не занудствуя, не поучая, и в такой доступной форме, что его хотелось слушать бесконечно.       Только теперь она решилась повнимательнее присмотреться к нему. Глубоко посаженные карие глаза излучали тепло, которого Ева не знала уже давно. Прямой, не слишком крупный нос, высокие скулы и заострённый подбородок придавали его лицу нечто лошадиное, но вместе с тем аристократичное. Тёмно-русые волосы были зачёсаны назад и лоснились от бриллиантина. Загорелое молодое тело с кубиками пресса на животе; мускулы, особенно чётко выступавшие на руках каждый раз, когда Роберт налегал на вёсла, не оставили бы равнодушной ни одну представительницу женского пола.       Не то чтобы Ева сочла его красавцем, но и отторжения не испытывала. А упоминание о кинематографическом кружке, который он посещал с другими студентами в Гейдельберге, зажгло в её воспалённых, со следами недавно пролитых слёз глазах живой интерес.       - О, я бы тоже хотела сниматься в кино! - Вырвалось у девушки, и она тут же зарделась от смущения.       Тема творчества, популярности была для Евы негласно табуированной. Что дома, что в отношениях с Адольфом её мечты либо высмеивали, либо подвергали жесткой критике. Она ожидала, что этот парень поступит примерно так же. Но Роберт лишь ободряюще улыбнулся ей, как будто не видел проблемы:       - Ну так зачем дело стало? Приезжай ко мне на осенних каникулах, посмотришь, как у нас всё устроено. А через год, если пожелаешь, возьму тебя с собой в Индию!       Ева растерянно и недоверчиво рассмеялась, не понимая, как реагировать на его предложение. События развивались слишком стремительно, а её спутник выглядел и вёл себя слишком идеально, чтобы принимать его слова всерьёз. А может, это она отвыкла от нормального человеческого отношения? От общения с ровесниками? От того, как происходит знакомство в обычной жизни?       - А на луну тоже возьмёшь? Шутить изволите, сударь.       Он пропустил её попытку съязвить мимо ушей.       - Ничуть. Мы делаем немые короткометражки на самую разную тематику. От героического эпоса до наболевших общественных проблем, о которых нельзя молчать. Пока это ещё возможно.       Ева молча изучала водную гладь. Уже второй раз за день ей пришлось встать перед выбором. Противоречивые мысли и желания, вслед за которыми красной нитью шло чувство вины, мешали ей разобраться, чего она хочет на самом деле.       Роберт не унимался:       - Подумай хорошенько. У тебя фактурная внешность и харизма трагической героини. Ты, кстати, говорила об увлечении камерой?       Девушка нехотя стряхнула с себя задумчивость.       - Да, я подрабатываю в фотоателье Гофмана, недалеко отсюда, на Шеллингштрассе. Помогаю с плёнками и документацией. До съёмок в студии меня пока не допускают...       Она не успела докончить фразу, как уже пожалела о сказанном. И кой чёрт дёрнул её назвать ему рабочий адрес? Да к тому же таким жалобным тоном! Теперь этот тип ещё решит, что она недовольна начальством. "А ведь я действительно недовольна..."       - Тебе должно понравиться у нас. Полная свобода действий — под мою ответственность! Заодно поймёшь, к чему больше лежит душа: к фотографии или режиссуре.       Он говорил с такой уверенностью, как будто её приезд — дело уже решённое. Именно это притягивало и раздражало Еву. Возможность начать жизнь заново.       Она прищурилась:       - С чего такая щедрость? Ты же меня впервые видишь.       - И очень хотел бы увидеть снова! Но, увы, мой отпуск подходит к концу. В первых числах августа я возвращаюсь в свою альма-матер. Если ты будешь так любезна оставить мне свой номер или адрес для писем...       От этих слов Ева дёрнулась так, что даже лодка зашаталась под ними. Благо, они проплывали под мостом, и в полумраке Роберт не мог разглядеть её лица, ошибочно приняв страх за смущение.       - О нет, нет! Лучше ты оставь мне свой. Я напишу тебе, как буду посвободнее. Возможно, в сентябре или чуть раньше. Идёт?       Судя по улыбке, студент был вполне доволен её ответом. Вооружившись салфеткой и огрызком карандаша, старательно выписал и протянул Еве свои контакты в Гейдельберге.       Разговор прервался, а потом и вовсе сошёл на нет. Деревья по обе стороны канала поредели. Впереди показалась пристань, усеянная кафе и ресторанами. Летом здесь с ночи до утра раздавалась музыка, оживлённые голоса и смех.       А Ева, как завороженная, всё смотрела и не могла оторваться от тёмных глубин Изара. Не река манила её, а чувство почти посмертного покоя и забвения, которое царило там, на глубине. Как бы ей хотелось, нет, не умереть, а стать его частью! Она так устала, так исстрадалась, что, конечно, заслужила покой. Чтобы больше не знать ни страха, ни боли. Забыть Адольфа. Таково было её самое заветное желание.       Улучив момент, Ева без сожаления выбросила записку с адресом нового поклонника в воду. Нет смысла тешить себя ложными надеждами. В сентябре она уже будет далеко отсюда.       В свои сорок три года Адольф многое повидал на свете.       Иногда он оглядывался на свою жизнь времён отрочества, когда ещё лелеял мечту учиться в Венской академии; или когда в августе четырнадцатого записался добровольцем в Баварский пехотный полк; а самое главное — когда впервые посетил собрание на тот момент малочисленной и ничем не примечательной Немецкой рабочей партии под руководством Антона Дрекслера.       Оглядывался и приходил к выводу, что для него ничто не прошло даром. Каждое, с виду даже незначительное событие, оставило на его личности весомый отпечаток.       С юных лет он познал сиротство, всевозможные лишения, войну. Потом начались годы борьбы на политическом поприще. Провалившийся путч. Угрюмые стены Ландсберга. Женские лица, одно краше другого. Утрата, от которой ему никогда не оправится полностью. Череда взлётов и падений, оказавшая мощнейшее влияние на то, кем он являлся теперь.       Но ещё ни разу, ни во сне, ни наяву, Адольфу не доводилось присутствовать при рождении нового человека. Это был совершенно новый опыт, и он пока не разобрался, как к нему относиться.       Однако с полной уверенностью мог сказать, что навсегда, до мелочей, запомнит это прохладное сентябрьское утро — так же, как и остальные моменты, связанные с Магдой. Самые значимые для них моменты.       Первая встреча в вестибюле Кайзехофа. Её рука, такая мягкая и неожиданно властная, в его руке. Глаза цвета холодной звезды, смотревшие на него с неизменным обожанием в минуты триумфа и неудач.       Тот недолгий период, когда Магда стала любовницей Йозефа, но по первому зову была готова отдаться ему. Потому что признала в нём вожака. И только чувство дружеской солидарности с гауляйтером не дало Гитлеру переступить черту.       Преданность, которую она выражала ему каждодневными незаметными актами заботы. Проницательный неженский ум, и притом способность покоряться мужской воле.       Год назад Магда вышла замуж с его согласия, поэтому Адольф ощущал некоторую ответственность за то хорошее и плохое, что произошло с ней в браке. И за исход её родов в том числе, хотя при всём желании не мог повлиять на такие вещи.       - Давно ждёшь? - Негромко спросил он, присев рядом с Йозефом у дверей спальни Магды. Запыхавшийся, с пылающим лицом. Адольф так торопился, что забыл воспользоваться лифтом!       - Воды отошли на рассвете. Но до этого жена несколько часов стенала от боли. Акушерка говорит, осталось недолго. Вот я и позвонил... - В приглушённом голосе доктора Геббельса послышались извиняющиеся нотки.       Звонок в семь часов утра считался верхом неприличия у всех, кто хоть немного был знаком с режимом дня фюрера. Точнее, с отсутствием режима как такового. Он мог бодрствовать всю ночь, если того требовали обстоятельства, и не чувствовать усталости. Но время до полудня было неприкосновенно, за редким исключением.       Гитлер поспешил развеять сомнения соратника, похлопав того по плечу:       - Всё верно. В этот судьбоносный час я с вами, как и обещал.       А затем сказал то, что обычно говорят в таких случаях:       - Будем надеяться, роды пройдут благополучно. Ты уже решил, как назовёшь наследника?       В этот момент мимо них, направляясь к спальне, прошествовали две горничные. Одна несла таз с дымящейся горячей водой, другая — стопку чистых простыней. На лицах обеих женщин отражалось волнение, граничащее с испугом, и оно передалось Адольфу, троекратно усугубив его собственные, тщательно скрываемые переживания.       Дверь за прислугой захлопнулась с глухим стуком, в котором ему, всегдашнему прагматику, почудилось нечто зловещее. "Так падает земля на крышку гроба," – пришло в голову неуместное сравнение.       - Наследника, говорите? Я бы не был так уверен, - Йозеф смущённо потёр затылок. Было заметно, что он тоже нервничает, но прячет это за излишней словоохотливостью. - Магда как-то призналась мне, что с детства видела себя мамой девочки. Просто было такое предчувствие. Не могу судить, насколько это правда. Женщины, они ведь устроены иначе. Да к тому же, у неё уже есть Харальд. Что касается меня, я буду одинаково рад и сыну, и дочке.       Адольф слушал болтовню гауляйтера только вполуха. Взгляд его был направлен внутрь себя в попытке понять, что именно не так. Визуально в квартире ничего не изменилось со времени его последнего визита пару дней назад. Утром, услышав в трубке заветное: "Началось", он теоретически знал, что его ожидает. И всю дорогу на всякий случай повторял себе: "Рождение дитя — нелёгкий, но естественный для женщины процесс. Магда справится." Но стоило переступить порог дома Геббельсов, мандраж охватил его и не утихал. Словно сам воздух здесь был отравлен страданием, как на живодёрне.       Внезапно Адольфа осенило: - Почему она не кричит? Почему так тихо, Йозеф?       И, стремительно бледнея, он в панике схватил за руку не менее встревоженного Геббельса.       - Она не кричит. Это неправильно. А вдруг что-то случилось? Ты должен помочь!       Подозрения Гитлера не были беспочвенны. За то время, что они с Йозефом провели под дверью, из комнаты роженицы не донеслось ни звука. Даже самый невнимательный мужчина отметил бы в этом нечто настораживающее. А уж Адольф, заново ощутивший ценность Магды перед лицом нависшей опасности, и подавно.       Краем сознания он также понимал, как нелепо просить несведущего в медицине Йозефа о помощи, но к кому ещё обратиться и что предпринять, чтобы прекратилась эта ужасная, давящая со всех сторон тишина, — не знал. Суеверная, лишённая логики мысль: "Я приношу несчастья всем, кого люблю!" явилась как будто с единственной целью. Добить его.       В следующий миг душераздирающий вопль, не то человеческий, не то звериный, сотряс пространство. По лицу Геббельса, Адольф убедился, что не ослышался, и у него рефлекторно задрожали поджилки. До этой минуты он и понятия не имел, что женщины могут кричать так. По тональности и тембру вопль подходил для камеры пыток — ни больше, ни меньше. Как если бы там, за стеной, чьи-то кости дробили заживо. Неужели это была Магда? Но как с раскатом грома на землю выпадает дождь, а после дождя из-за туч проглядывает солнце, так последний, исполненный надрыва, крик роженицы в природе сменяет младенческий плач. И роды Магдалены Геббельс не стали исключением.       Адольф услыхал этот резкий, похожий на птичий, писк, и от избытка впечатлений у него голова пошла кругом. Он снова опустился на стул, улыбаясь Йозефу, как умалишённый. Ораторский дар в кои-то веки изменил ему. По меньшей мере несколько минут мужчина был не в состоянии вымолвить ни слова. А очнулся от забытья только, когда в дверях комнаты показалось пухлое, доброжелательное лицо акушерки.       - Девочка, - на выдохе объявила она таким же тихим, благоговейным тоном, каким они недавно перешёптывались с Йозефом.       Поистине, рождение и смерть – два неразрывно связанных явления меняют людей!       Акушерка была немолода, в меру строга и с первого взгляда внушала доверие своей деловитостью и спокойствием. Увидь её Адольф раньше, возможно, и волновался бы меньше, зная, что Магда в надёжных руках.       - Девочка, дочка... - Мечтательно повторил Йозеф, будто бы не верил собственным ушам.       И этому было объяснение. Задолго до знакомства с женой, он, отвергнутый миром калека, успел смириться с одиночеством и уже не верил, что найдётся женщина, которая захочет подарить ему ребёнка.       Но благодаря фюреру чудо осуществилось! О, при всём своём показном легкомыслии, доктор Геббельс был далеко не столь глуп, чтобы не осознавать, кто на самом деле устроил их с Магдой брак. Впрочем, это были такие мелочи по сравнению с радостью отцовства, которая захлеснула его сейчас.       - Прошу, скажите, как она? Как себя чувствует госпожа? - Адольф в свою очередь расспрашивал о здоровье драгоценной соратницы. Весть о ребёнке обрадовала и его, но тревожиться за Магду он от этого не перестал. Тот чудовищный вопль до сих пор стоял у него в ушах. Только бы она оправилась! Только бы с ней всё было хорошо!       Акушерка вышла в коридор, осторожно притворив за собой дверь.       - Как медик, я оцениваю её состояние как удовлетворительное. Но о полном благополучии говорить пока рано. Впереди у фрау Геббельс долгий период восстановления.       За стёклами очков в прищуренных глазах заплясали весёлые огоньки.       - Да вы можете сами убедиться в этом, герр Гитлер. Госпожа несколько раз справлялась о вас. Просила, чтобы вы зашли первым. Только недолго, и постарайтесь не потревожить новорождённую.       Оба мужчины не смогли скрыть изумления от её слов, но выражалось оно по-разному: широко распахнутые глаза Адольфа засияли, а Йозеф наоборот резко осунулся и потемнел лицом.       - Я? Магда так сказала? Не может быть! Вы, вероятно, что-то перепутали...       Теперь настал черёд пожилой акушерки хмуриться, почуяв малейшую угрозу своей репутации:       - Госпожа ждёт вас и никого, кроме вас. Это её собственные слова.       В довершение она перевела выразительный взгляд с одного на другого. Решайте скорее, говорил этот взгляд.       После минуты размышлений Гитлер нервно затряс головой.       - Я не пойду. Не имею права. Пусть законный супруг сначала навестит жену и дочь. Только после вас, доктор Геббельс, - От волнения он незаметно для себя снова взял официальный тон и сделал шаг назад, уступая дорогу подчинённому.       Поняв, что отмалчиваться больше не удастся, Йозеф шумно втянул ноздрями воздух. Затем скрепя сердце улыбнулся и произнёс:       - Ну, ну! Будем снисходительны к капризам моей благоверной, лишь пять минут назад разрешившейся от бремени. Вы пойдёте первым, Адольф, и преподнесёте Магде свои самые горячие поздравления, которые у вас заготовлены для неё.       - Но, Йозеф, я...       - Ступайте же!       Маска благодушия, не сходившая с его лица, тщательно обдуманные выражения — всё свидетельствовало о желании угодить фюреру, не выдав истинных чувств. Он видел, что Гитлер колеблется скорее для приличия, и от него также не ускользнуло выражение удовольствия, с каким тот в конце концов позволил себе поддаться на уговоры.       Знал Геббельс и то, что жена не простит ему, если он попытается помешать этой встрече, тем самым поставив под сомнение первенство фюрера. Нельзя, невозможно!       И как всегда, во время молчаливых вспышек ревности, Геббельс винил не шефа, а жену — за её излишнюю чувственность, почти религиозное поклонение Адольфу (то, чем страдал он сам, но упорно отказывался признавать), дар привораживать мужские сердца. Даже такое счастливое событие, как рождение его первенца, было омрачено для Йозефа обидой на Магду.       Оставшись один, он в изнеможении прислонился к стене и закрыл лицо руками.       Барух Ата Адонай Элоэйну Мелех ха-Олам. Благословен Ты, Господь наш, Царь мира. Мария Магдалена взяла на руки обещанное ей дитя, и мир изменился.       Вроде бы всё оставалось как прежде. Привычное глазу убранство спальных покоев, французское окно на балкон, откуда открывался вид на дремлющий, но постепенно пробуждавшийся к жизни Берлин в прозрачной осенней дымке; нежно-голубой купол неба над ним, в самой вышине которого вещуя новый день неумолчно раздавалась птичья песнь. Всё было простым и обыденным.       И вместе с тем, пространство ощущалось иначе, сузившись до размеров родильного ложа; время текло по-иному, густое, как молозиво, собравшееся в её персах. Словно остановилось вовсе. Боль ушла без следа. Это свёрток в руках Магды, муслиновый свёрток с младенцем, стал катализатором незримых перемен внутри и вокруг неё.       Она никогда не слыла гордячкой. Однако сейчас возлежала в подушках, гордая и величественная, как сама Гера в зените своей божественной славы. Румяное после потуг, с прилипшими ко лбу прядями, лицо светилось довольством от проделанной работы.       С бережным восхищением поднеся малышку, точно слиток золота, к груди, женщина упивалась снизошедшим на неё чувством всеобъемлющей благодати. Казалось, и солнце, и небо в окне, и деревья, и птицы, каждая травинка и цветок, каждое дуновение ещё по-августовски ласкового ветерка, крошечная мушка на люстре — всё мироздание радовалось и благодарило её, Магду, и воспевало хвалебные оды материнству, источнику жизни на Земле.       Как случилось так, что губы фрау Геббельс при этом дрогнули в иудейской молитве? Была ли это дань прошлому, от которого она так рьяно открещивалась в последние годы? Или воспоминания о первой любви, — сколько ни старайся их стереть из памяти — нахлынули в пиковый момент? И да и нет. Во всяком случае, Магда едва ли понимала, что говорит, а то бы возненавидела себя за нанесённое дочери — чистокровной арийке! — оскорбление.       Она походила на раскрывшийся бутон пиона: кругленькая, розовенькая, с умилительно крохотными кулачками, постоянно находящимися в движении.       Магда засмотрелась на дочь, и бессознательное одержало верх над сознательным. Разве не о такой малютке она мечтала, воображая себя под знойным солнцем Палестины женой Виктора? Целая вечность прошла с тех пор и фройляйн Ритшель умерла незамужней, но идея о дочери, как росток на пепелище, продолжала жить и зреть в ожидании своего часа. Ведь самое заветное сбывается, когда уже перестаёшь верить.       - Добро пожаловать, Хельга, дорогая, - шёпотом приветствовала мать новорождённую, приглаживая шелковистый пушок у неё на макушке.       Как и подобает хорошо воспитанной юной особе, девочка с рождения почти не плакала, а только в изумлении водила по сторонам голубыми, с характерной для младенцев поволокой, глазёнками и причмокивала ртом, ища еду.       - Я нарекаю тебя Хельгой, что значит благословенная.       Торжественно замолчав, пока малышка пыталась захватить дёснами сосок, фрау Геббельс уже осознанно вернулась мыслями к бывшему возлюбленному.       Помнится, после рождения Харальда ей хотелось верить, что частичка Арлозорова живёт в её сыне. Как-никак, тот был у Магды первым мужчиной! Теперь же Магда в страхе воззрилась на дочь, словно пытаясь разглядеть отголоски порочной связи пятнадцатилетней давности.       Холодный пот прокатился по спине женщины и стало нестерпимо больно; так, как не было даже в часы родовых схваток, настолько иррационален и вместе с тем логичен показался ей этот страх. О, она без колебаний наложит на себя руки, если её Хельга, её принцесса "унаследует" хоть что-то от грязного жида!       И, телом чувствуя, как молоко по капле питает дитя, Магда принялась медленно раскачиваться, повторяя:       - Нет, нет, моя дорогая, милая девочка. Я не позволю... Мама защитит тебя. Я всегда буду рядом. Всегда.       Постепенно она успокоилась. Сердце билось ровно, со щёк сошла прежняя лихорадочная краснота. "И взбредёт же такая глупость в голову!" — С насмешкой думала она, когда в дверь робко постучали.       Магда не растерялась: накинула на плечи тонкую батистовую шаль, заслонив до времени головку младенца и оголённую грудь. После чего позвала ослабевшим, но от природы звучным голосом:       - Входите, пожалуйста!       Слёзы — горячие, беззвучные, последнее, чего она ожидала от себя, — сами собой покатились по щекам при виде Адольфа с Хельгой на руках.       Вначале он боялся сделать без разрешения лишний шаг, но быстро освоился, получив, по его собственным словам, эксклюзивное право познакомиться с маленькой Геббельс тет-а-тет.       - Не обращайте внимания, прошу. Это... От счастья, - сдавленно пробормотала Магда, промокнув глаза платком, и в доказательство подняла на Гитлера лучистый взор, каким не смотрела ни на кого давным-давно.       Вместо ответа он прижал её руку к губам и несколько раз порывисто поцеловал в самую сердцевину ладони, не прекращая при этом покачивать новорождённую в другой руке.       - Спит, - кивнул он на Хельгу, не сводя глаз с Магды, очарованный и одновременно встревоженный её поведением.       Она то всхлипывала, то смеялась, вела себя импульсивно, словно была не в ладу с собой — что совсем не походило на обычно благоразумную, не склонную к сантиментам фрау Геббельс. Насколько Адольф помнил, она ещё никогда не плакала при нём. А уж слёзы радости — этого он не видал ни у одной женщины.       - Как ваше ничего, сударыня? Смею надеяться, получше? - Он старался говорить непринуждённо, согласно обстановке, и с юмором, чтобы в случае чего подбодрить соратницу. Хотя, по правде, сам не до конца отошёл от пережитого.       - О, не тревожтесь обо мне, - Магда улыбнулась, обнажив сверкающий ряд мелких и по-акульи острых зубов. - Женский организм приспособлен к деторождению. Для нас это так же естественно, как для вас, мужчин, — война. Я в порядке, насколько вообще может быть в порядке воин после битвы.       Адольф всегда подозревал, что в жилах этой богини течёт не кровь, а расплавленная сталь. И сейчас держал у сердца живое подтверждение этому. Пусть покряхтывающий комок в пелёнках и был совсем крошечный, у мужчины не укладывалось в уме, как такой мог поместиться внутри и каких мучений, вероятно, стоило произвести его на свет. А Магде всё нипочём — сидит разглагольствует, сыплет изящными метафорами. Словно это не её тело сегодня утром рвали на куски.       Он сказал, не скрывая эмоций:       - Мы с Йозефом просто извелись, ожидая от вас вестей. Но, к счастью, всё позади! Ваш досточтимый супруг ждёт не дождётся увидеть дочурку.       Упоминание о муже — случайное, но неизбежное, вернуло их обоих с небес на землю, и если Магда внезапно стала тиха и задумчива, то Адольф с мазохистским упорством дальше развивал мысль:       - Хельга — его вылитая копия. И это хорошо. По поверью, дочь, похожая на отца, будет счастлива...       Тень былой улыбки скользнула по осунувшемуся лицу фрау Геббельс. Она просительно протянула руки, приняла у Гитлера младенца и, еле слышно напевая колыбельную, уложила в люльку рядом с кроватью.       Женщина на время забыла о присутствии гостя — настолько была увлечена малышкой, а он получил возможность воочию любоваться сценой, воспеваемой художниками и поэтами всех времён: матерь с младенцем.       - Она будет счастлива, потому что вырастет в новой, очищенной от скверны Германии, мой фюрер. В Германии, которой, по воле Провидения, вы скоро завладеете и поведёте за собой, - мягким, но не допускающим сомнений тоном поправила его Магда, наконец оторвав взгляд от люльки.       Снова просветлённая, довольная. И внушающая безотчётный страх. Как бы ни была хороша жена Йозефа, Адольф мысленно возрадовался своему холостому положению. Нет, нет, никогда не видать ему и доли тех достижений, которыми он гордился, появись такая в его доме! Ну а доктор Геббельс вряд ли составит ему конкуренцию, оставаясь под каблуком сей железной дамы.       Он поднялся и с чинным поклоном произнёс:       - О, разумеется! Прежде всего поэтому. Позвольте поблагодарить вас, Магда, за неиссякаемую веру в меня и наше общее дело. А ещё выразить своё восхищение вами, прекраснейшим образцом немецкой матери. Я в этом убедился, увидав вас с Хельгой.       Вот и настала пора прощаться. Магда, набравшись смелости, приподнялась на подушках: нужно озвучить то, ради чего, собственно, и пригласила его.       - Адольф, могу я попросить вас об одной услуге? В будущее воскресенье состоится церемония крещения. Как вы смотрите на то, чтобы стать крёстным отцом нашей малютки? Этим вы окажете огромную честь нам как родителям и как вашим преданным сторонникам.       Лишь в исключительных случаях она обращалась к нему по имени. Раньше — чаще, но после апрельских выборов что-то изменилось, и он почти всегда был для неё фюрером, хотел того или нет.       Что скрывать, Гитлеру было приятно. По-человечески приятно предложение Магды. Но вместе с тем — тысяча "но", как стая пчёл, роилась у него в голове, не давая определиться с ответом. Не будет ли его участие в религиозной церемонии расценено как акт клерикализма, против которого он сознательно выступал на протяжении всей партийной карьеры? Как отреагирует на инициативу жены Геббельс? Адольф в замешательстве застыл у детской кроватки и смотрел на спящее мирным сном дитя. Что хорошего он сможет дать Хельге не как правитель, а как...       Магда с надеждой твердила своё:       - Муж хотел, да всё не решался спросить. Вы ведь знаете, какой он робкий. Но, поверьте, Йозеф будет на седьмом небе! Если бы вы только согласились...       Торжественно и неспешно, как во сне, он взял лицо Магды в ладони, наклонился и поцеловал её в лоб.       Она чувствовала, как рвутся последние, связующие с прошлым нити. Адольф поцеловал её — и рассыпались в прах три столпа прежней веры: Виктор, пески Ближнего Востока, которыми она бредила во снах, золотая шестиконечная звезда на её груди.       Магда признала в нём отца. Не биологического, — эта роль бесспорно принадлежала Геббельсу — а духовного; того, кто дал творческое семя и вместе с ней воплотил идею о Хельге в жизнь. Она не собиралась останавливаться на достигнутом. Пройдёт время, возможно, появятся другие идеи, другие дети... Заложенный в Магде материнский потенциал ещё проявит себя в полную силу. Но её вдохновителем навсегда останется Адольф, и его лучшие качества она постарается воспитать в своём потомстве.