Холодный свет

      Он уверял себя, что заехал в Травемюнде на пару часов, перевести дух перед новым полётом. Но прошло двое суток, а он словно увяз в этой приморской глуши, позабыв думать об отъезде.       Два дня и две ночи целительного безделья: сон до полудня на пуховой перине, долгие променады среди сосен и дюн, во время которых он нарочно выбирал самые глухие и узкие тропы, чтобы побыть одному. А вечером — посиделки у очага в дружеской компании, настольные игры, бильярд, представления бродячих артистов, и скрипка в руках слепого музыканта, заслушавшись которой, приходилось отворачиваться, чтобы смахнуть ненароком набежавшую слезу.       Под влиянием идиллических пейзажей, уюта и разговоров по душам обнаружилась его глубоко запрятанная внутрь сентиментальность. Он ел с аппетитом и быстро набирал килограммы — причиной тому простая кухня постоялого двора, по вкусу и разнообразию блюд превосходившая лучшие заведения Берлина. Еда прогоняла тоску, нет-нет да и застилавшую серой пеленой все остальные цвета.       Иногда, с тревожным чувством просыпаясь среди ночи, он хватался за яблоко или ломоть ржаного хлеба, который лежал на тумбочке, и с жадностью поглощал в кромешной тьме, под шелест прибоя, долетавший в окно. Только тогда у него получалось снова уснуть.       Он не мог позволить себе снова погрузиться в то состояние, что около года назад. Гели умерла — скорбеть о ней было оправданно необратимостью произошедшего. Но Ева продолжала жить и, судя по словам Гофмана, уже оправилась от расставания. Молодость легкомысленна! Так почему именно Ева, а не Гели с некоторых пор являлась к нему в кошмарах в саване покойницы?       Ничего не случилось, говорил он себе, хрустя яблоком, — просто ваши пути разошлись. Это нормально, ты проходил через это множество раз. Решение уйти было правильным. Она — неподходящая. Держу пари, ей лучше без тебя.       В первую ночь ему не спалось на новом месте, он всё ворочался с боку на бок и порывался встать и пойти к фрау Геббельс: её комната находилась всего через две двери по коридору. Помешать супругам он не боялся, потому что ни для кого в пансионе не было секретом, что они с мужем спят раздельно, а о своей бессоннице — биче всех беременных на поздних сроках — Магда сама доверительно пожаловалась ему за ужином.       Когда около полуночи он поднимался к себе, из-под её двери отчетливо пробивалась полоска света. Возможно, Магда не спала и теперь, но у него не доставало решимости беспокоить её в столь поздний час лишь потому, что вдруг вздумалось излить душу и спросить совета — предпочтительно женского, идущего от сердца; в мужских недостатка не было, ему ежечасно подкидывал их собственный воспалённый разум.       Это было чистейшим безумием — пойти к ней и как на духу рассказать о себе настоящем и о фройляйн Еве, тоже настоящей. Той самой, которую приметил себе в любовницы, как только увидел, и до сих пор мнил своей, спустя много месяцев после разрыва. Выложить перед ней всю хронологию их тайной, неблаговидной связи.       Он спросил бы тогда Магду, как она считает, есть ли у него шанс не быть отвергнутым, появись он снова в жизни Евы. Только страх холодного отказа удерживал его от возвращения. Проницательный женский глаз видел и понимал больше, заботливая рука могла мягко подтолкнуть его...       Его "Ну как вы поживаете?", адресованное Магде при встрече в аэропорту, не было простой формальностью. Адольф не умел формально интересоваться теми, кого подпустил к себе так близко. Он знал, что у Геббельсов не всё гладко в паре, и сопереживал, насколько мог, им обоим; Йозефу чуть меньше, Магде — чуть больше, ввиду естественного снисхождения к слабому полу, и ещё потому, что она выглядела так трогательно беспомощно с этим, выделявшимся даже за широкими балахонами, животом.       Магда рассыпалась в благодарностях, горячо пожимала ему руку, просила обращаться за помощью, если понадобится, без стеснения — и тем посеяла в нём соблазн открыть сердце. Чего он не делал уже очень и очень давно. Стоит ли пытаться?       В душе он радовался как за себя тому, что удалось помирить супругов. В конце концов, ради этого они и собрались в живописном Травемюнде. Но кто знает, как будут складываться отношения Магды и Йозефа по возвращению в город? А там ещё рождение ребёнка...       Вмешиваясь в чужие отношения, Адольф не догадывался, что тем самым компенсирует недостаток собственных. И этот отпуск у моря, и приготовления к появлению наследника — всё это хотелось прожить ему самому; говоря простым языком, он давно дозрел до роли отца и мужа, оттого так искренне, до неприличия близко принимал участие в жизни Геббельсов.       Но человеку не свойственно заглядывать в себя так глубоко. Не подозревал Адольф и о том, что Магда в эти минуты тоже порывалась идти к нему. Однако судьба берегла её от ненужной боли, поэтому ни он, ни она так и не решились осуществить своё намерение. А утром, сразу после завтрака — или скорее обеда — у них с Йозефом состоялся вот какой разговор.       - Мой фюрер, о вашей прозорливости ходят легенды, но готов поспорить, вы ни за что не угадаете, кто поселился с нами по соседству!        - Я буду умнее, Йозеф: даже не стану пытаться, - со сдержанной усмешкой парировал Адольф, всем видом выражая незаинтересованность.       Геббельса это нисколько не смутило.       - Зря. Ответ на поверхности. Вспомните, я недавно зачитывал вам письмо... От одного моего венского знакомого.       Гитлер вопросительно приподнял бровь, ожидая, что тот скажет дальше. Им овладело редкое лениво-расслабленное настроение, напрягать извилины по пустякам не хотелось.       - Вы тогда ещё просили познакомить вас лично. То есть, я предложил, а вы любезно согласились. Очень любопытная персона! Мировая знаменитость. Талант!       - Вы мастер заинтриговать, доктор Геббельс. Но повторюсь, у меня нет ни малейшего желания угадывать.       Взгляд ярко-синих, в тон небу, глаз скользнул по безлюдному побережью. Сейчас он переговорит с Геббельсом и пойдёт бродить куда глаза глядят — далеко вперёд, один.       - На каждую букву алфавита у вас найдётся по одному или двум замечательным знакомым из мира искусства. Скажите прямо — и дело с концом, - отвечал Адольф чуть нетерпеливо. Надо бы не забыть захватить походную трость.       - Ну так сдаётесь? Теряете хватку, мой фюрер.       Неведомо по какой причине Йозеф с утра светился как начищенный чайник. Но Гитлер был слишком погружен в свои мысли, чтобы придать этому значение.       - Кхм-мхм... Что же ещё остаётся. Мне вас не переплюнуть по части этих игр.       Внезапная догадка отразилась на его флегматичном лице.       - Хотя... постойте! Кажется, знаю. Этот именитый сосед случайно не Лео Слезак? Вы обещали мне встречу с ним и другими видными солистами. Как же, как же! Золотой тенор Венской оперы. Наш Лоэнгрин и Зигмунд! Неужели он?       Йозеф издал возглас ликования.       - Собственной персоной! Хотите верьте, хотите нет, у Лео здесь дача — спроектированная им самим летняя резиденция, а по сути скромный домишко в лесу. Я сначала тоже был потрясён, узнав. Но это не главное, мой фюрер. Он зовёт нас в гости!       И только? Адольф поймал себя на мысли, что сенсация соратника вовсе не такая уж сенсация, но постарался изобразить участие:       - Ну что же, замечательно. Очень мило с его стороны. Надеюсь, вы с Магдой хорошо проведёте время, и потом поделитесь со мной впечатлениями.       Впрочем, кое-что из услышанного заставило его оживиться. - Так вы говорите, доктор, Слезак выстроил дом по собственному проекту? Это любопытно!       У Геббельса глаза так и загорелись, чуть только он заметил интерес шефа. Заламывая руки в притворном экстазе, пропагандист с жаром подхватил:       - О да, там есть на что посмотреть! В особенности, человеку, увлечённому архитектурой... На вкус и цвет, как говорится. У Лео много новых, смелых решений что в искусстве, что в строительстве. Да вы сами оцените, мой фюрер. Завтра в полдень Лео Слезак ждёт вас к себе. Я уж обо всём договорился.       Злость не мешала Адольфу восхищаться умением Йозефа обвести его вокруг пальца. Он хмурил лоб и неодобрительно качал головой, недовольный тем, что поддался уговорам, хотя его визиты обычно планировались за несколько недель, а то и за месяц вперёд. Спешка противоречила его темпераменту.       "Пойти? Не пойти? Что-то тут не чисто", — колебался он остаток дня, вспомнив, что у него даже подходящего костюма с собой нет.       Ситуацию спас Ганфштенгль, по наущению Геббельса одолжив ему твидовый пиджак и брюки темно-зелёного благородного оттенка. Чуть великовато, - Путци — настоящий гигант ростом под два метра! - но ежели подколоть штанины булавками...       - Нет, не годится! - Буркнул Адольф, оглядев себя в зеркале на следующее утро перед выходом. И отправился в гости будто на митинг: брюки с подтяжками, чёрная повседневная рубашка, на правой руке пламенеет партийная повязка, к груди по обыкновению приколот крест.       В своём привычном образе он сразу почувствовал себя увереннее. Апатия уступила место холодной энергии, взгляд прояснился, а походка стала бодрой, почти как у тридцатилетнего.       Всё же было странно идти одному. Лео Слезака знали и любили в кругу национал-социалистов, познакомиться с ним лично считалось за честь, поэтому вряд ли кто-либо прозевал бы такой шанс по собственной воле.       Он постучался к Гофману. Ему отвечали, что господин фотограф ещё засветло умчался в Любек, на выставку, и прибудет не раньше ужина.       Тогда он направился к Дитриху, к Ганфштенглю, наконец. Встреча с певцом могла бы послужить отличным пропагандистским материалом для газеты — если суметь повернуть разговор в нужное русло. Но ни Отто, ни Путци также не оказалось на месте.       Растянувшаяся на кушетке под зонтиком Магда доложила ему, что Геббельс вместе с маленьким Харальдом уехали кататься на машине. Дескать, это было обговорено ещё в первый день, а обещания надо выполнять!       - Только бы они не гнали как сумасшедшие, - прибавила женщина, в волнении теребя бахрому на платье. - Надеюсь, Йозеф будет благоразумен. И вы, Адольф, пожалуйста, тоже сохраняйте благоразумие.       Он поцеловал у соратницы руку и просил её не думать о плохом. Но в сердце закралась тревога; особенно после того, как Магда продолжительно, с жалостью посмотрела на него. Чего это она?       Ровно в полдень, в сопровождении адъютантов и охраны Адольф прибыл по назначенному адресу. К тому моменту он успел изрядно заморочить себе голову, гадая, с какой целью на самом деле приглашён в дом артиста.       Мысль о заговоре – недостойная, жалящая, как стрела, – вертелась в уме. Ведь даже самые близкие предают. А заглядывая внутрь себя, он приходил к выводу, что одинок, и нет никого в целом мире, кому бы он верил безгранично.       Возвышавшаяся на холме дача Лео Слезака, о которой так много и с завистью твердил Геббельс, представляла собой капитанскую виллу в стиле прошлого века с неожиданными модернистскими элементами.       Разглядывая причудливо выступавший фасад, Адольф волей-неволей отвлёкся от мрачных предчувствий. Однако медлить было нечего.       Он взбежал по ступеням и позвонил; дверь открыла служанка в чепце и, не задавая вопросов, с поклоном пропустила его внутрь — в сумрачную прохладу парадного холла, уставленного горшками с пальмами, с портретами по стенам в массивных рамах, и мраморной лестницей, уходившей куда-то под самый купол стеклянной крыши.       Адольф засмотрелся вверх, и у него на мгновение закружилась голова. Он вообще был как во сне, с тех пор как переступил порог этого жилища.       - Господин Слезак дома? У меня назначено... - В нерешительности обратился он к служанке, но той уже след простыл, и только эхо отдалявшихся шагов служило ему ответом. Странно, очень странно... По спине пробежал холодок, а рука сама собой потянулась к кобуре с вальтером.       В одном из проёмов, ведущих из холла вглубь дома, в тот же момент ему почудилось какое-то движение. Адольф пристально вгляделся в темноту, но ничего, кроме смутных очертаний мебели, не обнаружил. Чувство слежки тем не менее не покидало его.       - Господин артист? Лео?       Он шагнул вперёд, навстречу страху, почти уверенный, что там, во тьме притаился злоумышленник, — когда тишину прорезало звонкое собачье тявканье.       - Ав-ав-ав! - Заливался пёсик, по временам сходя на низкий угрожающий рык. Из угла сверкнули бусинки маленьких глаз.       Это, очевидно, было существо небольших размеров, болонка или терьер, для которого лай служил единственной защитой. Адольф таких толком и за собак не считал, но сейчас радовался, что его опасения не оправдались.       - Иди... иди ко мне, сюда, - бормотал он, пытаясь подманить собачонку щелчком пальцев. Но не добился ничего, кроме новой порции собачьей брани.       Через минуту сверху раздался приятный женский голос:       - Джемма! Джемма, прекрати! Так-то ты встречаешь нашего гостя?       Адольф застыл как вкопанный, не поворачивая головы. Женщина! Благородная дама! Такого поворота событий он точно не ожидал, направляясь сюда. И, признаться, струсил не меньше, чем если бы наткнулся на убийцу.       Шорох юбки и перестук каблучков меж тем приближались.       Услыхав хозяйку, из тьмы сперва вынырнул чёрный плюшевый нос. А затем, с опаской косясь на Адольфа, показалась и вся Джемма, угольно-чёрная от ушей до хвоста девочка скотч-терьера.       - Маргрете, - просто и в то же время с достоинством представилась дама, подойдя.       - Маргрете Слезак, - уточнила она, видя замешательство мужчины.       Адольф, хоть и с опозданием, но догадался поцеловать протянутую руку в атласной перчатке. Его полушёпот обжёг ей пальцы:       - Да, да, конечно. Как это я сразу не признал! Фройляйн Слезак, какая честь...       Он выпрямился:       - А моё имя...       - А ваше — мне известно, - с поддразнивающей улыбкой докончила за него дочь артиста, - Адольф Гитлер! Господин-самые-знаменитые-усики-Германии.       Адольф сконфузился. Если это был юмор, то уж слишком вызывающий. А если насмешка, то не станет же он вступать в словесную дуэль с женщиной?       - Ну-с, с Джеммой вы уже познакомились, - щебетала она, погрозив присмиревшей любимице пальцем. - Настоящий бесёнок, никакого с ней сладу!       - А здесь так темно и мрачно. Затянувшийся ремонт всему виной, - Маргрете с любопытством огляделась, как будто впервые видела собственную прихожую.       - Лучше пойдёмте в сад, пить кофе. Я как раз собиралась. У меня превосходный кенийский! И венские вафли. Вы голодны?       Улыбка и участливый тон говорили о том, что настроена она доброжелательно.       Адольф покорно следовал за Маргрете по коридору, замечая, что дом действительно имеет нежилой вид. На пути попадались то рабочая стремянка, то банки с краской. Запах свежей штукатурки висел в воздухе. Стулья, кресла и шкафы для удобства были убраны в чехлы, и белыми саркофагами маячили в комнатах, залитых ослепительным дневным светом. Штор на окнах не было. Более того, в некоторых из них даже не было рам.       Это обстоятельство заставило Адольфа снова насторожиться. Если ремонт ещё не закончен, то каким образом семейство Слезак оказалось в Травемюнде? Жить, по сути, на стройке... Впрочем, у богатых свои причуды.       - Итак, рассказывайте, - Маргрете поставила перед ним дымящуюся чашку, пододвинула тарелку с вафлями, и сама села напротив с чашкой в руке, изящно оттопырив мизинец.       Собачонка, скуля, поскреблась о её юбку передними лапами, и молодая хозяйка взяла её на колени, откуда не спускала всё время их посиделок.       - Как ребёнок, - то ли оправдываясь, то ли восхищаясь, в который раз улыбнулась она Адольфу.       В оранжерее у него, наконец, появилась возможность хорошенько рассмотреть их обоих — Джемму, более походившую на ожившую щетку трубочиста, и фройляйн Слезак — ту, что заманила его к себе запахом выпечки и своей шутливой непосредственностью, так напоминавшей о...       У Маргрете были правильные, удивительно мягкие черты. Высокий лоб интеллектуалки, в меру выраженные скулы. Волосы цвета льна, каскадом упругих волн спадавшие до плеч. Миндалевидные, с прищуром глаза и чуть приподнятые в вечном изумлении брови. Хорошенький носик — ни больше, ни шире, чем полагается. И тонкие губы, недостаток, с лихвой компенсируемый её улыбчивостью. Когда же Маргрете на мгновение становилась серьёзна, именно они придавали лицу почти жестокое выражение.       Она была не девочка. Лет тридцать или что-то около того. Адольф помнил примерный возраст дочери Слезака, иначе бы ни за что не дал Маргрете её годы. Она выглядела как... Очень похожа на...       "Больше ни единой мысли о Еве", - мысленно одёрнул он себя, отхлебнул кофе, и с невозмутимым видом вернулся к разговору:       - Рассказывать о чём, милостивая сударыня?       Ему показалось или она тихонько хихикнула?       - Ну как же, ваше появление! Чертовски приятно, но признаться, я не ждала гостей. Чем обязана вашему визиту? У вас ко мне какое-нибудь персональное дело?       Его словно ледяной водой окатило. Адольф выглядел и чувствовал себя идиотом, а это состояние он ненавидел больше всего в мире.       Он бы тотчас извинился и ушёл, если бы не надежда, что именно сейчас, в эти увитые плющом двери зимнего сада, войдёт Лео Слезак и тем самым разрешит неловкую ситуацию. А тот всё не шёл и не шёл.       - Тысяча извинений, сударыня, - начал он робким голосом, от волнения путая слова. И почему произносить речи с трибуны намного проще, чем беседовать наедине с девушкой?       - Могу я узнать, где ваш отец? Мне передали, что он желает меня видеть — и вот я здесь...       Маргрете, казалось, смутилась не меньше него самого.       - Папа́? - Она говорила на французский манер, отчего Адольфа покоробило. - Папа́ в Бад-Ишле занят на съёмках. У него сейчас горячая пора! Посудите сами, сразу два мюзикла: у Бёзе и у Якоби... Георг Якоби, такой душка, уплатил аванс вдвое больше обещанного! Если хотите, могу достать вам билет на премьеру... Сказки Венского леса, как у Штрауса.       Адольф слушал и почти не слышал её. Какой конфуз! Лео попросту нет в Травемюнде. А он без приглашения явился к его незамужней дочери, в полуденный час, как воздыхатель...       Он переспросил машинально:       - Так значит, вашего отца нет в городе?       Маргрете отрицательно покачала головой.       - Да я сама вскоре уезжаю на гастроли в Берлин. Йозеф Геббельс, — прошу, передайте ему мои самые горячие благодарности! — похлопотал об этом.       По лицу Адольфа пробежала еле заметная тень. Он поднялся и чинно поцеловал у хозяйки руку.       - Ещё раз прошу прощения за беспокойство, фройляйн Слезак. Меня неверно информировал ваш благодетель. Я поговорю с ним, чтобы впредь подобных недоразумений не возникало. Желаю хорошего дня.       Но не успел он отвернуться, как Маргрете с чувством окликнула его:       - Постойте!       Не желая, но предвидя эту сцену, Адольф молча повиновался.       - Ну почему же неверно? Папа́ жаждет встречи с вами. Как только появится свободная минутка! Герр Геббельс действительно что-то напутал, но я убеждена, что не со зла.       Он молчал и старательно прятал глаза. Маргрете настаивала:       - Не сердитесь и оставайтесь, раз пришли. Или общество не слишком юной и не слишком популярной певицы вам не по вкусу? А?       - Сударыня! Как можно...       В серо-голубых глазах заплясали шаловливые огоньки. Как она и думала, Гитлер принял игру за чистую монету.       - Ну так с этой минуты вы мой пленник на сегодня! - Она подошла и торжественно взяла его за руки, будто надела невидимые оковы.       Адольф остолбенел и покачнулся.       Маргрете была так мила, остроумна, от неё приятно пахло. Можно было возмущаться и сетовать на судьбу, то есть Геббельса, сколько угодно, но, боже ты мой, как он, оказывается, соскучился по женскому присутствию!       - Что я должен ответить? - С опаской спросил он. Прилив тепла к лицу, к шее, к животу, к паху до известных пределов парализовал его волю.       Теперь Маргрете стояла к нему вполоборота. У него перехватило дыхание: те же светлые завитки на затылке, та же изящная линия шеи, округлость плеч, хрупкая ложбинка ключицы, которой хотелось дотронуться губами...       - Повелевайте мной как вздумается, моя фройляйн, что же ещё!       Она засмеялась — ничего общего с колокольчиковым смехом Евы, но тоже по-своему красиво. Внутри себя он сделал всё, чтобы задержать видение, продлить эту сладкую иллюзию.       - Повелевайте мной... Нет, не могу! - Уголки его рта дрогнули в улыбке.       Слезак весело отмахнулась:       - А ведь правду говорят, мужчины всю жизнь — что дети малые. Садитесь уже, садитесь. Я знаю, чем занять вас.       Она ушла и вскоре вернулась с кипой фотоальбомов и чертежей отца. Скотч-терьериха следовала за ней по пятам и, казалось, не обращала на Адольфа внимания, лишь изредка недоверчиво косясь в его сторону чёрным глазом.       Ни с того ни с сего Адольф подумал, что Ева, с её тягой ко всему миниатюрному и оригинальному, пришла бы в восторг от псины вроде Джеммы. Ему самому эта порода категорически не нравилась, но если бы она как следует попросила... Да, пожалуй, он бы подарил ей такую.       Пусть читатель не удивляется. Факт расставания не мешал Адольфу думать о ней, как своей девушке, и планировать то, чему не суждено сбыться. Как и в случае с Гели, он пытался отучить себя жить прошлым, но пока плохо получалось.       - Герр Гитлер! Вы ещё здесь? - Маргрете нетерпеливо пощёлкала пальцами у него перед носом.       Он захлопал глазами, пробормотал что-то невразумительное в своё оправдание.       - Вы меня совсем не слушаете!       Её притворное недовольство не было таким уж притворным. Шутка ли! Минут десять она с упоением рассказывала ему о своём детстве и юности, показывала фотографии, а он всё пропустил мимо ушей!       Пытаясь загладить оплошность, Адольф привлёк её внимание к изображению смеющегося в кружевах младенца:       - Уже в раннем возрасте вы были красавицей, каких поискать! Эту улыбку не спутаешь ни с кем.       Молодая женщина вскинула глаза к потолку, явно польщённая; немного помолчала...       - Я вас сильно разочарую, если скажу, что на снимке мой брат Вальтер?       Краска ударила Адольфу в лицо. Он мысленно зарёкся ходить по гостям и заодно поклялся вычесть у Геббельса половину зарплаты. Чтобы не повадно!       - Однако я ценю ваш комплимент, - смеялась ни о чём не подозревавшая Маргрете.       Дальше всё шло благополучно. Слезак, со словами: "Взгляните, вам будет интересно", вручила гостю отцовские чертежи виллы, а сама затеяла игру с собачкой. Протягивала Джемме сахарную косточку, вынуждая ту приплясывать на задних лапах и вертеться вокруг своей оси в надежде поймать угощение.       Адольф наблюдал за ними краем глаза, по-прежнему воображая фройляйн Браун на месте Маргрете. И этот скотч-терьер, и эта утопающая в зелени оранжерея, просторный дом с высокими потолками, с балконом и собственным бассейном, который он видел на бумаге, — всё складывалось в голове как пазл. Лео Слезак выстроил эту виллу для дочери, а он выстроит для своей Эффи ещё лучше, богаче и просторнее! Подарит собаку. Когда-нибудь... Когда они снова будут вместе.       - Что скажете? Неплохо для летнего отдыха, правда? - Слезак заглянула ему через плечо, когда он этого не ожидал. Ужасная манера.       - О, это ещё что! Видели бы вы мои апартаменты на Рингштрассе, - лукаво щурилась она в ответ на его похвалу. - Непременно заходите в гости! В Вене, в Берлине — я всюду буду вам рада.       Лет двадцать назад для Адольфа такое было возможно только во сне. Его принимают в лучших домах Европы, к нему проявляют интерес знаменитости. Рингштрассе, которую он когда-то рисовал, сидя в нищете, открывает перед ним свои позолоченные двери.       Он с полным правом мог гордиться собой. Так почему же вместо чувства триумфа пришло леденящее равнодушие?       - С удовольствием зайду, фройляйн Слезак.       Говоря о Маргрете, следует отметить ещё одну немаловажную деталь. С самого начала у неё был такой вид, будто она хотела, но не решалась задать какой-то вопрос.       Что-то мучило её. Глаза пытливо всматривались в Гитлера. Движения были поспешны, нервны, словно бы она торопилась и вместе с тем оттягивала время — для чего? Адольф не имел ни малейшей догадки, однако ощущал, что и приглашение на кофе и светское радушие, оказанное ему, служат лишь предлогом к чему-то действительно важному. Он ждал.       - Всегда считала, что сидеть дома в хорошую погоду — преступление, - сказала Маргрете, поглядев в панорамное окно на пирс и лебедей, качающихся на воде неподалёку.       - Не хотите ли пойти с нами подышать свежим воздухом? Джемме пора на прогулку.       - Ненадолго и недалеко, - добавила она, предупреждая возражения Адольфа.       "Разве мнение пленника учитывается?" — Так и подмывало его съязвить, но он сдержался. И уже через пять минут — Маргрете много не понадобилось, чтобы захватить зонтик от солнца и собачий поводок — стоял с ней на крыльце, готовый двинуться в путь.        - Этих вы тоже возьмёте с собой?       Слезак нахмурилась при виде столпившихся под деревом партийцев. Джемма, почуяв свободу, волчком кружила у её ног, радостно повизгивая. Гулять, гулять! Адольф кивком велел своим людям следовать за ними.       - Они всегда со мной, - ещё один кивок.       - Неужели! А как же туалет, сон?       Он сделал вид, что не расслышал глупой шутки.       - Можете говорить громче. Нас не слышат.       Маргрете обернулась, желая убедиться. Охрана и впрямь шагала на порядочном расстоянии от них. Но только когда они с Гитлером спустились к пляжу, и шелест волн защищал их от посторонних ушей, спросила:       - И вам не надоедает?       Он вопросительно склонил голову.       - Ну, быть всё время на виду, в центре всего. Знать, что вас могут убить в любую минуту. Это же нечеловеческое напряжение!       Адольф усмехнулся себе в усы, подивившись её наивности. В тридцать-то лет.       - Вовсе нет, фройляйн. Игра стоит свеч. Я знаю, за что борюсь, поэтому побочные эффекты мне не докучают. Кроме того, я не умру, не могу умереть, пока не выполню свою миссию.       Сходя с песчаного холма, она взяла его под руку и продолжала так идти, слегка прижимаясь к нему сбоку. Знак симпатии и доверия, согревший Адольфа изнутри. Он накрыл её ладонь своей, смутно припоминая, что ладошка Евы ощущалась точно так же. Такая же маленькая и нежная, как бархат. Кто-то теперь держит её?..       - А для чего тогда охрана?       - Они защищают вас.       - Меня? - Маргрете сделала большие глаза.       - В том числе. Поверьте, в стране достаточно безумцев, которые захотят причинить вам вред лишь за то, что вы со мной.       - Я слышала о беспорядках в Берлине и Мюнхене этой весной, - как бы между прочим, с тихим вздохом заметила она, сжав его руку. - И не только весной. В Германии последнее время вообще очень неспокойно.       Разговор принимал нежелательный оборот. Неужто Геббельс, взяв на себя роль сводника, не объяснил Слезак заранее, как следует себя вести, чтобы понравиться ему? Никакой политики, а тем более критики штурмовиков из уст женщины Адольф слушать не желал. Но Маргрете, что называется, вошла в раж.       - На прошлой неделе близ Гамбурга было расстреляно около двадцати гражданских. Вдумайтесь! Двадцать человеческих жизней. Чьи-то отцы, братья, сыновья...       Он сухо прервал её:       - Это были коммунисты.       На мгновение она замолчала, ошеломлённая. Очевидно, не ожидала, что ей дадут отпор. Испугалась его в миг ожесточившегося лица. Потом заговорила снова, в спешке глотая слова, уже из принципа — всегда договаривать до конца.       - Да, да, я понимаю. Всем известно о зверствах красных в России. Убийство детей — этому нет объяснения, нет прощения. И немецкие коммунисты не лучше. Но немец не должен поднимать руку на немца!       Последние слова она произнесла практически шёпотом и отвернулась. Адольфу почему-то стало смешно и в то же время жаль её.       Ради их же блага, женщинам не стоит тягаться с мужчинами в образованности! Иначе получается вот как сейчас. Стыдливо втянутые плечи и сожаление, что вообще открыла рот.       - Интересный ход мыслей. Что же прикажете делать с этой заразой? Дать им зелёный свет, взращивать, как помидоры в теплицах? Хватит того, что мы, национал-социалисты и консерваторы, миримся с их присутствием в Рейхстаге. Пока миримся.       В тон его настроению на солнце набежали облачка, и море потемнело, из лазурного сделавшись как чернила; чайки ругались между собой на песке, терзая тушку камбалы. Но на горизонте было по-прежнему светло, вода искрилась в тёплых лучах, а мели завораживающе отливали золотом. Вдохновившись, он возвысил голос:       - Да знаете ли вы, что среди красных почти не осталось настоящих, чистокровных немцев? Это отродье совсем другого сорта... Подобно своему идеологу, Марксу, они все сплошь... Они!..       Маргрете смотрела на него, закусив губу. Снова этот невысказанный вопрос в глазах. Это недоумение, которое он не умел истолковать.       - Простите, моя фройляйн, мне неловко произносить это слово в вашем присутствии. Оно оскорбляет благородный слух.       Она отвечала лёгким поклоном головы, дескать, всё понимает и не обижается. Но общительность её поубавилась, а ему только того и нужно было — молча идти рядом, держа её за руку, чтобы снова начать наяву грезить о другой.       Как если бы это Ева, его Ева, а не какая-то Слезак сейчас прогуливалась с ним вдоль пляжа. За белоснежным кружевом зонта ему неотступно мерещился профиль возлюбленной. Следы туфель на песке, там, где ступала Маргрете, напоминали о миниатюрных ножках, не раз и не два скользивших по его пояснице. Кожа в том месте по сей день горела, как заклеймённая, не позволяя усомниться в подлинности воспоминаний.       Хоть он и не любил моря, этот выходной у воды мог стать особенным, уже стал таковым в его воображении. Ева не задавала вопросов, не выказывала недовольства по пустякам. Она не искала случая подловить его на лжи, наоборот, даже небылицы впитывала как непреложную истину.       С ней было весело. С ней он сам становился менее тяжеловесным и закоснелым, когда позволяла обстановка.       Адольфу не составило труда представить, как из-под зонтика выглянет её белокурая головка, и Ева, заговорщически щурясь, скажет:       - Побежали до той коряги?       Как у неё, хрупкой девочки, доставало сил, чтоб отодвинуть тяжелый валун греха от кельи его души? И когда это происходило, свет и свежий весенний ветер врывались в душу так резко, что временами становилось больно. Он предпочёл бы вовсе не знать ни света, ни ветра, ни духа свободы, чем знать и намеренно выбрать заточение. Но ему пришлось. Потому что так велел долг.       - Герр Гитлер, могу я спросить?       По ощущениям, он не спустился — шлёпнулся с небес на землю, настолько чужд, неуместен, внезапен был вопрос Маргрете; этот и ещё один, который она озвучила тут же:       - Скажите, это правда, что вы намерены казнить всех евреев, когда станете канцлером?       Казнить! Как забавно она выразилась! Первое, что пришло на ум, — это гильотины, расставленные по всей стране, на каждой улице, перед каждым домом. В такой-то день жиды должны выстроиться в ряд и...       - Вы думаете, стану? Даже я не могу знать наверняка. На всё воля Провидения.       "И старика Гинденбурга", - чуть не сорвалось с языка у него.       Слезак неопределённо повела плечом.       - Не знаю, как у вас в Германии, но в Австрии давно об этом болтают. Вы следующий, приготовьтесь.       Легкомысленный тон, которым она говорила, никак не вязался с её бледностью и тревожно бегающими глазами. Но Гитлер был склонен до последнего не замечать того, чего не хотел, и ему втайне польстила её уверенность. Он стал ещё более галантен и внимателен к Слезак, чем прежде.       - Многие ждут этого, как будто и для нас, австрийцев, может что-то измениться к лучшему. Другие боятся. Страх как боятся вашего назначения!       Маргрете приостановилась, с трудом удерживая поводок с рвущейся вперёд Джеммой.       - Я же права, что не верю этим слухам? Будто вы поклялись стереть еврейский народ с лица земли? А вместе с ним и всех, кто сочувствует евреям? Мы с отцом не верим. И брат тоже. Всё это глупые страшилки демократов и красных, так он говорит.       Предельная откровенность спутницы заставила его впервые нахмуриться. Адольф не выносил, когда перевирают факты, поэтому спешно возразил:       - В Германии никто не сочувствует пришлым. Ни один истинный немец в здравом уме, нет!       "Да и какое сочувствие к паразитам? Глупая женщина, глупая семейка. Эдак они начнут жалеть вшей."       Стараясь оставаться спокойным и ничем не выдать раздражения, он бережно взял её под локоть, продолжив путь.       - Фройляйн Слезак, я не хотел, но всё-таки скажу. Вы впечатлительны и слишком много думаете о вещах, которые не стоят вашего внимания. Политика! Для молодых красавиц это яд!       Маргрете была слабее, чем хотела казаться. Адольф нутром чуял, как она обмякает, сдаётся на его милость, не успев заартачиться. Для пущей убедительности не хватало поучительного примера. Недолго думая он выбрал один, из собственной жизни...       - Я знаю девушку в Мюнхене. Её не интересует ничего, кроме модных нарядов и танцев. Жених зол на неё. Всегда танцы да танцы! А по мне, так естественно праздновать жизнь, пока ты юн и красив.       - Деспот, - пробормотала Маргрете сквозь зубы.       - Что, простите?       - Жених этой девушки! - Всплеснула руками она. - По какому праву он указывает ей?       Он саркастически хмыкнул себе под нос:       - Ревность, вероятно. Ревность способна свести с ума, фройляйн.       Боковым зрением Адольф уловил на себе её изучающий взгляд.       - А вы хорошо разбираетесь в человеческих чувствах. Намного лучше других мужчин. И вовсе не такой злюка, как вас описывают, - с ноткой кокетства заключила Маргрете.       Вот ведь, какой непостоянный народ эти женщины! Минуту назад она чуть не плакала и вдруг флиртует с ним как ни в чём не бывало. Только что лил дождь, как уже светит солнце.       Это лишь подстегнуло его удвоить бдительность. И, как оказалось, не зря.       - Моя бабушка по матери была еврейкой, жила в Германии и соблюдала шаббат. Так что я тоже, в некотором роде... Вот почему меня беспокоит...       Дувший с моря бриз внезапно показался ему тошнотворным. С желудком творилось что-то неладное, как будто он проглотил слизня, — того и гляди вывернет наизнанку. И откуда в людях берётся прямота, граничащая с хамством? Если у тебя прыщи на заднице, не обязательно сообщать об этом всем и каждому.       Адольф остановился, выпустил её руку, также ставшую слизнеобразной на ощупь, и, едва сохраняя невозмутимость, произнёс:       - Госпожа певица, мы ведь уже всё прояснили. Давайте не портить друг другу настроение. Посмотрите вокруг. Разве это не прекрасно? Вы слышите, какой сегодня воздух? Вдохните глубже. Природа исцеляет.       То, что Маргрете учудила далее, не шло ни в какие рамки.       Пройдя чуть вперёд, она резко повернулась к нему: волосы растрепались от ветра, на лице оскал, и непонятно было, она расхохочется или разрыдается сейчас. Она кричала:       - Но я хочу знать! Я хочу знать, что ждёт немецких евреев, если начнутся гонения! Чтобы быть готовой. Пожалуйста, скажите без утайки. Ваши планы? Что вы намерены предпринять?       Он не двигался с места и словно онемел. Дал ей возможность выплеснуть накипевшее, потому что любая попытка утихомирить Слезак обернулась бы ещё большей истерикой. Адольф это знал по опыту с племянницей. Ева никогда, никогда не позволяла себе повышать на него голос.       - Можете быть спокойны, вашей родственнице на том свете ничто не угрожает. А что касается вас... Я думаю, мы изыщем способ подчистить вашу родословную, если появится необходимость. Пока же вам не о чем волноваться, фройляйн, - сказал он после продолжительной паузы.       Маргрете дрожала как в ознобе, обняв себя обеими руками.       - Вы напрасно напрягаете нервы. Чему быть, того не миновать.       Гитлер поднял и отряхнул от песка брошенный ею в бессильной ярости зонт.       - Ах вот как! - Воскликнула она шёпотом, и ещё тише, обращаясь к самой себе: - Неужели близится время, когда живые будут завидовать мертвецам?       Он ожидал чего угодно: повторения истерики, открытого презрения к себе, наивных просьб не совершать того, о чём потом пожалеет; просьб свернуть, пока не поздно, с губительного пути и дотошных попыток обратить его на путь истинный. Как будто бы блаженная раба сцены знала хоть что-нибуть об истине!       Но Слезак, встрепенувшись от крика чайки, подняла к нему глаза и проговорила уныло:       - О, Адольф, я не верю, что ошиблась.       И это подействовало хлеще пощёчины.       Нарочно или нет, она задела в нём глубинную потребность быть лучшим. Совершила непростительное, поставив под сомнение его роль мужчины, лидера. Между ними всё кончилось, толком не начавшись. А сам Гитлер точно очнулся от сна — и пробуждение было не из приятных.       Женщина, ни капли не похожая на Еву, полная противоположность той, по ком он тосковал, стояла перед ним.       "Что я здесь делаю? Что я с ней делаю?" — Мысленно схватился за голову он, ужаснувшись тому, сколько времени потерял, без дела шатаясь по Травемюнде. Сам того не замечая, за день-два раскис, превратился в какое-то подобие прежнего себя, пока там, за пределами курортного городка, кипела работа и настоящая жизнь. У него загорелись ладони и лицо от желания скорее окунуться в неё. Прочь от праздности! Он вернётся сегодня же, самолётом или поездом, в Мюнхен и будет работать как вол. Вот оно, спасительное средство!       - Веди свою хозяйку домой, Джемма. Она устала и нуждается в отдыхе, - в шутку обратился он к скотч-терьерихе, улучив момент и потрепав ту за ухом. Ну разве это собака? Как есть щётка трубочиста!