Холодный свет

Давай залезай в шкаф стеклянный и мирно сиди там

Не забудь улыбаться, чтоб не видели все

Как ты там подыхаешь

Как сгорают мечты там

И вывеска "Выход" фальшивит тебе

(с.) К. Дэйл

      Она успокоилась, только когда поняла, что готова. И даже почувствовала некоторое облегчение перед неизбежным. Не настолько, чтобы снова начать радоваться жизни, но достаточно, чтобы смиренно ждать подходящего момента уйти из неё.       Ожидание конца освободило её от мучительного ожидания Адольфа. Ева больше не плакала по ночам в подушку. Перестала с замиранием сердца просматривать почту и сломя голову бегать к телефону; холодное знание, что звонит не он, пришло на смену тревоге. Дома с родителями, на работе с коллективом и клиентами она была всё так же мила и обходительна, деловита — возможно, даже чуть более, чем летом.       Задуманное нисколько не повлияло на её способность улыбаться, шутить. Просто делая это, Ева не вовлекалась полностью, а как бы наблюдала себя со стороны. Как актриса на сцене играет заученную роль, так она до конца играла в прежнюю себя — отчасти чтобы не навлекать подозрений, отчасти потому что прощалась с самой собой.       "Вот, какая я была!" — подходя к зеркалу, думала она о себе в прошедшем времени.       Прошёл сентябрь, октябрь перевалил за половину, а случая всё не представлялось. С небывалой до этого щедростью Ева в два дня раздарила друзьям и знакомым некогда ценные для себя вещи, одежду.       "Расхламляю гардероб", — поясняла она с улыбкой, хотя никто особо и не спрашивал о причинах. Даже преданная ей Герда Остермайер не заметила подвоха, когда Ева обняла её крепче обычного и просила взять всё, что нравится, из своей шкатулки с украшениями.       — Ты что, уезжаешь куда-то? — буркнул Хейни Гофман, как-то после обеда заглянув к ней домой за приключенческой литературой. Книги из её комнаты также подлежали раздаче.       Она притворилась, что не расслышала вопроса, и мысленно усмехнулась его неведению: "О да, мне предстоит путешествие в один конец!".       Пробовала молиться. Но понимание, какой грех по католическим канонам она совершает, отвратило её от веры. Воскресные визиты в церковь с матерью и сёстрами по той же причине превратились в пытку. Еве хотелось верить, что там, за чертой, её не ждёт ничего, кроме вечного ничто. Она спешила окунуться в объятья пустоты, испить из чаши забвения. А священник знай запугивал паству адским пламенем. Она заслужила его, отдавшись мужчине вне брака. И за последний год претерпела достаточно, расплачиваясь за своё решение. Так что ей терять? Чего бояться?       Приближалось первое ноября, день всех святых. Накануне Ева сказалась больной, получив позволение остаться дома вместо ежегодной поездки к родне в Уффинг. И таким образом стала сама себе хозяйкой, к пущей зависти Гретль, последней из сестёр, — у Ильзе было дежурство в больнице — принуждённой соблюдать надоевшие семейные традиции.       — Ты собираешься на свидание. Я угадала?       Ева активно закивала, радуясь тому, насколько далека сестрёнка в своих предположениях относительно её вечера.       Вместе с тем, слова Гретль всколыхнули притаившуюся на дне сердца боль. Ведь ровно год назад, в эти холодные ноябрьские дни, она обманом отпросилась у родителей в горы. Воспоминания о счастливых моментах с Адольфом, как вспышки света во тьме, терзали ей душу хуже самого факта разрыва.       Она не хотела умирать — она хотела к нему, и повторить всё, что тогда было, с ещё большей страстью, вопреки распространённому мнению, не угасавшей, а преумножавшейся в разлуке, пока не переполнился сосуд.       Подумать только, целый год! Если бы Адольф чувствовал и желал её так же, он бы не смог уйти молча, внезапно, и вести себя так, словно её никогда не существовало не только в его жизни, но вообще. Да сбудется же это.       Смерть — не повод не быть красивой. Поэтому первым делом Ева нагрела воды и вымылась; не торопясь высушила и уложила локоны, подровняла ногти пилочкой, в последний раз мазнула губы помадой, создававшей резкий, почти отталкивающий контраст с бледностью её лица.       Адольф всегда возражал против косметики. И сейчас она понимала, почему, видя в отражении женское существо без возраста и индивидуальности. А может, это бессонные ночи, полные переживаний, с опозданием дали о себе знать?       Ничего! Когда она уснёт навек, то наверняка похорошеет. Смерть украшает всех, у кого была тяжёлая жизнь и кто любил безответно. Взять хотя бы гамлетовскую Офелию. Её всегда изображают после или в последнюю минуту, а не до свершившегося.       Пунктуальная до мелочей, Ева заранее подготовила чистое бельё, платье и туфли — одни из лучших, что нашлись в шкафу. То ли невольно оттягивая время, то ли действительно сочтя выбранный образ недостаточно символичным, она спрятала платье обратно в шкаф и, немного подумав, на каблуках проскользнула в родительскую спальню, освещённую только желтоватыми бликами уличного фонаря.       Разы, когда она бывала здесь, можно было пересчитать по пальцам, и это обычно не заканчивалось для неё ничем хорошим. Согласно иерархии в доме Браунов, детям строго запрещалось вторгаться на территорию взрослых, а подрастая, они переставали чувствовать соблазн, который таят в себе подобные запреты.       Еву интересовал большой кованый сундук напротив кровати. Ключ от него, как она и предполагала, обнаружился на связке, оставленной отцом. Она сразу узнала его. С завитым ушком, покрытый зеленоватой патиной старины, ключ на удивление легко повернулся в скважине, и крышка сундука мгновенно приподнялась, приглашая заглянуть внутрь.       Не теряя времени даром, Ева наощупь отыскала среди хлама увесистый сверток, в темноте мерцавший белым, будто осколок луны. Мамино подвенечное платье и фата. Наивысшим счастьем в детстве было просто взглянуть на них, а уж о том, чтобы коснуться или примерить, речи не шло! Фанни не нравилось, когда её девочки играли в невест. Это дорогая вещь, говорила она, захлопывая сундук прежде, чем маленькая ручка успевала дотянуться до заветного. Это дурная примета, говорила она, сдёргивая простыни, которые они с Гретль накидывали на головы вместо фаты.       В эпоху послевоенного хаоса, когда не было ни денег, ни хорошей ткани на рынке, было решено, что мать перешьёт свой наряд, если кто-то из дочерей засобирается замуж, — и каждая в какой-то степени считала содержимое сундука своим, хотя перспектива замужества в двадцатые годы уже не казалась столь привлекательной, как это было в начале века.       Бросив осторожный взгляд на дверь, — страх быть пойманной врасплох не покидал её даже в пустой квартире! — Ева стала одеваться, пыхтя от нетерпения.       Это оказалось не так-то просто, как на первый взгляд. Платье, как и полагалось, было пышное, длиной в пол. "Не запутаться в нём в процессе примерки — уже половина успеха!" — с горькой самоиронией думала она, застёгивая вышитые жемчугом манжеты.       Перед этим у неё долго не получалось самостоятельно затянуть корсет. Она махнула рукой — пусть остаётся расслабленным до половины. И в следующий миг шнуровка села так крепко, что каждый вдох давался с трудом.       "Терпи, недолго осталось," — подбадривала Ева себя.       С фатой вышла заминка. Поднеся её к окну, чтобы рассмотреть получше, Ева ахнула: пожелтевшее от времени кружево в нескольких местах изъела моль!       Это было так не похоже на Фанни, бережливую хозяйку, — позволить вещи испортиться, забыв о ней, едва материальное положение семьи улучшилось. Но, по-видимому, несчастливый брак с отцом и желание вычеркнуть день свадьбы из памяти пересилили натуру матери.       Ева решила оставить голову непокрытой. Во-первых, ткань на лице будет мешать ей прицелиться, а во-вторых фата — символ девичества, не годится для женщины, и нечего лгать себе.       Вернувшись к себе, Ева как-то вдруг ослабела и долго сидела, глядя в пустоту. А между тем, у неё было ещё одно дело, которое она постоянно откладывала напоследок.       Уничтожение улик. Планируя уход из жизни, Ева много думала о том, как не навредить любимому. И пришла к неутешительному выводу, что письма и открытки, которые она получала от него в разные годы, а также подарки и памятные вещицы вроде театральной программки, засушенной орхидеи, акварели с инициалами Адольфа — его подарок на прошлое Рождество, всё, всё придётся выбросить, самое лучшее — сжечь.       Она приложила к губам каждую мелочь, прощаясь с ними так, как будто перед ней были живые существа. И каждый раз сердце сжималось от тоски. Нет иного выхода, кроме как предать их огню. У неё нет способа забыть, разлюбить Адольфа, кроме как умереть.       Вот уже огонь ярко пылал в очаге, а у неё не хватало решимости расстаться со своим добром. А сделать это должно, необходимо! У Волка не должно быть проблем. В конце концов девушка собрала всё до последнего письмеца в мешок и, зажмурившись, грудой высыпала в огонь. На, жри, ненасытное пламя!       Она закрыла лицо, трясясь от рыданий, хотя глаза оставались сухи, и неизвестно сколько простояла так, на негнущихся ногах. А потом схватила ведро с мыльной водой после стирки, и залила очаг, издав при этом какой-то свистящий, нечеловеческий вопль, которого испугалась сама. Или это зашипел, угасая, огонь в камине?       С той минуты Ева плохо понимала, что творит. Она не узнавала себя, своего жилища. Уже и раньше её посещало чувство самоотчуждения, когда она казалась незнакомкой самой себе. И всегда тревожилась по этому поводу, щипала себя с мыслью: "Очнись, это же ты!". А сейчас словно отгородилась стеной от всего мира и от собственных эмоций, в частности.       Это могло означать только одно: она подошла к краю пропасти ближе чем когда-либо и уже занесла ногу, чтобы рухнуть вниз.       Единственное, что по-прежнему заботило Еву, это безопасность (или безнаказанность?) Адольфа. В десятый раз она обвела комнату ищущим, придирчивым взглядом. Задержалась глазами на тщательно заправленной, в нежно-розовых тонах постели. Не заподозрит ли чего начальник полиции, когда через день-два тут обнаружат её бездыханное тело? Начнутся вопросы к друзьям, знакомым. Блюстители порядка непременно нагрянут к Гофману на работу. Отец во что бы то ни стало будет добиваться правды. Её имя попадёт в газеты. И если к тому же расколется прислуга...       Размышляя так, Ева не удержалась от соблазна выкурить сигарету. Поток морозного ночного воздуха хлынул в распахнутое окно, из-за чего в квартире без отопления быстро стало так же холодно, как на улице. Но девушка не замечала этого, как и многого другого, машинально стряхивая с плеч набегавший ветерок. В лице — ни кровинки, между пальцев тлеет уголёк сигареты.       Она, казалось, спала наяву, и только сдвинутые брови выдавали напряжённую работу мысли. Сделав две-три затяжки, осмотрела окно. Как и большинство окон того времени, оно открывалось створками внутрь, и его наружная часть была доступна Еве, призывно поблескивая в свете показавшегося из-за туч месяца. На часах было около одиннадцати, соседние дома и улица погрузились во мрак, так что можно было не опасаться свидетелей, кроме воющей где-то в отдалении собаки.       Затушив окурок о вазон с геранью, — что бы сказала о её манерах мама! — Ева сняла туфлю с левой ноги и, как бы примеряясь, поднесла к окну снаружи.       Перед глазами, точно на киноплёнке, замелькали варианты того, что могло бы произойти потом: злоумышленник, спустившись с крыши, одним быстрым, но точным ударом вышибает стекло. Запрыгивает в спальню, попутно раскидав по полу вазоны и сервиз на столике. Воровские руки шарят в поиске денег по шкафам и полкам, а сама она, съёжившись на постели, молит о пощаде. Неизвестный требует заткнуться, наводя на неё украденный браунинг. Или же Ева — что вероятнее! — угрожает ему отцовским оружием. Между ними идёт борьба, и пуля, предназначенная для грабителя, по трагической случайности вонзается ей в шею, вот здесь, рядом с ключицей.       Через минуту всё кончено. Прощай, Адольф.       — Ещё раз, спокойно и без спешки, расскажите, что произошло.       Проницательные, красноватые от недосыпа глаза следователя впились в сидящую напротив, будто намереваясь просверлить насквозь.       Это не добавляло уверенности, равно как и полуподвальное помещение, где проходил допрос — без окон, с низкими потолками и мигающей вверху лампочкой. Ильзе могла поклясться, что видела крысу, когда спускалась сюда.       Характерная для нижних этажей сырость смешивалась с запахом табака и дешевого кофе, который следователь и его помощник за пищущей машинкой гоняли кружку за кружкой, но всё равно позёвывали в кулак, склонясь над столами.       Перед Ильзе также стояла её порция. Испуганная секретарша с добрым лицом принесла кружку и для неё, похлопав девушку по плечу. Крепись, девочка.       В обычной жизни этот жест участия не произвел бы на рассудительную старшую дочь Браунов впечатления, а сейчас растрогал до слёз, которые и так стояли в глазах всё утро.       Прежде чем заговорить, она сделала глоток, обожгла кончик языка и едва не закашлялась от горечи.       — Вчера у меня была ночная смена, но сестра заболела, и мне удалось отпроситься, чтобы поухаживать за ней. И как вовремя! Задержись я хоть на минуту...       — Где работаете? — Оборвали её, не дослушав.       Она без запинки назвала адрес муниципальной больницы.       Следователь кивнул, пролистал несколько страниц у себя в папке, потом чуть заметно, с недоверием выгнул бровь.       — Но в вашей регистрационной карте указана частная практика доктора Леви.       Она спохватилась, замахала руками:       — Это раньше. Я действительно работала на Леви до недавнего времени. Но сейчас дела у него плохи, совсем плохи, как у каждого еврея, и он решил оставить медицину. А я месяц назад перевелась в больницу.       — Не замужем и проживаете отдельно от родителей?       — Совершенно верно.       Вопросы сыпались один за другим.        — Кем приходитесь пострадавшей?       Теперь настал черёд удивляться Ильзе. Она же только что представилась! Он что же, совсем не слушал её?       — Сестрой. Нас трое у родителей. Я старшая.       Непрерывный стук машинки действовал на нервы. Ильзе хмуро покосилась в сторону печатающего паренька. Что он там всё строчит и строчит?       Помощник тем временем передал следователю новый лист, а тот, в свою очередь, прикрепил его к остальным и ещё раз пробежал протокол глазами.       — Ну-с, Ильзе-Браун, уроженка Мюнхена, двадцати четырёх лет, не замужем... — Следователь задумчиво откинулся в кресле. — Что ещё вы можете поведать нам о случившемся?       — Так я и говорю. Возвращаюсь в отцовскую квартиру, а она лежит на постели в крови, вся беленькая, пальчики уж посинели. Ну, я к ней. Сначала мысль: прострелена артерия! Потом вижу, пуля прошла навылет ниже ключицы. Будет жить. Дай-то бог, чтоб жила.       Как бы Ильзе ни пыталась скрыть растерянность и тревогу, её голос дрогнул в конце. Картина с умирающей сестрой стояла у неё перед глазами так же явственно, как будто она обнаружила Еву минуту назад. Она знала: пройдут месяцы, годы, и даже тогда она не сможет без содрогания вспомнить эту ночь. Вот почему медикам по возможности не следует спасать близких. Но в их ситуации счёт шёл на секунды...       — Насколько вы близки с пострадавшей?       Она вопросительно подняла подбородок.       — Я имею в виду, как тесно вы общались. Может быть, она недавно вам что-то говорила или вы замечали за ней нечто странное.       — Говорила о чём? Странное в каком смысле? — Ильзе пожала плечами. — Нет, мы не были подругами, если вы об этом. Только хорошими сёстрами, но я не вмешивалась в жизнь Евы.       Следователь упёрся локтями в стол, скрестив пальцы.       — То есть, по вашему, она не выказывала суицидальных намерений?       Вот оно — слово, которого она так боялась и ждала. Слово, рискующее бросить тень позора на всю их семью. Сумасшедшая, чокнутая, юродивая. Ведь только сумасшедшие способны на суицид.       — О нет! Никогда. Ничего такого. Ева у нас оптимистка. Да и грех ей было жаловаться на жизнь. Любящая семья, друзья, интересная работа...       Ильзе поймала себя на том, что трясёт головой дольше, чем следовало бы.       — Пострадавшая, насколько известно следствию, числилась кассиршей в фотоателье?       Она оторопела на мгновение.       — Почему же числилась? До сегодняшнего дня Ева работала ассистентом фотографа на полной ставке. Спросите господина Гофмана, на Шеллингштрассе.       Следователь закивал:       — Да, да. Мы уже связались с Гофманом, он назвал её кассиршей. Гофман прибудет позднее, спросим ещё раз.       Молчание и монотонное тук-тук-тук по клавишам.       — На работе конфликтов не возникало? Она не жаловалась? Молодые амбициозные девушки часто сталкиваются с давлением в наш век.       Ильзе улыбнулась через силу.       — Я понимаю, о чём вы. Но нет. Ева была любимицей коллектива, её хвалили.       Так, незаметно для неё, пристыженной намёками на самоубийство сестры, они подошли к главному.       — А что насчёт личной жизни пострадавшей? Возможно, она была влюблена? У неё был молодой человек, жених?       Ильзе чувствовала, как горят её лицо, шея — и ничего не могла с этим поделать. Руки вцепились в табурет под ней, помогая удержать равновесие. Воздуха стало катастрофически мало.       — Господин следователь, такие вопросы...       Его глаза не выражали ничего, кроме делового интереса. Догадался или нет?       — Понимаю, слишком личное. Но следствие обязано знать всё до мелочей, чтобы докопаться до истины. Девяносто процентов женских самоубийств по всей стране совершается из-за несчастной любви.       Ильзе молчала, поджав губы, в надежде, что от неё отстанут. Молчал и следователь, съевший собаку на таких выкрутасах и натренировавший терпение именно благодаря ним. Ненадолго прервался даже его помощник, без стеснения уставившись на девушку круглыми от любопытства глазами. В повисшей тишине было слышно только тиканье часов.       Наконец, она сказала со вздохом:       — Даже если бы я хотела, господин следователь, мне нечего ответить на это. Ева... как вам сказать... она такой закрытый человек! Лучше язык себе откусит, чем проговорится о чувствах.       Ещё один усталый вздох. А глаза негодующе щурятся из-под ресниц.       — И с чего вы взяли, что Ева... что её не принудили? Я бы на вашем месте не была так уверена.       Ильзе горделиво приосанилась, вспомнив про отца — свой главный козырь.       — Мы все трое воспитывались в строгости и благочестии. Ева даже не была помолвлена! А отношения с мужчиной до брака — это не про дочерей Фрица Брауна.       Она видела, как мужчины переглянулись, но не придала этому значения. Дело было сделано — и блестяще, с точки зрения защиты чести семьи. Не рассказывать же следствию неприглядную правду о том, как она лично давала сестре презервативы для свидания с этим... с этим. Ильзе старалась не думать о Гитлере, чтобы не впасть в ярость.       Пишущая машинка ожила вновь.       — Хорошо. Фройляйн Ильзе, вернёмся к событиям прошлой ночи. Вы пришли, оказали сестре первую помощь и вызвали скорую.       Она согласно кивнула.       — Разумеется, в такой ситуации ваше внимание было полностью приковано к сестре, но всё же. Вы не заметили ничего подозрительного? Как выглядела комната? Пострадавшая не оставила прощальной записки или что-то в этом роде? Мне показалось, вы подозреваете чьё-то преступное вмешательство.       На этот раз не пришлось тянуть с ответом.       — Признаться, это первое, что пришло мне в голову. Окно было разбито, пол усеян стеклом. В комнате полнейший бедлам. Вещи разбросаны, стулья перевёрнуты... Постель смята, как будто бедняжка сопротивлялась. И самое главное, её одежда! Такая нелепость! Она была в платье невесты. В мамином старом платье.       — А записка?       Ильзе покачала головой.       — Ничего.       Следователь отхлебнул ещё кофе и уставился в бумаги перед собой, казалось, что-то напряженно обдумывая. Но на самом деле мысли его были что сонные мухи.       Пять дней в неделю на протяжении пятнадцати лет он изучал за этим столом грабежи, смерти, изнасилования так тщательно, что в какой-то момент криминал стал для него обыденностью. Если этот Гитлер, о котором все толкуют, чей голос орёт из каждого радиоприёмника, узурпирует власть — может, работы станет меньше?       Будь следователь помоложе и менее опытен, он, возможно, так бы и думал. Но годы службы на благо общества убедили его: насилие порождает насилие.       Он силой воли заставил себя вернуться к допросу.       — Любопытно. Весьма любопытно. Как долго ваши родители пробудут в отъезде?       — Я послала телеграмму. Они уже мчатся обратно.       — А пострадавшая? В сознании?       При упоминании Евы у Ильзе больно кольнуло в груди.       — Очень слаба и спит под круглосуточным наблюдением врачей.       — Ну разумеется. Разрешите поблагодарить вас, фройляйн, за выдержку и профессионализм. Вы спасли сестру, это дорогого стоит, — с этими словами следователь поднялся и, обойдя стол, протянул девушке руку для пожатия.       Она тоже встала и улыбнулась чуть более искренне.       — Ну что вы. Я просто выполняла долг.       Вернувшись на своё место, он снова впал в задумчивость — такую глубокую, что Ильзе начала скучать.       — Мы закончили? Я могу идти?       — Да, конечно. Идите.       Следователь смотрел на неё так, как будто впервые видел, но не без интереса. Она уже взялась за ручку двери, когда его голос зазвучал вновь.       — Ещё один вопрос, в частном порядке. Вы дочь того самого Фрица Брауна? Школьного учителя?       Девушка обернулась, приятно удивлённая.       — Да, мой отец учитель.       — Тогда передавайте ему от меня низкий поклон, фройляйн Ильзе. Я учился у вашего отца — это выдающийся человек и по складу ума, и по духу.       Следователь и его помощник не сговариваясь поднялись одновременно, чтобы вежливо придержать ей дверь. Она рассмеялась, на мгновение забыв про свою беду.       — Благодарю, непременно передам.       — Да я сам увижусь с ним на неделе. И загляну к вашей сестре, как только ей полегчает. Вы же не против?       Деланно равнодушное пожатие плеч, а сердце сделало тревожный кульбит.       — Вы в своём праве, господин следователь. Как только Еве полегчает.       — Всего хорошего, фройляйн.       — До свидания.       И бежать... Бежать не оглядываясь!       Звон битого стекла стоял в ушах третий день подряд. Это не было предчувствием. Он знал, что Ева пыталась застрелиться три дня назад и чудом выжила после значительной кровопотери.       — Постель плыла в крови, — взволнованно рассказывал Гофман, позвонив ему сразу после допроса в участке. Видно, разговор с властями произвёл на него большое впечатление. Но продлилось оно недолго, ровно до первой рюмки шнапса.       — Она всегда была ненормальная, мой фюрер. Паршивая овца в стаде. Так опозорить моё доброе имя, весь коллектив...       — Никогда не говорите так о ней! Я запрещаю, слышите?       Он нажал на рычаг, оставив трубку сиротливо болтаться на шнуре. В горле першило от собственного крика, а через полтора часа его ждали на митинге в Ульме. Отменить вечерний рейс в Берлин было никак нельзя.       Так прошло три дня. Впроголодь, почти без сна, без мыслей, без чувств, одно сплошное без — и всё время на ногах.       Он просил, чтобы ему докладывали о её состоянии ежечасно. Его люди дежурили около её палаты днём и ночью, но сведения поступали однообразные, неутешительные. Спит. Проснулась. И уснула снова. К вечеру жар. Сильный жар. Жар с бредом. Только бы не разболтала лишнего.       Но удивительное дело — даже в полубессознательном состоянии Ева упрямо держала рот на замке. И ни разу не позвала его по имени. Даже как-то обидно. Других мужских имён тоже не было. Это вселяло надежду.       Звон битого стекла не умолкал. Мнения в его окружении разделились. Некоторые считали, что на Еву совершено нападение. Уж слишком подозрительные обстоятельства: разбитое снаружи окно, кавардак вокруг, отсутствие письма, которое обычно оставляют самоубийцы. Но факт есть факт, она стреляла в себя. И по словам главврача, не соскользни в последнее мгновение её рука на пару миллиметров вниз, спасать было бы некого.       А тут ещё не в меру инициативный Геббельс учудил такое, после чего Адольф взашей прогнал его из штаб-квартиры. На начало ноября, аккурат перед вторыми парламентскими выборами, у коммунистов в Берлине был запланирован целый ряд протестов и забастовок, самая масштабная из которых — забастовка железнодорожников проходила при участии национал-социалистов.       Гитлера никто не уведомил об этом, а когда он собственными глазами увидел на баррикадах красных знамя со свастикой, было поздно. Несчастному гауляйтеру не помогли ни извинения, ни умасливания, ни клятвы верности, ни веские, на первый взгляд, доводы пойти на сделку с врагом, с тем, чтобы нанести сокрушающий удар позднее.       Адольф впал в неистовство, и кричал, кричал на Йозефа, заставляя содрогаться стены, пока тот не рухнул на колени посреди ковра и запинающимся хнычущим голоском не взмолился о пощаде.       — Мой фюрер, прошу, дайте мне ещё один шанс! Я лишь сражался за наши рейтинги в рабочей среде. Подумайте сами, если мы не поддержим рабочих, это дурачье, всегда благоволившее красной чуме, окончательно отвернётся от нас! А это тысячи, даже сотни тысяч утраченных голосов! Можем ли мы позволить себе такое расточительство?       Гитлер как будто немного поостыл, перестал гневно раздувать ноздри и разжал кулаки. Он выглядел почти дружелюбным, когда гауляйтер рискнул отлепить лицо от ковра. И произнёс елейным тоном:       — Да что ты! Какая предусмотрительность! Наверное, я должен сказать спасибо? А что я скажу Флику, Круппу, Тиссену, Шахту — всем тем, чьи капиталы были выделены нам на борьбу с большевизмом, ты не подумал?       Геббельс, как страус, снова юркнул головой вниз и для пущей верности прикрыл затылок руками. Но он напрасно боялся. Не злоба, а разочарование, самое опустошающее из чувств, охватило Адольфа.       — Они отвернутся от нас, Йозеф! По твоей милости они отвернутся все до единого. И вот тогда я посмотрю, как ты запоёшь, пташка, — да смотри, не попадись в сети!       На столе у него, в числе прочего, лежал конверт с печатью мюнхенского городского архива. Гитлер не мог дождаться момента, когда останется один, чтобы вскрыть его. Он наконец решился, спустя долгих три недели колебаний, встретиться с правдой лицом к лицу. Он проверит Еву и её семью на наличие еврейской крови.       Геббельс ничего не знал об этом, а ведь именно этим — куда больше, чем страхом обвинений в пособничестве коммунистам, — объяснялась нервозность шефа и несдержанность в выражениях.       Под конец он рычал на гауляйтера, как дикий зверь:       — Пшел вон! Вон, я сказал!       Порой Адольф ненавидел своё растущее влияние. Ещё год-два назад у него не было таких возможностей и, соответственно, искушения знать досконально родословную тех, с кем сближался. Он не был ханжой, и в частной жизни проявлял неожиданную лояльность в вопросах, к которым был нетерпим политически. До тех пор, пока было выгодно.       Но встреча с певицей Слезак и её наивная болтовня о еврейской бабушке не шла из головы, полностью перевернув его восприятие окружающих.       Даже те, в чьей кристальной чистоте он раньше не сомневался, стали смердеть для него пороком. Он подмечал теперь в собеседнике мелочи, на которых не зацикливался прежде: горбинку носа или курчавость, картавую речь; принюхивался в поиске специфического "козлиного" запаха, и с отвращением торопился вымыть руки после общественных мест.       Сам факт свободного посещения жидами кафе, ресторанов, магазинов, даже парков провоцировал у него паранойю заражения сифилисом или ещё чем-то ужасным, что, по его мнению, можно было подцепить только от жидов.       Нечто, похожее на стыд, шевелилось в его душе, когда он думал о Еве в подобном ключе. А чтобы перестать так думать, Адольф должен был убедиться раз навсегда, что его подозрения неверны. Тогда он вернётся к ней со спокойной душой и всё снова будет хорошо. Так уж и быть, он даже готов закрыть глаза на её любовь к танцам!       Так ему казалось в ожидании вестей из архива. Но как только упомянутый конверт попал к нему в руки, Адольф с ужасом понял, что не может найти в себе сил распечатать его. А если реальные сведения окажутся совсем иными, нежели он рассчитывал? Как поступить в таком случае?       Само собой, к Еве, как к любовнице, возврата не будет. Но он будет принуждён уничтожить и её карьеру, и карьеру её отца. Пойти против любимой девушки, против себя самого — что это, если не преступление?       От звона стекла у него раскалывалась голова. Медлить дольше невозможно. Адольф собирался навестить Еву в больнице завтра; для этого придётся разделаться с конвертом — что бы там ни было.       Секретность прежде всего. Он запер дверь на ключ, зашторил окна, погасил верхний свет, и только потом крадучись вернулся к столу, где в полумраке белела манившая его вещь. Быстро, не оставляя себе времени на раздумья, подготовил необходимое: спички, серебряное блюдо для визиток. Напоследок взвесил конверт в руке: легче перышка, а какую, быть может, таит в себе гибельную силу! И чиркнул спичкой.       Вспыхнувший огонёк озарил его лицо в зеркале напротив дрожащим потусторонним светом. Если бы Адольф поднял глаза, то не узнал бы собственного отражения. И без того мрачные черты его заострились, отбрасывали на стены неестественно огромные тени.       Бумага занялась следом. Затаив дыхание, Адольф стоял и смотрел, как пламя с треском расползается, лижет печатные листы, как те чернеют и сворачиваются на блюде, точно клубок змей. Протяни он руку, половину ещё можно было спасти, просто из уважения к труду архивариуса.       Но Гитлер был непреклонен. Пусть догорает до тла всё, что должно сгореть, и больше не мучает его. Если там и было что-то дурное, очистительный огонь уже поглотил это. И вообще, разве храбрый поступок Евы — не лучшее доказательство её расовой чистоты?       С забытым чувством облегчения он стряхнул горстку пепла в мусор. Это мой тебе подарок, Эффи.       Утро четвертого ноября выдалось туманным и промозглым, как, впрочем, все дни поздней осенью, только ещё промозглее. Адольф схватил насморк — обычное дело для такой погоды, но некстати для него. Не очень-то приятно шмыгать носом на свидании.       Если бы только это! Множество мелких неудач преследовало его с самого пробуждения, подстать плохому самочувствию. Бритва затупилась, кофе брызнул на брюки, от плаща отлетела пуговица, а розы, которые он купил для Евы в аэропорту, смялись по дороге. Словно сама судьба препятствовала их встрече.       С сопровождающими — фон Ширахом, Гофманом и Шреком, Гитлер едва перекинулся парой фраз, всем видом давая понять, что не в духе. Благо, те и сами были не слишком разговорчивы. Шаги быстры, движения нервны. У всех на лицах печать тревожной задумчивости.       Шурша колёсами по гравию, машина миновала решатчатую больничную ограду, аллейку, усаженную облетелыми к этому часу клёнами, и затормозила у дверей трёхэтажного, с облупившейся краской, хирургического корпуса. Он выглядел таким ветхим, что казался пустым, если бы не изредка пробегавшие по двору врачи да несколько пациентов на костылях.       При взгляде на окна к горлу подкатил ком волнения. Там, в одной из палат, его ждала Ева — та, о которой Адольф знал всё наперечёт, и та, с которой ему ещё только предстояло познакомиться.       — Дальше я пойду один. Ждите меня здесь.       — Но мой фюрер! — Робко запротестовал Гофман с заднего сиденья. — Разрешите подняться с вами до дверей палаты. Вся наша семья, и я, и мой зять, очень переживаем за фройляйн Браун. Генриетта просила передать ей шоколад и цветы. А фрау Эрна —баночку домашнего варенья.       У Гитлера от раздражения напряглись желваки на скулах. "Молчи, ты, лицемер! Тебе наплевать на фройляйн Браун. Ты ищешь способ выслужиться передо мной, видя мою заинтересованность в ней. Боже мой, неужели это так заметно?"       А вслух он сказал:       — Не нужно варенья. По цвету оно похоже на кровь. Не нужно ничего, что может напомнить ей... Генрих, Бальдур, за мной! Юлиус, ты остаёшься в машине.       Запах карболки и хлора от свежевымытых полов ударил в ноздри ещё до того, как Адольф успел осмотреться по сторонам. Тщетно он пытался собраться с мыслями, успокоить дыхание. Собственный голос изменил ему, звучал чуждо и неестественно, когда пришлось обратиться к секретарше за стойкой рецепции.       — Не положено, — отвечали ему, не дослушав. — Неприёмное время.       Но затем секретарша подняла глаза от бумаг и чуть не взвизгнула от удивления. Румянец залил её лицо и шею. С такой реакцией на своё появление, особенно от женщин, он сталкивался всё чаще, и обычно сам не знал, куда деваться от смущения.       — О, простите, герр Гитлер! Какая неожиданность! Конечно-конечно, проходите, господа, — лепетала она, обращаясь уже ко всем, с улыбкой до ушей.       — Только не забудьте халат, герр Гитлер! Халатики возьмите, господа! — Её деловитый голос эхом разносился до лестницы.       Адольф лишь невесело усмехнулся себе под ноги. Не успел стать канцлером и неизвестно, станет ли, как уже использует власть в личных целях!       Каким наивным надо быть, чтобы полагать, что ему удастся избежать этой ловушки для всех хоть сколько-нибудь успешных людей. Но девушки успешных людей не пускают себе пулю по вечерам, оставшись дома одни. Значит, есть над чем работать.       — Адольф Гитлер, если не ошибаюсь?       Он замер, медленно поднял голову на резкий, с непонятным вызовом вопрос. Двумя ступеньками выше, держась за перила, стояла медсестра в белом халате и косынке и смотрела на него в упор. Стоящие за его спиной явно занервничали, почему — также оставалось для него загадкой, но мужчина постарался сохранить уверенный вид.       — С кем имею честь, фройляйн?       — Прошу вас, на два слова.       Медсестра нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Он успел отметить её молодость — и, к несчастью для неё, невыразительную внешность. Эдакая серая мышка с комплексом отличницы. Думает, что главная в больнице. Ну-ну.       Когда они поднялись на этаж, медсестра отвела Адольфа в сторонку, чуть подальше заветного двенадцатого номера, и протянула ему квадратный свёрток в газетной бумаге.       — Ваше?       Очевидно, это была такая стратегия — задавать короткие, пронизанные презрением вопросы, и игнорировать любые от него. Он настаивал:       — Можно узнать, как вас зовут?       — Не валяйте дурака и отвечайте. Это ваше?       Нехотя развернув бумагу, Гитлер вздрогнул и с изумлением посмотрел на девушку. Редко кому удавалось поймать его врасплох, но сейчас был именно такой случай. Отнекиваться, шутить не имело смысла, угрожать — тем более, если он хотел повидаться с Евой без помех.       — Д-да, пожалуй, что моё.       Глаза медсестры торжествующе-холодно блеснули.       — Я так и поняла по инициалам. А сзади подпись... — Она перевернула обгоревшую рамку с акварелью времён его венского периода.       Понизив голос, Адольф прочёл собственные строки:       — Для Эффи в честь Рождества, с сердечным приветом от... Постойте, откуда у вас эта вещь? — Его взгляд стал твёрже, губы сжались в полоску от осознания того, кто перед ним. Так вот ты какая, Ильзе-жидолюбка!       — Хотя я, кажется, догадываюсь. Нехорошо копаться в вещах сестры. Ева этого не одобрит.       Обвинение, брошенное от бессилия, в попытке защититься, натолкнулось на её невидимую броню нравственности. Ильзе ждала и ничуть не смутилась его замечанию.       — Попрошу без нравоучений. Эту акварель я нашла в камине вместе с сожёнными письмами и другим романтическим хламом. Прежде чем стреляться, Ева попыталась избавиться от всего, что могло бы бросить тень на вас. Понимаете?       Несмотря на её неприязнь к нему, Гитлер по своим повадкам отчётливо напомнил Ильзе отца. С первого взгляда на него она знала, за какую ниточку дёрнуть, что отвечать и как себя вести, чтобы добиться желаемого. Это сходство характеров вызывало у неё конфликт. Фриц Браун, человек принципа, по определению не мог иметь ничего общего с жуликом, что так ловко облапошил её сестру! Или всё-таки мог?       Адольф спрятал акварель во внутренний карман плаща, доверительно заглянул ей в глаза.       — Я чрезвычайно благодарен вашей сестре и вам, Ильзе, за молчание.       — Да уж, моя сестрица едва не замолчала навеки вашими стараниями.       У девушки даже подбородок задрожал от такой несправедливости. Совсем как в детстве, когда отец... Впрочем, это Ева виновата. Выводила отца она, а доставалось всем.       "Тресь! Дзззинь-дзинь!" Адольф усиленно тёр переносицу, пытаясь отвлечься. Этот проклятый звук вот-вот его доконает.       — Ну зачем вы так жестоки? Вы не знаете, что я пережил, когда узнал...       Вопреки всем законам логики, его не покидало ощущение сопричастности к произошедшему. Если кто и был рядом с Евой той холодной ночью, когда она возвела курок, так это он.       Он заставил её — не буквально, конечно, хотя в голове вертелись разные сценарии! — дойти до крайней точки, откуда открывался путь либо в могилу, либо в его объятья. Это его неприкаянный дух вышиб стекло, и оно рассыпалось осколками их сердец.       Так уже однажды было с Гели. Но тогда разбилось только одно сердце — его собственное.       Ильзе скрестила руки на груди, скептически прищурившись. Жалобные слова Гитлера не трогали её. Она смотрела на него и думала, какой он старый, несуразный, явно не в ладах с собой, и как вообще Еву угораздило влюбиться в такого. Ей самой до последнего казалось, что это какой-то безумный розыгрыш. "Позор. Просто позор для нашей семьи!"       – Не обольщайтесь, — Ильзе мимолётно взглянула на часы и ахнула: перерыв кончился пять минут назад. — Там, в участке, я молчала не ради вас. Мне жаль сестру, хоть она и круглая дура. А вы — обыкновенный мерзавец. И вам с этим жить.       Не дожидаясь ответа, даже не заботясь тем, какое впечатление на Гитлера произвёл её вердикт, она круто развернулась на каблуках и зашагала прочь по коридору.       Долгих несколько секунд Адольф смотрел ей вслед, уронив руки, как плети.       — Ильзе! — осуждающе вырвалось у него.       Медсестра обернулась и строго указала на дверь палаты:       — Полчаса.