Пусанина

***

— Приветик. Чья-то тяжелая рука резко падает на плечо, сжимает, впиваясь пальцами, и заставляет замереть на месте. — Пойдём-ка. Пообедаешь сегодня с нами. Чонгук ведет его к столу, за которым уже сидят Юнги и Намджун. Перед ними подносы с обедом: рис, котлеты и вишневый сок. Чимин замечает это мельком, переводя настороженный взгляд с еды на Юнги, его скрещенные пальцы под подбородком, суженные глаза, Намджуна за его спиной, заинтересованные взгляды одноклассников за ними. Все смотрят. Ждут. Как будто его привели на публичную казнь. — Привет, Пусанина, проголодался? —  совершенно невинно спрашивает Юнги. — Ты садись, не стесняйся. Его приторно-сладкая улыбка заставляет все внутренности сжаться в тугой комок. Чимин нервно сглатывает, впиваясь пальцами в свой поднос. — Я… Я х-хотел сам поесть… — выдавливает он. Нельзя дрожать, нельзя показывать страх! — Я поем сам, мне не нужна компания, — уже посмелее говорит он и пытается вырваться из хватки Чонгука, вильнув плечом, но тот только еще больнее сжимает пальцы, заставляя скривиться от боли. — Сядь, Пусанина, пока ножки тебе не подкосил, — зло прищурившись, но все еще сладко улыбаясь, бормочет Юнги. Чонгук с силой давит на плечи, из-за чего Чимин вынужден опуститься на стул. С громким лязгом его металлический поднос падает на стол, обед с него едва не падает. — Гук, придержи нашего гостя, он такой недружелюбный… Чонгук сбрасывает рюкзак Чимина и заводит руки ему за спину одной своей, перехватив под локтями. — Но мы ведь должны показать ему наше хорошее отношение, да? — так ласково, по-доброму, продолжает Мин. — Пусанина, хочешь есть? Чимин мотает часто головой, а внутри всё уже покрывается коркой льда, кровь стынет, он замирает в ожидании очередной издевки, очередного унижения… И все глазеют. Все. Юнги берет ложку со своего подноса, зачерпывает рис из собственной тарелки и приближает к его рту. — Давай, за ма-а-му… — Он давит ложкой в его сжатые губы и хмурится. — Зажми ему нос, — кивает Чонгуку, и чужие пальцы тут же перекрывают воздух. Чимин не может долго терпеть, распахивает рот, и Юнги тут же пихает в него полную ложку риса, а за ней вторую. Рис сыпется мимо рта и падает на брюки. — Глотай. Чимин не может прожевать, слёзы накатывают, риса слишком много, но Юнги на этом не останавливается, отламывает ложкой половину котлеты и пихает ее ему в рот. — Жуй, я сказал, — шипит он и усмехается, смеется заливисто, а за ним и все зрители, когда Чимин пытается вырваться, но его крепко держит Чонгук, а нос все еще зажат, и он задыхается, он так сильно хочет вдохнуть… У него слёзы катятся по щекам от боли и стыда, все столпились вокруг, смотрят, снимают на телефоны, смеются, тыкают пальцами… Он мычит с набитым ртом, трясет головой, брызгая слезами на брюки и стол, дергает руками. Бесполезно. — Что-что? — с почти неподдельным интересом спрашивает Юнги, подставив ладонь к уху. — Что ты там говоришь? Ещё ложечку? Чимин выплевывает всё изо рта на стол, наконец глотает воздух, чуть не кашляя, и кричит что есть сил: — ЗА ЧТО ТЫ ТАК?! — И отчаянно вырывается из рук Чонгука, который теперь смеется со всеми вместе и совсем ослабил хватку. — ПУСТИ!!! — Голос сипит, перед глазами пелена слёз, а всё лицо горит от стыда. С паскудной ухмылкой, едва сдерживая свой мерзкий громкий смех, Юнги кивает Чонгуку, и тот отпускает. Чимин тут же срывается с места, опрокидывая стул, выбегает из столовой, совсем позабыв про рюкзак на полу. За спиной разносятся улюлюканья, крики и смех, но самый громкий он старается не слышать. Самый противный и мерзкий, хриплый смех Юнги. Он запирает дверь кабинки туалета на третьем этаже и срывается, рыдая взахлеб, едва успевая утирать рукавом нос и глаза. Он старается не шуметь, но получается это плохо, и по всему туалету разносится его вой и скулеж. — Кто это у нас тут? Шепелявый рычащий шепот, пробивающий до мурашек, прерывает его всхлипы, и Чимин замирает. Слышит, как дверь одной из кабинок хлопает, как будто её открыли ногой. — Пусанина-а-а, ты где?.. Снова хлопок. Это была дверь уже соседней кабинки. Чимин задерживает дыхание, чтобы хоть как-то попытаться скрыться. Хотя это бесполезно. Он зажмуривается и закрывает лицо руками, как ребенок, который играет в прятки. Вот только прятки с Юнги — это игра не на жизнь, а на смерть. — Ку-ку… Дверь своей кабинки Чимин запер, и она не поддается, когда Юнги пытается ее открыть. — О, Пусанина нашелся! Выходи, иначе я долбану в дверь, и ты получишь ею четко в голову. Чимин не двигается. Он не решается выходить, а сердце колотится так сильно, так сильно… Он задыхается от этого, совсем не дышит, воздух застрял где-то в горле и не покидает легкие, чтоб не издать ни звука. Как будто это что-то изменит… И тут повсюду слышится громкий, почти оглушающий звонок на урок. И Чимин почти скулит от облегчения. Пытка окончена. — Твою ж… — бормочет Юнги. Внезапно дверь содрогается от удара его кулака. — Тебе повезло. А то бы я до тебя добрался. Чимин резко выдыхает, когда слышит, как шаркающие шаги удаляются, и входная дверь туалета громко хлопает.

***

Юнги разбудили всхлипы, смутно доносящиеся сквозь сон. Он разлепил глаза, стряхивая дрёму, и бросил взгляд на источник звука — рядом с ним Чимин плакал, горько и больно, всхлипывал, скулил, а по его лбу катился пот, и руки, судорожно сжимавшие одеяло, дрожали. Ему снится кошмар?.. — Чимин, эй… — тихо позвал он, легонько тряся за плечо. — Чимин, проснись! Это сон… — За что ты так?.. — пробормотал Чимин, всё ещё не просыпаясь, метаясь головой по подушке и кривя губы от плача. — Пусти!.. Тут он резко распахнул глаза, и, бросив на лицо склонившегося над ним Юнги такой безумный, страшно напуганный взгляд, тут же толкнул его в грудь и заметался, то ли пытаясь убежать, то ли напасть. Но, сжав губы и почти зарычав, он всё же решительно бросился на него, забрался сверху и принялся хлестать по лицу. У него тряслись руки, глаза горели бешеным огнем, а лицо побелело и по нему бежали капельки пота вперемежку со слезами. — За что?! ЗА ЧТО, А, ЧТО Я ТЕБЕ СДЕЛАЛ?! — верещал он так громко, что стекла звенели и дрожал воздух. — ПОЧЕМУ ТЫ ВСЁ ВРЕМЯ НАДО МНОЙ ИЗДЕВАЕШЬСЯ, ПОЧЕМУ?! Юнги при всём желании не мог ответить, сжавшись в комок, прижав к лицу руки и просто дожидаясь, когда Чимин выплеснет этот гнев. Он не бил так уж сильно, просто изливал свою злость и боль, так что слабые хлесткие удары приходились по рукам, по плечам и телу, но Юнги ни слова ему не говорил, не останавливал, просто ждал. Когда удары перестали сыпаться, он открыл лицо, но в ту же секунду Чимин сжал руку в кулак и теперь уже действительно сильно ударил. Губа треснула, привкус крови наполнил рот. — Успокоился? — спросил Юнги тогда, облизывая рассеченную пульсирующую болью губу. — Или ещё хочешь? Чимин смотрел на него с перекошенным от злобы и отчаяния лицом, грудь тяжело вздымалась, а его маленький кулак дрожал над головой, готовый для нового удара. — Тебе приснился тот день? — тихо уточнил Юнги. — Уж лучше бы приснился! — сквозь зубы прошипел Чимин. — Но он же был, был, и ты унизил меня, ты… Это всё из-за тебя! Во всем виноват ТЫ!!! — Я знаю… — Я ненавижу тебя!!! — кричал он. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу!!! Я! НЕНАВИЖУ! ТЕБЯ! Юнги обхватил его, сидящего на нем, руками и начал тянуть на себя, давил, заставляя лечь, но Чимин вырывался и кричал: — ПУСТИ МЕНЯ! ОТПУСТИ, СУКА! — Не пущу, пока не успокоишься, — как мог тихо проговорил Юнги. Он держал его так близко, прижимал руками так сильно к себе, что шея Чимина оказалась в паре сантиметров от его губ. Юнги на пробу клюнул чмоком в его влажную распаленую кожу, чуть не получив его подбородком в свой нос, когда Чимин дёрнулся, потом ещё раз прижался губами, ещё. Чимин извивался, пытаясь вырваться, весь погруженный в себя и не в себе от ярости, поэтому Юнги продолжал целовать, не парясь о том, что у него губа кровит, что это вообще больно, что он пачкает шею Чимина своей кровью, плевать. Он хотел заставить Чимина переключиться, отвлечь, чтобы тот выслушал его извинения, понимая и осознавая его слова, а не крича в ответ от бессильной злобы и страха. — Чимин, успокойся… — бормотал он в перерывах между поцелуями. — Пожалуйста… тш-ш-ш, успокойся… — Нет! Ненавижу тебя! Из-за тебя я мучился, я ужирался всей той дрянью, чтобы справиться со стрессом, я чуть не покончил с собой! Я никогда не прощу тебя, тварь! Что бы ты ни делал, никогда! НИКОГДА! — Хорошо. — Юнги надавил на его затылок и прижал голову к себе, мягко поцеловал в лоб и похлопал по макушке. Чимина это, казалось, только злило ещё больше. Но он хоть выдыхаться начал. Очевидно, надолго бы его не хватило. — Ладно. Не буду даже мечтать об этом. Но всё равно буду просить. Вдруг, простишь?.. Он взглянул Чимину в глаза — тот с горечью и злобой, но уже выдохшийся смотрел на него в ответ, по щекам размазаны слезы с соплями, а на лбу у него красовалось красное пятно от последнего поцелуя. Мило. — Послушай меня, м? — пробормотал Юнги. — Послушай меня… — Н-нет, заткнись, т-ты, мерзкий ур-урод, — всхлипывая, твердил Чимин. — Ты Пусанина, а я Урурод, вау, классно придумал, — беззлобно хмыкнул Юнги уголком губ, неосознанно смахивая налипшие на лбу Чимина и лезущие ему в глаза светлые волосы. Чимин дернул головой, хмурый, красный весь, но, кажется, этот бред наконец сбивал его с толку и сработал как отвлекающий маневр. — Как это будет вместе? — на секунду задумался Юнги. — Хм, у меня два варианта: Урунина и Пусарод. Честно, первый мне нравится больше. — Что за бред, — мотнул головой Чимин. — Урунина звучит как какой-нибудь персонаж из Покемонов. Прикольно, да? Юнги осторожно, на пробу отвел одну руку в сторону, удерживая другой Чимина, и, когда тот никак не отреагировал, прижал ладонь к его щеке и вытер влажные следы и пятно крови на лбу. Чимин сдался, обмякнув на его груди, опустил голову на плечо и в последний раз слабо ударил кулаком по нему. — Ненавижу… — шепотом выдавил он. Юнги чувствовал, как всё ещё долбит в груди Чимина сердце, заражая своим громким ритмом и его, а судорожные вздохи оседали и проникали теплом на кожу через ткань футболки. — Знаю. Прости… — Отвали. — Прости, я больше не буду. — Ты в детском саду, что ли? Дети, к слову, не целуются так, как ты меня вчера целовал. — Э-э… Ты это помнишь? Я… — Я знаю, что ты не хотел палиться перед охранником. Проехали. — Чимин вздохнул. — Ты же понимаешь, что я всегда буду ненавидеть тебя? — Понимаю… — выдохнул шепотом Юнги. Он чувствовал своими руками, как Чимин потихоньку остывал и как начал дрожать, потому что его футболка вся промокла и теперь липла к спине, холодя кожу. Юнги накрыл их обоих одеялом, все еще удерживая Чимина в объятиях. — Я тебе губу разбил, — глухо сказал Чимин в его плечо. — Спасибо, я в курсе, — хмыкнул Юнги. — Извиняться не буду, ты заслужил. — Знаю. Можешь ударить еще раз, если хочешь. — Я устал, рука не поднимется, — почти разочарованно ответил Чимин. — Дай мне воды. Юнги кое-как дотянулся до стакана с водой на тумбочке и аккуратно напоил Чимина. Напившись, тот снова уронил голову на его грудь и закрыл глаза. — Я каким-то психом из-за тебя стал, Мин Юнги. — Почему ты всегда называешь меня так? — спросил он, приподняв голову, чтобы глянуть Чимину в глаза. — Просто… Не знаю. Я для тебя Пусанина, а ты Мин Юнги. — Ты больше не Пусанина, я же сказал, — хмуро проговорил Юнги. — Ты Чимин. — Серьезно? Ну-ну… — Заткнись, — проворчал Юнги и покрепче обхватил его руками, а затем, сам не зная почему, принялся шептать: — Ты такой теплый. Такой легкий… такой… мне так хорошо сейчас, правда. Вот я держу тебя, и мне хорошо… Давай прогуляем школу. — Черт! Школа! — спохватился Чимин и тут же, будто не он только что бился в истерике, принялся вырываться из его рук, попытался резко встать, но Юнги его сжал и прижал обратно к себе. — Я же сказал. Давай. Прогуляем. Школу. Это был не вопрос, мы остаемся сегодня дома. В таком виде тебе из дома выходить — только людей смешить. А кстати, почему твоя мама до сих не пришла? — удивился Юнги. — Она уходит в шесть утра, — ответил Чимин, хмурясь. — Сейчас полвосьмого, мы одни. — Совсем одни? Вдвоем? — Мгм. — Тогда точно остаемся. — Так, я не понял, — внезапно возмутился Чимин. — А ты что здесь вообще делаешь до сих пор? Ты должен был свалить в одиннадцать! — Я уснул, сорри. Я тоже устал вчера, знаешь ли. Чимин цокнул языком, но больше ничего не сказал. Он и сам, видимо, не особо хотел куда-то идти, наверняка чувствовал себя паршиво и разбито, да ещё и голова его после вчерашнего должна отдохнуть и подлечиться. И с каждой секундой, минутой, Юнги чувствовал, как он остывает, расслабляется, напряжение из его мышц уходит. Они так провалялись до полудня, и Юнги даже показалось, что Чимин уснул, но нет — он просто лежал, прикрыв глаза, тихо сопел и выводил пальцем рассеянные узоры по простыни.