Someone To Ride The River With

Канзас Додж Сити Раздраженно стонущего Микки будят влажные, настойчиво теребящие губы Дьябло, которые он пытается отпихнуть от своего страдальчески наморщенного лба. - Отвали, - бормочет он, но помимо мустанга, мусолящего его волосы и лицо, побудку довершают громкие и злые голоса на другой стороне улицы. Голая, твердая земля тоже ощущается весьма некомфортно, он потирает одеревеневшую поясницу и наконец-то открывает глаза. Микки даже не уехал из Додж Сити, после того как покинул дом Галлагеров. Вечер закончился в салуне, где он пытался тотально утопить свое сознание в самом крепком виски. Впрок эти изобильные реки обжигающего напитка не пошли, и скоро тем же путем покинули его шатающееся тело, выбравшееся из заведения. А затем он отрубился подле Дьябло, стоящего у коновязи, рядом с водопойной колодой. Учитывая все, что он в себя вливал вчера, физически ему должно было быть гораздо хуже, он и чувствует себя полностью разрушенным, но не с похмелья. Просто в память навечно врезан теперь сломленный взгляд Йена на его убитом лице, который Микки поймал, прежде чем умчаться не оглядываясь. Но ковбой не может остаться с ним и Мэнди… в этих краях его почти каждая собака знает, вместе с ним у Йена больше шансов привлечь к себе лишнее внимание, больше риска. Удача - капризная девица, он не сможет выкручиваться вечно, когда-нибудь не успеет защитить его, особенно сейчас, скоро ему придется отбиваться от любителей легкой мести. Что жалит Микки больше всего, так догадка о том, что рыжий парень с чистым взглядом радужных зеленых глаз, иногда напоминающий ему взгляд щеночка, наверное, без оглядки рискнул бы всем, чтобы остаться с ним. И напоминание о том, от чего он должен отказаться слишком горько. Он не может дать ему возможность шататься рядом и рисковать понапрасну, Йен должен получить чистый шанс на свободу, а Микки как-нибудь разберется со своими проблемами. Это единственное решение, что пришло ему на ум в их обстоятельствах. И остается только молиться, чтобы его благоразумная осторожность не слишком запоздала... Все их поведение было одной безнадежной, огромной глупостью... все переиграла вдруг вспыхнувшая... Микки не может назвать это стремительно выросшее чувство, он просто не в силах сейчас давать определения. Теперь все, что у него осталось - светлеющий синяк на правом бедре от вцепившихся пару дней назад пальцев и чернильный портрет на листовке "разыскивается". При мысли об этом его снова болезненно мутит. Щурясь на безжалостный к людским страданиям яркий, дневной свет, он медленно выплывает в реальность, обращая внимание на скандалистов - двух довольно помпезно одетых мужчин в котелках, яростно и безрезультатно долбящих по двери, за которой должен был располагаться шериф. Если хэдхантеру не изменяет затуманенная алкоголем память о прошлой ночи, то этот представитель власти вчера отдыхал, как обычный, утомленный стрессами горожанин и исчез на втором этаже салуна с одной из многочисленных шлюх. И еще спокойно там отсыпается, в отличии от Микки. Один из мужчин просто в ярости, судя по налитому багровым цветом лицу, второй выглядит слегка обеспокоенным и урезонивающим своего компаньона. Потом оба, несолоно хлебавши, снова взбираются на лошадей и, не обращая внимания на прохлаждающегося в грязи у колоды Микки, трусят по направлению к нему, вниз по улице. - Вот сукин сын! - бурчит краснолицый, все еще понося блистающего отсутствием шерифа. - Если не появится, я сам обо всем позабочусь. Я несколько месяцев ждал этого чертового дня, как второго пришествия! Его спутник пытается вразумить его, без особого, правда, видимого результата. - Вильям, ты не можешь просто ворваться к ним в дом, размахивая оружием, ты даже точно не знаешь, там ли он! Просто подожди немного, когда вернется шериф, он позаботится о твоем враге. - Не-ет, уверен, он там! Ублюдка заметили в городе по дороге туда, не напрасно я их всех под колпаком держу, я его сегодня лично пристрелю и скальп сниму на память, сволочь рыжая. Моя Эйлин получит заслуженную справедливость! С этими словами, Вильям Хоссман вонзает шпоры в бока своей горячей, породистой лошади и стремительно уносится вниз по улице, пока его компаньон качает головой и неторопливо разворачивает свое животное к коновязи, явно намереваясь ожидать появления шерифа. В этот же момент Микки пытается как можно быстрее подняться на подрагивающие ноги, и вскарабкаться на Дьябло, игнорируя подозрительный взгляд, который кидает на него приятель Хоссмана, когда в приступе сжимающей внутренности паники он начинает спотыкаться и хрипло, задушенно материться. Вот и полетели нахуй все его благие намерения, если придурок Галлагер еще не свалил из отчего дома, или в приступе хреновой ностальгии решил скрываться где-то рядом с семьей. Тогда, если Микки не успеет, конец уже настал - сказочка закончится быстро и жестоко. Микки резко сжимает каблуками бока Дьябло, мустанг пронзительно ржет и встает на дыбы. Он пускает его в галоп по дороге, на которой исчез Хоссман, пыль за ним стелется клубами. Он не видит всадника, которого преследует, и сердце в груди мучительно стучит от страха, а дыхание перехватывает. Вот же ебаный пиздец... Он не может дать ему умереть. Не может. Каждый нерв в его теле корчится от напряжения, когда он скачет вытаскивать задницу Йена Галлагера из дерьма, и Микки сжимает зубы, чтобы не орать от отчаянья... Он бы принял и свое несчастное одиночество, и даже смертельную, может быть, пулю, только бы это дало этому рыжему пиздюку шанс выжить, и нормально жить где-то подальше. Наконец Микки видит дом Галлагеров, рысак Хоссмана привязан поодаль. Входная дверь открыта настежь, стулья, стоявшие на небольшой веранде, опрокинуты, кажется, здесь пытались остановить взбешенного мужчину. - Бля… нет, - проносится на бесконечном повторе в голове Микки, пока он спрыгивает с Дьябло на землю, выдергивает свой кольт из кобуры, и залетает в дом. Он пытается охватить глазами сцену внутри и понять, что происходит. Дети сбились в кучку в углу за испуганной, но отчаянно пытающейся заслонить их Фионой. Лип тяжело дышит и с яростью пялится на Хоссмана, но, видимо, не может придумать, как защитить младшего брата, которого тот держит на мушке, стоя спиной к Микки. Рыжий поднял руки, и это все, что видно Микки, так как Хоссман стройностью фигуры не страдает и загораживает его почти целиком. - Больше не сбежишь, ублюдок рыжий, ты мне дорого заплатишь за то, что сотворил, - рычит золотопромышленник, взводя курок и прицеливаясь прямо в голову. Йен в этот момент закрывает глаза и сглатывает, он слышит всхлипы детей позади Фионы, и сам старается подавить свой. Его, опустошенного и потерянного, собрали для дороги в Орегон, и он уже готов был тронуться, когда неожиданно на пороге появился Хоссман. Он, как разъяренный бык, смел Липа с веранды, где тот пытался его остановить, и велел всем убираться с его пути, угрожая оружием, которое потом навел на Йена. Он не принимал во внимание ни объяснений Галлагеров, ни задыхающихся утверждений Йена о его невиновности, и так взбесился во время короткого разговора, что решил пропустить парочку запланированных пыток и перейти сразу к исполнению приговора. Йен зачем-то делает глубокий вдох, когда слышит щелчок револьвера, а затем дом окутывает грохот и дымок выстрела. Только он ничего не чувствует… но все еще слышит, как визжат его сестры, пока на пол перед ним с тяжелым стуком падает что-то тяжелое. Неуверенно открыв глаза, он поднимает их от мертвого тела Вильяма Хоссмана на полу к дрожащему Микки, чей подергивающийся в руке кольт все еще нацелен на место, где прежде стоял его преследователь. - Ты вернулся, - шепчет Йен, его начинают трясти подбежавшие братья и сестры, вытирая о рубашку и слезы, и сопли, но он неверяще смотрит только на хэдхантера. Глаза Микки все еще болезненно напряженные, он прочищает горло. - Йен, тебе надо уезжать. Его чертов дружок ждет шерифа, и они приедут сюда за тобой. Я могу их немного задержать, только -… Йен хмурится, уже готовый прибить его за эти преследующие их предложения пожертвовать своей жизнью. - Нет, Микки, ты теперь тоже попадаешь в розыск, как и я. Ты застрелил невиновного. Если останешься тут, тебя возьмут и вздернут. Хэдхантер вздыхает, глядя на тело на полу. - Мне, правда, жаль, но я не мог дать ему убить тебя. Я свой выбор сделал… и не жалею. До тебя, я и не жил по-настоящему, ни разу не чувствовал себя свободным. Но тебе надо уезжать, так что сейчас… Для Йена его слова падают, как сверкающая молния, разрезающая тьму. Он вздергивает голову, глядя в голубые глаза с зарождающейся, восторженной надеждой. - Микки… никто из нас не был свободен, и никогда не был настоящим собой. Пока мы друг друга не встретили. Хэдхантер слегка недоуменно смотрит на него, распираемого волнением, ситуация, на самом деле, за считанные минуты рванула до уровня глобального пиздеца, немного слишком для его похмельной головы. - Какого черта ты хочешь этим сказать, Йен? Йен обводит свою семью и Микки сияющими глазами. - Ну, мы теперь оба не можем остаться на Западе, Микки! Я собираюсь в Орегон… и хочу, чтобы ты поехал со мной. Ты же сам тогда сказал… я тот, с кем можно плыть по реке, ты помнишь? - с надеждой добавляет он. Вся печаль, что он оставляет Канзас и семью, исчезла бы, если бы Микки был с ним рядом. На лице хэдхантера под взглядом серьезных зеленых глаз начинает расцветать легкая улыбка, и он привычно прикусывает уголок губ. - Ты уверен, что хочешь? Хочешь, чтобы я поехал с тобой в Орегон? - спрашивает Микки, пытаясь немного сдержать эмоции, хлынувшие на него, когда он услышал вопрос. Йен ощутимо обмякает от облегчения. - Мик, меня не оторвать от тебя даже дикими лошадьми. Придется ехать большей частью по ночам, и не высовываться, пока не заберемся поближе к месту, но все уже уложено и мы готовы тронуться. Пожалуйста… едем со мной. И будто закрепляя сделку между ними, Йен делает шаг вперед, хватает его руки и, без лишних слов, крепко целует. Микки поначалу деревенеет от присутствия широкой компании, но потом немного расслабляется, поднимая руку, чтобы погладить его по щеке. - Теперь я никогда больше от тебя не отстану, ковбой. Ты мой, - шепчет он в уголок губ. - Твой, - выдыхает Йен, прижимаясь лбом к его лбу. Наверное, на фоне катастрофы в гостиной их ошалелые лица, медленно расплывающиеся улыбками, кажутся его семье фантасмагорией, когда они наконец-то к ней поворачиваются. Йен виновато кивает на тело на полу, Лип машет руками. - Со всем разберемся. Тащите отсюда ваши преступные задницы. Галлагеры вываливаются толпой из дома проводить их, Йен передает Микки один седельный мешок, собранный в дорогу, и хэдхантер взбирается на Дьябло. Йен еще раз обнимает своих родных. Уже верхом на своей лошади, после последних, нежных прощаний и взгляда на старый дом, где прошло его детство, он понимает одну вещь. Дом больше не здесь - в Канзасе, а там, где Микки. И без разницы, куда их занесло вдвоем. - Я напишу письмо, - улыбается он. - Наверное, передадим сестре Микки для вас, в этой шумихе могут еще проверить, не держите ли вы связь со мной. Получите весточку от Мэнди Милкович. Фиона кивает, тянется вверх за последним поцелуем, цепляясь за поводья его лошади, пока он устраивается в седле. - Мы тебя любим, Йен, будь счастлив в Орегоне. Удачной дороги, - желает она с глазами полными слез, в которых светится и радость за него и беспокойство. Йен смотрит на своих домашних, сгрудившихся на дороге и обнявшихся, наблюдающих, как он уезжает и еще раз наклоняет свой стетсон прежде, чем повернуться к Микки и замереть. Голубые глаза хэдхантера медленно скользят по нему, мустанг под Микки нетерпеливо пританцовывает. - Ну, ковбой? Готов тронуться? Йен улыбается и кивает. - Поехали.