Холодный свет

      Первым её впечатлением по пробуждению был шелест дождя за окном. Свет лампы резал глаза, поэтому она лежала с закрытыми и жадно вслушивалась в мерное кап-кап-кап, как будто узнавая его заново.       Это было глубокой ночью; по рассказам матери Ева помнила, что когда она родилась, тоже была ночь и тоже шёл дождь.       Однако она не могла думать об этом и вообще ни о чём долго, вместо мыслей в голове была вата, а тело словно парило в пространстве отдельно от неё.       Следующее впечатление — утро, и вместе с ним все, доселе неведомые молодому организму, тяготы бытия. От невозможности самостоятельно, не опираясь на руку медсестры, доплестись до туалета — до таких мелочей, как переодеться, почистить зубы, без дрожи, с риском пролить на себя питьё, держать чашку в руке.       Когда Ева впервые за три дня встала с постели, палата плыла у неё перед глазами. Левая часть тела от шеи до локтя была онемевшей, любое движение, даже глоток или глубокий вдох, отдавалось тянущей — точно внутри мешала стальная струна — болью в грудной клетке. Но и правая сторона слушалась её ненамного лучше: из-за капельниц ныли вены и общая слабость давала о себе знать.       Умываясь, она почти обрадовалась отсутствию зеркала в ванной комнате. Не так страшно незнание, как неприглядная правда. Больничная рубаха, пропахшая медикаментами, из грубого накрахмаленного сукна, мешком висела на плечах, из чего Ева сделала вывод, что отощала — и этого было довольно с неё пока.       После гигиенических процедур – перевязка, довольно болезненная по причине присохших к коже бинтов; завтрак, к которому девушка не притронулась, а лишь для вида повозила ложкой в ненавистной молочной каше; и новая капельница с морфином, очень вовремя, потому что рана снова начала жечь огнём, и ещё не боль, а страх той боли, которая преследовала её даже в беспамятстве, сделал Еву добровольной заложницей наркотика.       Полусидя в подушках, она гипнотизировала взглядом стеклянную ёмкость над головой, соединённую с её телом тонкой трубкой с иглой на конце, и медленно уплывала куда-то на волнах безразличия.       Вот как действовал морфин: сначала притуплялась эмоциональная реакция на боль, а уже потом наступало физическое облегчение.       Как только горячка отступила, Ева поняла, что с ней происходит, где она и как здесь очутилась, но не испытывала по этому поводу ни беспокойства, ни грусти. Сожаления из-за неудачной попытки, как и особой радости, что вернулась фактически с того света, у неё также не наблюдалось.       Она не чувствовала себя в полном смысле живой, чтобы опять начать тяготиться жизнью, однако же и мёртвой не была, судя по тому, как всё болело.       Апатия и спокойное принятие реальности — вот наиболее точная характеристика её состояния. И ни единой мысли. Какое блаженство!       В минуты бодрствования Ева в тупом недоумении разглядывала палату, прислушивалась к звукам в коридоре и на улице, а когда спала (большей частью), то сон был глубокий, без сновидений.       Так случилось и теперь. Сонное оцепенение уже завладело девушкой, когда раздался стук, такой робкий, что она усомнилась, не послышалось ли ей.       Следом отворилась дверь — тихо, как во сне, и тот, кто стоял на пороге, без сомнения, тоже был частью сна. Через боль она мотнула головой, не желая верить глазам.       Пусть скорее наступит спасительная тьма! Ей было так хорошо в темноте и пустоте. О, зачем её снова извлекли на свет? Почему так пристально, так страшно смотрит на неё этот человек? Некуда деться от его синих глаз, их холодное сияние льётся и испепеляет Еву.       — Ты, — одними губами прошелестела она, во рту мгновенно пересохло, как в пустыне.       Он вошёл, притворив за собой дверь, и первым делом по её безмолвной просьбе помог ей напиться, придерживая стакан у рта. Ева пила жадно, не поднимая глаз, и каждый раз мелко вздрагивала от режущих ощущений в шее. Неужели не сон?       — Ты, — повторила она чуть громче, позабыв церемонии и правила.       Звук придвигаемого к постели стула заставил её взглянуть на Адольфа.       Сколько они не виделись? Пять месяцев, полгода? Когда он сел рядом, слегка склонившись к ней и подперев подбородок рукой, — задумчивый, непривычно домашний, — Ева заметила у него вокруг век новые морщинки.       Адольф молчал дольше обычного.       Внутри неё, ещё недавно равнодушной ко всему, зародилась тревога. Зачем пришёл тогда, если не говорит ни слова? Что означает этот нацеленный в неё, как дуло, и притом удушающе нежный взгляд?       — Мне сказали, ты плохо себя вела.       Его голос. Как давно она не слышала его голос! Бархатистый, с хрипотцой. Достаточно мужественный, чтобы растаять, даже не вдумываясь в то, что он говорит.       Речи по радио не в счёт. Там он совсем другой, хотя в последнее время Ева не включала радио — слишком тяжело.       В отместку ему она не торопилась с ответом. Первый шок прошёл, и морфин, по капле поступающий в кровь, возвратил ей лёгкую спутанность сознания. Ева долго складывала слова в уме, прежде чем выдать дерзкое:       — Очень плохо. Просто отвратительно.       Не в силах дольше минуты держать столь интенсивный зрительный контакт, она опустила взгляд ему на губы под тёмной щёточкой усов и видела, как те дрогнули в ухмылке.       — Даже так?       Девушка вскинула указательный палец.       — Видишь эту штуку вверху? Как только она опустеет наполовину, я, вероятно, отключусь. Предупреждаю, чтобы ты не удивлялся. Времени у нас немного.       Адольф сразу посерьёзнел и периодически стал поглядывать на капельницу, как на часы. И в лицо Еве — уснула или нет? До определенного момента это бодрило.       — Ну и как тебе здесь? Условия приемлемые? Если что-то не нравится, чего-то не хватает, пожалуйста, говори. Я постараюсь уладить.       Еву позабавила его самоуверенность. За утро она убедилась в суровости больничного порядка, где Адольф, при всех его связях и деньгах, был всего лишь посетитель, а она пациентка — оба существа ведомые, без права голоса. Уже то, что ему позволили войти, нарушив тихий час, было привилегией. А привилегию так же легко отнять, как и дать!       — Еда просто отстой, — она поморщилась. — В остальном... Белые стены как белые стены. Я и не рассчитывала на люксовый отель.       Подобие улыбки появилось на её губах спустя мгновение:       — Персонал очень добр ко мне. Носятся со мной, как с принцессой. От этого неловко.       — Я встретил Ильзе по пути сюда.       — Мм.       Она вцепилась в пододеяльник обеими ладонями, напрягшись в ожидании.       — Кажется, она меня ненавидит.       Из груди, пронзив раненую плоть тысячей невидимых стрел, вырвался чуть слышный нервный смешок.       — Мне тоже так кажется. Всю мою жизнь.       Когда Ева снова подняла глаза на мужчину, он смотрел на неё с видом смущённого недоумения.       — Я думал, ты дружна с сёстрами.       — Только не с Ильзе! Она зануда и ябеда. Яркий пример того, как девушку может испортить образование.       Наверное, она поступала по-свински, отзываясь плохо о собственной сестре, своей спасительнице. Но радость от встречи с Адольфом и, следовательно, желание говорить только то, что понравится ему, Ева ставила выше семейных уз и благодарности за помощь, о которой не просила.       На одном дыхании она продолжала:       — Знаешь, у неё недавно появился новый бзик. Равноправие, борьба за права женщин. А отцу слова сказать не смеет. То же мне, сурфажистка...       — Суфражистка, — мягко поправил он, помрачнев лицом. — Избирательное право в Германии распространяется на женщин. Чего же ещё ей надо?       — О, многого. Равная оплата труда, легализация абортов...       Ева запнулась от того, как внезапно и уверенно Адольф накрыл её правую руку своей. Получилось что-то вроде домика, очень уютно, но спать тут же захотелось сильнее. Так сильно, что она даже не успела смутиться их стремительному сближению.       — Не надо, не напрягай связки. В любом случае я всегда буду благодарен Ильзе за то, что она оказалась рядом в тот роковой час. Если бы не твоя сестра...       У неё отяжелели веки. Голос мужчины слышался далеко, как в трубу, хотя тепло его ладони Ева ощущала по-прежнему отчётливо, и оно служило ей якорем, не дававшим окончательно оторваться от реальности.       — Теперь всё будет по-другому. Я буду навещать тебя каждый день. Можно?       Она на вдохе распахнула глаза, будто вынырнула из-под воды, и быстро заморгала, пытаясь осмыслить услышанное.       — Испугалась? У тебя такое лицо, — Адольф улыбался, но смотрел всё так же серьёзно и, как ей показалось, с недоверием.       Машинальное пожатие плечами заставило Еву зашипеть от дискомфорта. — Да нет, с чего бы. Просто неожиданно.       Сейчас она даже себе не смогла бы ответить на вопрос, хорошо это или плохо, что он пришёл. Она не знала, захочет ли видеть его снова и уже мучилась из-за этого виной. Она должна хотеть, а кроме того — сделать всё, чтобы он вернулся.       Но захотеть значит понадеяться. А мужские обещания так хрупки, так непостоянны. У Адольфа много дел, его часто нет в городе. Он сам-то хоть понимает, во что ввязывается?       Словно бы упрашивая, его рука принялась бережно, круговыми движениями гладить её.       — Ты прости, что сегодня без цветов. Это Гофман-подлец с размаху сел на мой букет! После чего им можно было только подметать пол. И Гофманом тоже хорошо бы...       Тот искренний, захлебывающийся от волнения тон, которым он говорил, и румянец на бледных скулах, не могли не расположить к себе. Они с Евой как будто ненадолго поменялись ролями. Она вспомнила, что в точности так же краснела перед ним, и сердце наполнилось жалостью. "Любимый! Как я скучала!"       — Ради бога, только не цветы. Не хочу смотреть, как они потом умирают в вазе.       — Ладно. Принесу тебе что-то вкусное. Ты должна есть, набираться сил. Что бы тебе хотелось?       Ева чувствовала, как понемногу проваливается обратно в мягкое облако дремоты, и лепетала не менее мягко, растягивая слова.       — Дай подумать. Яблочный штрудель? Пончики? Парфе? Останови меня, если наглею.       Даже с закрытыми глазами она уловила довольное выражение лица Адольфа.       — Ничуть. Могла бы прямо сказать, захвати кондитерскую на Мариенплац, Ади, не прогадаешь.       Ступни у неё наконец-то согрелись. Тепло разливалось по всему телу, до кончиков пальцев, не обжигающее, как при температуре, а ласковое, наполненное спокойствием, какое бывает зимой у печки.       — Ади... Надо же, не забыл, как я тебя называла.       Он придвинулся ближе. Она догадалась об этом по запаху лилий, а затем ощутила на щеке его горячий шёпот:       — Почему ты не писала, Евхен? За полгода ни единого словечка. Обидно! Ты знаешь, какой у меня сумасшедший график, но твоему письму я всегда рад...       Сон пропал как не бывало. Ухватившись за него, Ева приподнялась на кровати. В тишине палаты прорезался её до этого слабый голос.       — Неправда. Я писала! Много раз, весной и в начале лета. Ты не отвечал, вот я и решила, что тебе не нужно...       Дни, недели, месяцы одинокого ожидания за секунду пронеслись перед её внутренним взором. По воле Адольфа она летела в этот тёмный колодец без дна, а он, потупившись, смотрел, удастся ли ей выкарабкаться. Снова.       — Если не веришь, у меня есть копии этих писем. Ах, чёрт, я и забыла, что сожгла... Я всё сожгла, Ади. Мне жаль. Но я писала! Честное слово!       Казалось, прошла вечность, прежде чем прощение было получено.       — Тихо, успокойся. Я тебе верю, малышка, — чопорный поцелуй в висок. — Мы оба не виноваты. Произошла какая-то ошибка, другого объяснения я не нахожу. Ты передавала письма. Кому?       От несправедливости защипало в носу. Ева яростно кусала губу, перебирая в памяти имена, лица... сквозь всё сгущавшуюся пелену морфина стремясь добраться до истины. Адольф не торопил её.       — Я не помню. Юлиус... Шауб? Да, точно, Шауб. А ещё Кемпка, твой шофёр. Они смеялись надо мной.       — Смеялись? С чего ты взяла?       Она вздрогнула при виде сжавшихся кулаков мужчины. Неуловимо изменился весь его облик. Не человек, а каменная глыба возвышалась над ней. Вулкан проснулся; его гнев, к счастью, не был направлен на Еву, но мог ненароком обжечь её.       Девушка знала это, и постаралась объяснить как можно спокойнее:       — Ну, я пыталась связаться с тобой. По телефону, в письмах. По-разному. Они делали вид, что помогают. А на самом деле разыгрывали меня. Я позже это поняла. Думала, это ты им приказал...       — Ничего я не приказывал! Не приказывал! — Он в возбуждении вскочил и начал мерить палату шагами. Но, вовремя опомнившись (шуметь в больнице не полагалось), плюхнулся на место и, прерывисто дыша, закрыл лицо руками.       — Я впервые слышу о таком, Евхен. Это возмутительно! Сегодня же поговорю с ними.       — Только пожалуйста, не ругайся. Как вспомню, какой наивной я была, мне самой смешно, — прошептала Ева.       Адольф со вздохом покачал головой:       — Ты добрая девочка. Хотя твоё поведение...       У неё не хватало сил поднять голову и посмотреть, но флакон капельницы опустел на две трети. Она стала легче перышка и уносилась вдаль, подхваченная сквозняком.       И всё же, собрав остатки воли, Ева задержалась на мгновение, чтобы сказать главное — примерно с той же злостью, с какой бесновался Гитлер минутами ранее:       — Я же говорила, что умру без тебя. Чем ты слушал? Убедился теперь?       — Не то слово. Но прошу тебя никогда больше так не делать. Пообещай мне, малышка, — отвечал кто-то, пахнущий лилиями, с несвойственной доселе покорностью. Это тронуло её уже и без того оттаявшее сердце.       Она забормотала, устраиваясь удобнее на подушках:       — Ах нет, Ади, мне нужно... Уже поздно. Я не могу остаться на ночь! Отец будет зол. Он хотел сына. Он назвал меня Рудольф.       Ева не верила, а он возьми да и приди на следующий день.       По её широко распахнутым в изумлении глазам Адольф понял, что она не ждала его — и это сразу странным образом подняло ему настроение. Ему нравилось удивлять её.       Было как раз время обеда. Она сидела на постели, свесив ноги вниз в коротеньких белых носочках, а перед ней стоял накрытый столик на колёсах. И чего только не было там: и суп, дымящийся в миске, и белый хлеб, и макароны, и даже котлета, весьма аппетитная на вид...       Рот наполнился слюной по двум причинам сразу. Её обнажённые коленки, торчащие из-под больничной рубашки, и нормальная еда, которой он тоже был лишён сейчас.       — Хочешь? — Она поняла его без слов и протянула ложку, одновременно быстрым стыдливым движением опустив рубашку ниже. И хорошо. Так к нему хотя бы вернулась способность говорить.       — Предлагаю обмен, — он помахал в воздухе увесистым пакетом из булочной, подходя ближе. — Ваш заказ, фройляйн.       Но как только она с улыбкой потянулась к нему, отдёрнул руку. Однажды начав дразнить Еву, Адольф уже не мог остановиться. Слишком милым ему казался её растерянный вид.       — Обмен так обмен, — продолжая улыбаться, она кивнула на миску с супом. — Бери, ешь. Я не жадная.       Он повесил пальто и шляпу на спинку стула, вымыл руки с мылом в умывальнике у стены, и уселся за стол напротив Евы, принюхиваясь в предвкушении.       — На случай, если кто войдёт, это ты меня заставила. Понятно?       Она на секунду отвлеклась от распаковки гостинцев и сказала весело:       — А лгать нехорошо. Скажу, что обменяла обед на сладости.       Ложка замерла в его руке на полпути ко рту.       — Тогда меня выгонят.       С видом невыразимого блаженства она откусила пончик, испачкав пальцы в сахарной пудре.       — И поделом. У тебя много работы. Не хочу, чтобы ты терял время со мной.       Он задержал на девушке взгляд — чуть более серьёзный, чем рассчитывал, и произнёс с расстановкой:       — Не беспокойся. Для тебя у меня всегда найдётся время.       Так же, как вчера, после таких откровений она притихла и в каком-то испуге, будто не узнавая, посматривала на него несколько минут.       Слишком внезапна и глубока была произошедшая в нём перемена — Адольф и сам это понимал, и тоже удивлялся себе, правда, не так сильно, как Ева. Он давно чувствовал неизбежность этой перемены, прошёл все стадии от отрицания до принятия, и скрывать больше не видел смысла. Фройляйн Браун станет его... но кем?       Когда-то он искал себя в искусстве. Хотел сделаться сначала композитором, затем художником. Безусловно, у него были великолепные задатки, но его истинным предназначением всегда была политика. Вот почему на других поприщах не получалось.       В точности так и с женщинами. Две из них, поразившие его в самое в нутро, Мимилейн и Гели, имели реальный шанс на долгосрочную близость.       Последнюю он возвысил до статуса своей личной богини во плоти, да только маленький женский мозг не умел ни понять, ни оценить этого.       Ошибок, что были с Гели, Адольф повторять не собирался. И незачем, ведь Ева с самого начала проявляла к нему ту трепетную преданность, которую он долго и напрасно ждал от племянницы.       Ева любила его — любила так сильно, что предпочла смерть расставанию. С этим открытием он который день ходил как громом поражённый. А в неполных сорок четыре ой как трудно поразиться чему-либо!       Читатель спросит: а как же Мимилейн? И будет прав — Мимилейн тоже лезла в петлю с его именем на устах. Но для Гитлера между ней и Евой была существенная разница. Малышка Мими в буквальном смысле любила его имя. Сначала имя и связанные с ним регалии, а уже потом его самого, с тем условием, что он станет её мужем — ни больше, ни меньше!       Ева не ставила ему условий. Не просила ни о чём. А теперь, когда желание Адольфа принадлежать ей перевесило гордость и любые сомнения, вообще, казалось, отпустила на свободу.       — Никак не пойму, что ты за человек такой. Питаешься чем попало. Одеваешься во что попало. Исчезаешь и появляешься внезапно, как призрак, — Шутя посетовала Ева, забравшись с ногами обратно под одеяло.       На лице — маска беззаботности, но глаза смотрят с тревогой:       — И лицо у тебя белое, как у призрака. Ты не заболел?       Она почти ничего не съела, хотя аппетит у неё был, Адольф это видел. Каждый глоток давался ей с болью, он видел это тоже, и не стал настаивать — совсем не тот случай, когда Гели в истерике отказывалась от еды.       — О, бледность, это от простуды. Я, может быть, скоро умру.       Врач категорически запретил тревожить раненую подобными разговорами. Но разве Гитлер когда-то прислушивался к чьему-то мнению, кроме своего?       — Что? Я ослышалась или...       Врач категорически запретил раненой резкие движения. Счастье, что Адольф успел её удержать.       — Нет, ты всё слышала верно, Эффи. Я же могу называть тебя, как раньше, Эффи? И доверять, как раньше?       После минутной паузы она расслабилась и кивнула:       — Да...       — Это хорошо. Я счастлив это слышать. Может быть, ты одна и осталась на всём белом свете, с кем я могу беседовать вот так откровенно.       — Я слушаю, Ади... Адольф, — поправилась девушка, по-видимому, выражая ему своё почтение. А большего, чтобы начать свой обычный монолог, ему и не нужно было.       — Женщины и мужчины устроены по-разному. Таков закон природы. Мы, сыновья Марса, созданы воевать и побеждать. А вы, дочери Венеры, вдохновлять и подчиняться.       Она в недоумении, по-кукольному хлопала глазами.       — Твои слова очень поэтичны. Но я не понимаю...       — Тсс, не перебивай, — он положил указательный палец ей на губы. — Мужчины не могут любить так, как вы. Природой немецкой женщине дано нежное, чуткое сердце. Оно необходимо для выживания потомства.       Убедившись, что произвёл достаточное впечатление, он уже не обращал на Еву внимания, а углубился в себя, захваченный потоком давно назревших рассуждений.       — У нас, мужчин, совсем иной жребий. И любовь иная. Она выражается делом, а не чувством. Забота о своей стране, семье, о своей любимой — для настоящего немца эти понятия неделимы. Но чтобы позаботиться как следует, нужна власть.       Иногда, поймав на себе вопросительный взгляд девушки, он обращался к ней:       — Невозможно сделать что-то полезное, когда твои руки связаны, верно?       Этот и другие риторические вопросы слетали с языка один за другим примерно в том же духе, что и в его воззваниях к толпе. Своего рода репетиция предстоящего выступления в Берлине. Не по смыслу, так по силе накала, особенно ощутимого накануне выборов.       — Так вот, милая Эффи, я потратил целое десятилетие, а если точнее, тринадцать лет на то, чтобы разрубить цепи старого режима. Представь себе! Больше половины твоей жизни.       На гладком, как алебастр, лбу Евы наметилась тревожная морщинка. Адольф знал, как подкупить аудиторию и заставить мыслить в выгодном для себя в ключе. Многое зависело от того, кто перед ним. С лавочниками он разговаривал на языке лавочников, с аристократами, по возможности, на языке аристократов, а с женщинами и детьми брал совершенно особый, доверительный тон, нектаром вливавшийся в сердца.       — Я готов продолжать и дальше, насколько хватит сил. Я же мужчина. Но если противник победит... И мне снова свяжут руки...       Помолчав, Адольф не без горделивого, горького удовольствия докончил:       — Я не останусь жить в роли побеждённого. Я никогда не приму проигрыш.       Вопреки ожиданиям, Ева не шелохнулась, не издала ни звука. Тогда, движимый потребностью доказать свою готовность, он наклонился к самому её ушку.       — Ты понимаешь, Эффи? Ты, которая поставила на карту всё и не убоялась пролить за любовь собственную кровь. Моя храбрая маленькая женщина.       Ответ ошеломил его.       — Сделаем это вместе? Я знаю, Адольф, ты не из тех, кто бросает слова на ветер. И если положение твоё настолько плохо... Возьми меня с собой, прошу.       Ева вскинула на него глаза — стеклянные, с крошечными точками зрачков, как у всех, кто хоть раз находился под морфином. Их нездоровый блеск он заметил только теперь, как и её расцветшую во всей полноте непреходящую юность.       После ранения она выглядела лет на шестнадцать самое большее. Тем противоестественнее, почти пугающе звучало её намерение умереть вместе с ним. Совсем не то, что ожидаешь услышать от девчонки!       — Нет, нет и нет. Что за безумные идеи. За кого ты меня принимаешь? — Чтобы быть ближе, Адольф опустился на корточки у её постели и сжал изящные, с полупрозрачной кожей, сквозь которую на запястьях проглядывала тонкая сеточка вен, руки Евы.       Она беззвучно хихикнула:       — А ты разве не это собирался предложить сейчас? О, Ади, я была бы счастлива уйти с тобой.       Это стало последней каплей. Гитлер выпрямился, в смятении забарабанил пальцами по металлическому изголовью больничной койки.       — Откуда ты узнала?       — Что? Ты о чём? — Её непонимание рассмешило его своей искренностью.       Он хлопнул себя по лбу, сдерживая клокочущий в груди смех.       — Невозможно! Поверить не могу! Мечты, мечты...       — Да объясни наконец.       Ева с любопытством наблюдала за ним, очевидно, и сама потешаясь над происходящим. Её светлые с холодным отливом локоны в беспорядке разметались по подушке. Присев на краешек койки, он не удержался и украдкой провёл по ним рукой.       — Примерно в твоём возрасте моим идеалом была девушка, которая рассуждала бы как ты. И знаешь, я никак не мог выдумать причину для такого поступка. Важно было, чтобы она дала согласие, а дальше в фантазиях мы, взявшись за руки, летели с обрыва в Дунай. Молодёжь всегда одинакова.       От неловкости Адольф не знал куда девать глаза. Нашёл что вспомнить! Двойное самоубийство — большей нелепицы сложно придумать. А главное, он сердился на себя за неспособность говорить с Евой серьёзно. О чём бы ни шла речь, их разговор неизменно принимал шутливый оборот. Включая тему смерти. Так далеко они ещё не заходили.       Она на минуту задумалась, а потом выдала:       — Ну, не то чтобы это было моей мечтой. Только в отсутствие другого выхода... Я не откажусь от своих слов, Адольф. Ты всегда можешь прийти за мной и сказать: «Пора».       — Почему? — Он понимал, что сдаёт себя с потрохами, но уже смирился с этим.       Его забытая юношеская мечта ожила в Еве. Он смотрел, слушал и замирал от восторга.       — Ты сам сказал, дочери Венеры созданы подчиняться. Таково моё предназначение.       Гитлер сделал вид, что обдумывает её предложение. А на самом деле пытался успокоить разгорячённую кровь. И даже изыскал для себя практическую выгоду.       — Очень хорошо. Ты меня убедила. На том и условимся, Эффи. Без моего позволения ты больше не посмеешь причинить себе вред.       Медленно, как восход солнца, лицо девушки озарила нежная улыбка.       — Возможно... А возможно, и нет. Я подчиняюсь, но я не твоя раба.       Слова застревали у него в горле, отчего голос стал похож на приглушённый рык.       — Так стань ею.       Слишком явная, предсказуемая атака. Ева отразила её с лёгкостью, с которой делала вообще всё в этой жизни.       — Немецкой женщине это не к лицу, как я поняла из твоих лекций.       Ему оставалось лишь раздражённо фыркнуть:       — Проклятье. Лишил себя такого удовольствия.       Их ненадолго прервали. В палату постучалась и вошла медсестра с целым арсеналом бинтов, ваты и пинцетов, позвякивающих в эмалированном тазике. В руках она также несла банку с градусниками для посуточного контроля температуры.       Адольф не видел — всей кожей чувствовал, как Ева съёжилась на кровати. Животный адреналин щекотал ему ноздри. В больницах, тюрьмах, моргах есть что-то общее с живодёрней. Дух страданий. Однажды учаяв, он влюбился в него.       — Время перевязки, фройляйн. Вашему гостю придётся подождать за дверью.       — Да-да, конечно, — вставая, он бросил на Еву сочувственный взгляд.       Адольф был рад уйти. Вид огнестрельной раны — не лучшее зрелище, да и потом, после всего сказанного и услышанного, хотелось просвежиться.       Он слишком хорошо понимал одно. Если бы кто-то из врачей подслушал то, о чём они только что говорили, их объявили бы сумасшедшими и без колебаний упекли в дом для душевнобольных. Этого допустить было никак нельзя.       Впервые ему было не отмахнуться от ответственности за Еву — не потому ли, что узнал в ней самого себя? Один недуг на двоих... Э, да это будет почище кровных уз! И, конечно, они должны держать его в секрете.       Он будет держать Еву в секрете, заботиться о ней, как когда-то заботился о Гели. Прилив вдохновения и сил, связанный с появлением столь сладкой ноши, заставил Адольфа воспрять духом и в отношении политической ситуации, а обещание Евы разделить с ним худшее, даже смерть, создавало приятную иллюзию контроля над её жизнью.       Думать о таком было рано, слишком рано, но мысленно он уже решил за фройляйн Браун, что после больницы она не вернётся к родителям.       — Сегодня в семь меня ждут в Берлине. Как считаешь, я успею вернуться в Мюнхен к завтрашнему вечеру? — Спросил Адольф по возвращении в палату, когда они снова были наедине и раненая отдыхала после неприятных, но необходимых манипуляций.       У неё был небольшой жар; об этом он узнал из температурного листа, приколотого к изножью койки. А так бы ни за что не догадался по нежному румянцу Евы, какую опасность этот румянец в себе таит.       Она отвечала, зевнув в ладошку:       — Может быть, не стоит так торопиться? Я подожду денёк-другой, пока ты приведёшь дела в порядок и отдохнёшь... Я уже говорила, что не хочу...       — Дело не в тебе, хочешь ты или не хочешь, Евхен, — Перебил он её со снисходительной улыбкой. — Мне необходимо тебя видеть. Считай это моей прихотью.       Раз уж Ева теперь официально заняла в его голове место Гели, он из чистого любопытства воображал, как отреагировала бы племянница на ту или иную его реплику.       " — Прихотью? А если я скажу нет? " — Её насмешливый звонкий голосок вспомнился ему, как живой, и мурашки ужаса побежали по спине. Он не вернётся туда, где он был так слаб и глуп. Больше никогда. Нет.       Такую игру в сравнения мужчины часто ведут между своими настоящими и бывшими, с той разницей, что покойная Гели не была в прямом смысле его бывшей. Но в том, что он когда-то страстно желал её, как сейчас Еву, Адольф отдавал себе полный отчёт.       Ева лишь угукнула, прижавшись горящей щекой к подушке.       — Учти, больничные правила не предполагают поздних визитов.       Абсолютное, добровольное подчинение. Вот, что ему было нужно от девушки, чтобы снова почувствовать себя молодым и сильным. Никто из его бывших возлюбленных не давал ему такой власти над собой, своим телом и душой, какую давала Ева. Ни одна не впустила его так глубоко, чтобы он потерялся, утонул в ней. С Евой Адольф стремительно шёл ко дну.       — Значит, придётся нарушить правила.       — Какая самоуверенность, чёрт возьми. Чёртова самоуверенность.       Блондинка засмеялась, смешно морща носик от боли, а в следующий момент вытянула здоровую руку и удивительно цепко для своего состояния схватила его за усы.       Вот это уже было очень похоже на Гели — ту, какой он знал племянницу совсем недолго, ещё до переезда к нему в Мюнхен. "Будем надеяться, с ней не случится тех метаморфоз. Я сделаю всё, чтобы не случилось."       Именно этого боялась Ева, когда позволила Гитлеру навещать её ежедневно, — что он задержится или не придёт вовсе, а она будет томиться в ожидании, как и полгода, и год назад. Рухнуть обратно в пропасть, падение в которую едва не стоило ей жизни.       Пусть голова до сих пор была как в тумане, а телесная чувствительность снизилась благодаря морфину, вечером шестого ноября, после заката Ева поймала себя на том, что смотрит на часы чаще обычного, и рана заныла сильнее.       Тогда она стала смотреть на дверь и прислушиваться к редким шагам в коридоре — занятие тоже так себе, нагонявшее тоску. За ужином с трудом проглотила пару ложек, а время до отбоя провела, разгадывая кроссворд в журнале, мысленно, потому что рядом не нашлось ни ручки, ни карандаша.       Она знала — в половине десятого дежурная медсестра зайдёт пожелать ей доброй ночи, и притворилась спящей, дабы избежать утомительного внимания к своей персоне. В том грустном настроении, что овладело ею сейчас, поддерживать амплуа всем довольной, благодарной пациентки было бы пыткой.       Когда же дверь за медсестрой закрылась, Ева осторожно приподнялась и попробовала встать, держась за спинку кровати. Минутами ранее ей показалось, во двор въехала машина. Она хотела подойти к окну и посмотреть, но не успела сделать несколько нетвёрдых шагов, как с лестницы до неё донёсся тот самый, чем-то рассерженный голос.       Девушка так и затрепетала, силясь удержать равновесие. После долгого лежания ноги плохо слушались её. От волнения она зажмурилась, а когда открыла глаза, Адольф был уже в палате и с необычайной бережностью, будто хрупкий предмет, обнимал её за талию.       От него пахло мылом, дальней дорогой, морозным воздухом, и ещё чем-то знакомым, на клеточном уровне подающим ей сигнал: ты моя и ты в безопасности.       — И почему мы на ногах? Что делали у окна? — Преувеличенно ласково спросил он, потрогав её лоб, и выдохнул с облегчением:       — Температура нормальная.       Не привыкшая к такой заботе, Ева не сразу нашлась что ответить. Слова мужчины заставили её перенестись лет на пятнадцать назад в прошлое, когда все зимние праздники она лежала с ангиной и вот так же неожиданно к ней смилостивился отец.       — Не помню. Тебя ждала.       Считая своим долгом позаботиться о нём в ответ, Ева пытливо вгляделась Адольфу в лицо, невзначай провела рукой по лацкану его плаща.       — У тебя был плохой день? Выглядишь усталым.       Он провёл её до постели, не выпуская из объятий.       — Говори тише, Эффи. Я обещал не будить тебя.       Ева не растерялась — усадила его с собой, но и этого показалось ей, соскучившейся за день, мало, и она без спросу села бочком к мужчине на колени.       Потом спохватилась:       — Не тяжело? Ноги не устанут?       Адольф покачал головой.       — Ты весишь как пушинка. А ведь когда мы познакомились, дела обстояли совсем иначе.       — Скажи ещё, что я была толстой.       Она закатила глаза, смущаясь и сердясь одновременно — верный знак того, что между ними завязался флирт.       Спустя неделю после попытки суицида Ева была абсолютно не готова, но подыграв разок, втянулась, интуитивно чувствуя нужду Адольфа в расслаблении и отдыхе.       Снимая невидимые пылинки с её рубашки, он говорил:       — Не толстой, а упитанной малышкой с аппетитными формами. А теперь... Я не узнаю вас, фройляйн Браун. И куда только девалась ваши очаровательные щёчки...       Она нарочно надула щёки, как у хомяка, чем заслужила его одобрительный смешок, и с той минуты светилась весельем.       — Всё на месте, видите? Но что-то мне подсказывает, герр Вольф, вас покорили во мне отнюдь не щёки.       По законам жанра, тут бы и начать ему перечислять внешние достоинства Евы. Девушка заранее порозовела, готовясь слушать оды своим волосам, глазам, губам; возможно, груди или ногам — всему, что так любят мужчины.       Но Адольф сказал совершенно иное.       — О, разумеется. Твой незабываемый юмор. Удивительная даже для юности открытость новому. Твоя горячая преданность мне.       В заключение он тем не менее ущипнул её за бок:       — Ведь ты горяча, а, Эффи?       Был у этих визитов один существенный минус: в присутствии Гитлера Ева поминутно забывала о ране, и если бы не его внимательность к подруге, риск травматизации возрастал в разы.       Ему приходилось предугадывать и удерживать её от слишком резких телодвижений, непозволительной роскоши сейчас положить голову ему на плечо и тд.и тп. А она ошибочно принимала его поведение за холодность и ужасно расстраивалась, хотя не подавала виду.       — Эти выборы стали худшими на моей памяти, — мрачно поделился он, помолчав.       Всё время, что они сидели в обнимку, Ева болтала босыми ногами в воздухе. Про себя она подивилась тому, как резко Адольф перешёл с беззаботно-игривого на обычный тон, но ногами болтать не перестала.       — Ну не спеши унывать. Давай дождёмся официальных результатов.       Жилистая крепкая рука сжала её коленку через ткань и остановила маятник, тем самым призывая к серьёзности.       — Мне они уже известны в общих чертах. Мы стремительно теряем влияние в Рейхстаге. С двадцатью из двухста тридцати мест можно попрощаться. А к утру будет и того больше.       Он презрительно фыркнул:       — А всё потому что один хромоногий пустомеля заигрался в управленца. Веришь, Евхен? Я один справляюсь со всем лучше, чем десять — нет, двадцать моих приближённых!       — Никогда в этом не сомневалась. Ты справляешься лучше, ведь ты и есть лучший. Чему тут удивляться, — без тени лукавства подтвердила Ева, не сводя с него сияющего в тихом восхищении взгляда.       Она всецело упивалась чувством, иначе бы заметила, что Адольф смущён не менее, чем зол. И что его гневная речь наполовину наигранна, даже если вначале было не так.       — Их тупость тянет нас на дно. Накануне выборов он вступает в стихийно организованную коалицию с коммунистами! Голову оторвать этому Геббельсу мало.       — И оторви, если хочешь. Ты в своём праве.       Невозмутимость, даже некоторая жесткость, по природе ей несвойственная, но успешно заимствованная у любимого, была в новинку для неё самой.       Гитлер, напротив, смягчился и сказал прочувствованно:       — Мне жаль его новорождённую дочь и жену. А так бы не задумываясь.       — Старик Гинденбург начал вилять, — продолжал он после минуты раздумий, поглаживая Еву по волосам. — О моём назначении больше не идёт ни слова.       — Назначении канцлером? — Ева ждала, предчувствовала, что он это скажет, и обрадовалась возможности утешить его: — Очень надеюсь, всё сложится как надо. Мой отец каждый день читает газеты, он убеждён...       — В газетах далеко не всегда пишут правду, малышка. Там пишут лишь то, что хочет или должен знать читатель.       Видя, что рациональные аргументы бессильны, она снова погрузилась в мир чувств, к которому принадлежала и на языке которого изъяснялась лучше всего.       — Твои желания — мои желания. Просто знай это. Я всегда на твоей стороне.       Мужчина слабо усмехнулся и по-отечески чинно поцеловал её в макушку.       Совсем другой поцелуй она надеялась получить, но на первый раз довольствовалась и этим, а что ещё ей оставалось? Инициатива в таких вещах была полностью в руках Адольфа, по крайней мере, до того момента, пока их воссоединение не станет полным. Всё, как в первые месяцы после знакомства.       — Меценаты готовят на конец месяца прошение к Гинденбургу. Успех не гарантирован, но какая-никакая надежда ещё есть.       Совместный уход из жизни откладывался, Адольф ясно дал это понять. Ева отзеркалила его усмешку.       — Вот и славно. Будем жить пока этой надеждой. Да?       — Да. Прости, что не сдержался и нагрузил тебя сверх меры. Прелестной молодой фройляйн ни к чему забивать себе голову подобными вещами.       Ей пришлось укусить себя за щёку, чтобы не засмеяться.       — Скажи это Ильзе и беги. Она не разговаривает со мной после той вашей встречи.       По тому, как у него запульсировал висок и напряглись плечи, Ева безошибочно определила, что он встревожен, но всеми силами старается этого не показывать.       Адольф присвистнул:       — Дожили! Я стал причиной твоих семейных распрь.       Слабость, её почти постоянная спутница в эти дни, накатила внезапно, и такая сильная — даже в глазах потемнело.       Нежно улыбаясь Гитлеру, чтобы тот чего не заподозрил, она соскользнула с его колен и прилегла на постель. Только не как обычно — головой к двери, а устроила голову у него на коленях, так что впереди маячило тёмное больничное окно, а сверху — его склонённое к ней вечно суровое лицо.       Она надеялась, он простит ей эту маленькую вольность ввиду позднего часа и их полного уединения, и не ошиблась. Им обоим это напомнило прошлое, когда в эпоху пикников и вечеринок у Гофмана высшей степенью близости у них считалось случайное прикосновение, поцелуй в щёку или возможность полежать вот так. Всё заново, с нуля.       Не переставая ластиться, как кошка, к машинально гладившим её рукам, Ева сказала как бы между прочим:       — Зато ко мне приходила мама.       И снова на долю секунды по лицу его пробежала тень.       — Вот как.       — Ненадолго. Всё-таки я ещё слаба. И говорили мы мало.       Он вопросительно молчал. Видимо, не считал себя вправе допытываться, но его молчание было именно таким — выжидающе-нетерпеливым, пускай услышанное могло ему и не понравиться.       — Она всплакнула от радости, что я жива, пожурила меня и выразила надежду, что впредь такого не повторится. В точности как и Гретль.       — Как! Сестра тоже была у тебя?       — Обе по очереди, — кивнула Ева.       Растерянное и вместе с тем угрюмое выражение, с которым Адольф встретил эту новость, не укрылось от неё. Она догадывалась, что его беспокоит, и поспешила развеять сомнения, по себе зная, как тяжёл их гнёт.       — Ни мама, ни Гретхен не спрашивали ни о чём таком. Что да почему. Врач не велел нервировать меня. Пока что.       Мгновение помедлив, она решилась озвучить мысль, которая весь день не давала ей покоя.       — Мать вообще, как мне показалось, склоняется к версии о грабителях. По крайней мере, старается убедить в этом себя и отца. И если я скажу то же самое следователю...       Ева закусила губу, лукаво и с интересом глядя на Адольфа. Пойти на обман в таком деле она могла только с его позволения. И была почти уверена, что он согласится, дабы защитить себя от неизбежных сплетен.       — Не надо, — Гитлер отрицательно затряс головой, сжимая её руку. — Не будем об этом. Пока не время.       Осторожно, боясь потревожить Еву, он прислонился лопатками к стене и с тихим вздохом откинул голову назад, так что она могла видеть его двухдневную щетину под подбородком и редкие подёргивания кадыка, который ей сейчас же захотелось поцеловать.       В следующий раз, когда Адольф опустил глаза, они смотрели до того печально и устало, что девушка почувствовала себя обязанной поднять ему настроение, и, главное, уже знала, как. Её вопрос был чистой формальностью:       — Тогда... Чем займёмся, если вариант поехать домой и лечь пораньше спать для тебя не вариант?       Из вчерашнего разговора Еве было известно о его проблемах с засыпанием и сном как таковым. Так продолжалось с весны, на протяжении всей предвыборной кампании. Адольф не хотел жаловаться — она буквально вытянула из него правду.       — Категорически не вариант. Я не усну сегодня, в решающую ночь. Но, Ева...       На её губах сама собой заиграла заговорщическая улыбка.       — Я отоспалась днём.       — И что ты предлагаешь?       Он сдался — это было ясно по тону, и в синих глазах мелькнул интерес.       Не без помощи мужчины Ева привстала и пошарила под подушкой.       — Сыграем, Ади? — В её руках была небольшая картонная упаковка с изображением червонного короля.       — Карты? Это ещё откуда?       Она ничуть не смутилась его нахмуренному лицу.       — Гретль принесла. Чтобы я не скучала.       Пользуясь замешательством Гитлера, она настаивала:       — Давай. Одну партию в рамми.       Он с подозрением прищурился.       — Это ещё что за чепуха?       — И ничего не чепуха. Самая популярная сейчас игра! — Насупилась Ева, но её недовольство тут же уступило место удивлению. — Ты что, не слышал про рамми?       А вслед за удивлением, как это водилось за фройляйн Браун, на неё впервые за время в больнице снизошло вдохновение — живое, деятельное, и она вся как-то разом поздоровела, усаживаясь по-турецки в предвкушении.       — Ну так я научу, — тараторила она, тасуя карты. — Правила несложные. Но важна внимательность и ловкость рук...