По ту сторону

Хмель укутал голову, сковывая нервозность и отбирая возможность вдохнуть полной грудью, поэтому глаз я хоть и пыталась сомкнуть, но не смогла. Татч размеренно посапывал, развалившись в кресле, будто оно ему царским ложем было, мешая одиночеству разгуляться, а мозг судорожно работал и отдыхать не спешил. Командир как-то неловко отшутился на просьбу проводить в медблок, и настаивать я не стала — он отвёл меня в свою каюту, шутя, мол, завтра ему за это голову с плеч снимут, но выглядел не очень озабоченным этим «завтра». Препираться я не стала — не было ни сил, ни настроения, так что на любезно уступленную кровать забралась почти в ботинках и, вспомнив, что это моветон, скинула их на пол, натянув одеяло до ушей. Татч хохотнул и любезно занял кресло, не выражая ни возмущения, ни чего-либо ещё, позже накрыв пледом. Золото, а не пират. Но вечер уже успел скатиться по наклонной, поэтому в голове крутилось только одно: какого чёрта Изо от меня надо и что блядь только что случилось. Он ведь сам, сам всё время на эмоции выводит, метит словом в самую больную точку и потом ищет следы мёртвого человека в совсем не мёртвой мне. Кем была ему эта девочка, раз он столь упорно не хочет отпускать и верить, что от неё что-то и мне передалось? Да и что ему надо — если уж умерла, то какое может быть дело до меня немощной, когда на лице написано, что из себя я представляю? Не была она хорошим бойцом — потому что я тоже не была, а руки-ноги очень даже мои или похожие на три четверти. В школе драла уши нахалам и брыкалась, если до драки доходило, но когда такое случалось… А стреляла я только в тире, поспорив с Дином, и собой была довольна — хотя бы потому, что количество сбитых банок у нас было одинаковое, но это слабый аргумент, если говорить о полезности некоторых забредших на чужое поле личностей. И в сухом остатке я имею только совершенно очевидную и выверенную до дюйма неприязнь за то, что умерла. Логично? От головы до пят и прямо в мозжечок. По крайней мере, так всё выглядит для Изо, и хрен я могу как-то это изменить! Захотелось пить. Я заёрзала на постели, переворачиваясь и пытаясь выскользнуть тихо и незаметно чтобы не разбудить сопящего кока, как вдруг корабль дал крена, и нас с Татчем приложило к стене. Он проснулся мгновенно, будто не спал минутой ранее, и удивлённо уставился сначала на меня, а потом на съехавшую к стене кучу барахла с двумя стульями. Не надо, это не я! В следующий момент меня подхватили под спину и вздёрнули на ноги, не дав опомниться. Взгляд Татча был кристально чист и сосредоточен. — Что это? — отчего-то прошептала, оглядываясь неуверенно и провожая поползшую по голому полу подушку. Татч держался за книжную полку над кроватью, балансируя, и крепко прижимал меня к стене, прикрывая от летающей мебели. Ото всех сторон разносился топот и крики, в коридоре кто-то громко матерился и пытался выяснить, какого хуя и что с часовыми. Действительно, чтобы это могло быть. В море и на пиратском корабле. Ответ на наш общий вопрос был очевиден. Татч нахмурился, тоже прислушиваясь и о чём-то думая. От его непривычного молчания что-то нехорошо зашевелилось в груди и горячим кольцом свернулось у живота. Когда земля наконец замерла и перестала смещаться, он заговорил — быстро и отрывисто. — Нападение по левому борту, не узнаю отголоски, кто-то… — Татч растянул губы, наблюдая через иллюминатор за морем, глаза его остро блеснули, — новенький и крепко ахуевший. В медблок дорога закрыта, а на палубу ты со мной не пойдёшь, мне Изо голову прям на выходе снесёт. Аргумент был сомнительный, учитывая, что моя голова в более шатком состоянии, но виться хвостом за комдивом, да ещё и в самую гущу, точно не по мне. — И что мне делать? — Ничего. Сиди тут. А. Ага. Погоди, что?! Татч стал протискиваться неровной походкой к двери и быстро зашагал по коридору, на ходу застёгивая белую рубашку. Выйдя из ступора, я побежала за ним, пытаясь озвучить то простое «какого хуя», которое вертелось у меня на языке. Нет, ты сейчас серьёзно кинешь меня тут?! Нагнав, с прежним выражением взглянула на Татча. Тот тяжело посмотрел в упор и невесело добавил: — Затопчут тебя в этой суматохе, Эсме. Иди и спрячься, а как закончится — я за тобой приду и отведу к медичкам. Но там Лила… Брошенный через плечо взгляд очень точно дал понять, что, если я решу отчудить и в этот раз, обратно кок отведёт меня самолично, и хорошего в этом будет немного. Вздохнула, признавая поражение. Всё равно уламывать его на ту же прогулку до медичек резона нет, слишком опасно и не вовремя, Татч уже каждой клеточкой своего разума на палубе с капитаном и командой, которая отчётливо даже для моих не гибких способностей хочет навалять вторженцам пиздюлей. И остаётся только надеяться, что именно так, а не наоборот. — С тобой всё будет хорошо? — сорвалось с языка, и я сама себе дала пинка. Ну куда я лезу, право слово… Командир не ответил, чуть ускорив шаг, а сердце ухнуло в пятки и заколотилось с троекратной силой. Ну… твою ж мать, ему и без того не до всяких залётных, а я тут сентименты распустила! Татч тяжело вздохнул: — Не беспокойся ни о чём и ни о ком… о сестричках в особенности, — руки непроизвольно сжались в кулаки. И мысли читает, и успокаивает, а у самого на лице всё написано, и ведь всё равно!.. Кошмар. Смешок получился нервным, случайным и задушенным. Командир либо не заметил, либо не стал заострять внимания, но на всякий случай оглянулся и постарался улыбнуться. Кошмар в степени. За что ты мне, сокровище? — Я серьёзно, Эсме, сейчас ты будешь только обузой. И за Изо тоже не волнуйся, пригляжу, пока он сам не свой, — поспешил добавить он. Я тут же открыла рот, чтобы возразить, мол, уж кого-кого, а этот этого не жалко, но Татч мягко подтолкнул меня в обратном направлении, всучив в руки фонарь. — Всё будет хорошо, обещаю. Просто не попадай в неприятности и побудь тут, ладно? И исчез. А вот чувство неминуемой беды — нет. Обратно я вернулась в смешанных чувствах, но благоразумно решила сидеть тише воды, ниже травы, хотя паршиво было то дошноты. Татч прав. Толку от меня вне медчасти не будет, а сунуться помогать хоть где — только попусту отвлекать, наверху сейчас не до пришибленных попаданок — и это, блин, обидно! У меня две руки, две ноги и не самого лучшего качества голова, но кпд уходит в отрицательное значение, потому почти каждый второй считает своим долгом меня прикрыть и наставить на пусть истиный. А я что? Правильно. Ничего. Вообще в абсолютной форме. Сама ничего и для других — ничего. Весёлая арифметика для самоистязания в самый нужный момент. В каюте было тихо — насколько тихим может быть вой летящих пуль и звон сабель, угадывающийся сквозь многотонную древесину. И то, что я могла различить одно от другого, заставляло пальцы нервно поджиматься. Там ведь люди, живые, из плоти и крови, рвут друг другу глотки и пускают её наружу. Алую, вязкую и бесконечно льющююся на чистую палубу Моби Дика. А за ними — чёрные паруса и голодное до битвы море, ждущее своей жертвы. Вечное, бездонное и бесконечно жадное. Оно людей влечёт к себе свободой и небом от края до края, а платит золотой монетой и потухшим взглядом в облака. Богатство, слава и власть — вот оправдание и награда за отобранную жизнь и истерзанное тело. Никто не говорил, что быть пиратом легко. Но и что ради этого взаправду кто-то готов умереть до меня доходило с пит-стопом. Сейчас огоньки чужих душ пропадали, оставляя за собой лишь тревожное чувство пустоты — не было там ни своих, ни чужих, потому что всякая смерть ощущалась как накинутый на шею хомут, неподъёмной тяжестью ложащийся на плечи. Слишком ярко в память проникала чужая смерть и слишком блёклой на её фоне выглядела минутная победа — люди сгорали в мгновение, ещё трепыхающейся отголосок медленно слабел, и в этой предсмертной песне вспыхивали образы. Берега зелёных островов и белокаменные пристани, лица родных людей и ускользающие через пальцы воспоминания. «Я никогда не вернусь домой» — шептал они и гасли как искры, не достигнувшие небес. «Я совсем не хочу умирать». «Пожалуйста, помните обо мне». И у меня от этого тягучего отчаяния слабели ноги. Саданула рукой по стене, пытаясь болью прогнать чужих из своей головы — они метались и ко всему вокруг прикипали намертво, вцеплялись, будто это могло спасти. Ладонь чуть занемела, но человеческий вой из мыслей наконец-то пропал. А может, просто стал тише, потому что люди умирали, и не было этому конца — финиш для всех один, и раздают там не кубки с наградами, а оружие погибших товарищей, смаргивая заволокшую взгляд пелену. Нельзя закрыть глаза и перестать слышать, когда ни глаз, ни слуха для этого не требуется. И то, что Воля нашёптывает всё упрямей, мысли под себя подминает, уверяя, что иначе нельзя. Убей, ударь, кинься вперёд, уклонись. На чужую голову опусти острое лезвие и на товарища не оглядывайся, он и с раной в плече устоит. А вот тот, кто её нанёс, уже никогда потухших глаз не сомкнёт. — Эй, ты сейчас ничего не слышал? Услышанный голос сквозь ворох мыслей в тишине прозвучал как выстрел. Внутри всё вздрогнуло и натянулось до предела. — Где? Не-ет. Быть этого не может. — Ладно, может, показалось. Дальше куда? — А я знаю? Просто шевели поршнями, нехрен тормозить на половине дела. Блядь, да вы издеваетесь?! Схватила лампу, затушила и вжалась в стену спиной, судорожно пытаясь вспомнить, куда ведёт коридор. По прямой на кухню, там камбуз, а если назад, то, вроде, каюты жилые… В кубрик идти можно было по прямой, а вот трюм… Блядь! Почему я вообще тут?! Скрипи-не скрипи зубами, а положение не изменится — только бы панику чуть утешить, не может же всё так безнадёжно быть! Но позвоночник от шороха на грани слышимости — кажется, двери проверяют, — обожгло холодным потом, а незнакомцы, переговариваясь, прошли дальше. — Ты точно знаешь, что он тут? — Вивр-карта указывает вперёд, так что да, я уверен. Ещё бы не эти чёртовы коридоры… Ёбтвою мать, надо что-то делать! Скинула с ног одеяло прямо на пол, поднялась, озираясь и пытаясь перебороть то, что накатило. Ну же, состояние аффекта есть, желание жить тоже отмечено галочкой, полный и кромешный пиздец — неизменная составляющая действительности. Включайся, загадочная Воля, ты мне сейчас позарез нужна. Губы натянуло от широкой улыбки — «позарез» с минуты на минуту воплотится в жизнь. Ай, блядь, какого я такая отбитая! Как и прежде, все свои ощущались строго над головой, а значит, кричи не кричи — никто не придёт, не успеет. Никто и не поймёт, что тут… Помявшись на месте, тихо сняла ботинки — за скрипом досок при должной осторожности моих шагов будет не слышно. Это если мне удача изменит и повернётся, чтоб её, в кое-то веки не задницей! Подошла к выходу, медленно надавила ладонью на шероховатую дверь, второй опуская затёртую ручку, и приоткрыла. Вроде бы не скрипела до этого, и сейчас не должна — и вправду, открылась как по маслу, а тихий бряк замка, если не прислушиваться, вообще не слышно. Хоть что-то, даже отлегло немного — да и не могу же я тотально и буквально вообще на все мины, расставленные злодейкой-судьбой, нарываться?.. Незнакомцы уже были далеко и снова о чём-то зло перешёптывались, а я только и могла скрежетать зубами и тихо ругаться. Выйти-то я выйду, а потом что — бегать от них по закоулкам, ныкаться? На палубу сунусь — точно же без башки останусь, меня там и вспомнит полтора с половиной человека, а непризнанных уж навряд ли будут голубить и прятать, от пуль защищая. Да и что я там делать буду? Изо за рукава дёргать и на шею вешаться, мол, командир, там чужие, когда сама своей не была ни в одном глазу?.. Он же не то что не поверит, ещё заподозрит неладное, а потом нагоняй такой даст… Не-не-не. В пизду. Вписываться в неприятности я умудряюсь с грацией кошки, а вот выплывать из них… но учатся-то на ошибках. Пора бы начать хуевертить по старой традиции чтобы потом скромно покаяться и отхватить по первое число. Высунула нос, чуть пригибаясь — бессмысленно, но в рост стоять было страшно. Пират, что был покрупнее, почти весело размахивал тесаком в руке, а его товарищ шёл впереди, осматриваясь и оглядываясь. Плотная куртка, спускающаяся до колен, выглядела как военный мундир, только цвета было фиолетово-молочного — и в походке тоже была какая-то пружинистость, так по трапу на смотрах ходят перед шишками из верхов. Я так только на экзамены ходила — чинно-вычюрно и облизанно с головы до пят. Когда незнакомец неожиданно замер, оглянувшись, я махом прикрыла дверь, не запирая. Ладошки вспотели, скользя по металлу, а сердце заколотилось где-то в горле, и воздуха чудовищно стало не хватать — я открытым ртом тянула его, как будто тонула, и не могла надышаться. Бля-ядь. Бля-ядь. Это уже можно официально записать как мой девиз по жизни? Пока восстанавливала сбившееся дыхание и хлипкое равновесие с треснувшей по швам рациональностью, шаги остановились. И, что важнее, разговоры тоже. Комбо! Надо было просто по прямой на свет шагнуть и крикнуть «Привет, бродяги!». Зажмурилась, стараясь из множества нитей душ нащупать те, что сейчас были совсем-совсем рядом. Ни-ху-я. Ну вот и что дальше? Бежать? Переждать? Что мне делать?! Выдохнула, прогоняя по сотому кругу примерное расположение помещений и их назначение. Зрение по щелчку пропало, краска с лица сошла и горячим комом с привкусом горечи собралась во рту, но внутреннее в ответ заработало на полную катушку — я увидела не просто коридор, но и тех двоих пиратов, почувствовала, как они переглядываются и, вытянув из-за пояса оружие, медленно идут обратно. Радовалась вернувшейся способности не долго. Заметили. Меня заметили. И теперь очень логично хотят познакомиться и пустить кишки на выметенные до блеска доски. Так, желудок в узел, панику в жопу — держи себя в руках, Эсме, от этого, чёрт побери, сейчас зависит твоя жизнь! Хотела острых ощущений? На, греби лопатой, пока тебя саму ею же песочком не запорошили. Хотя в море обойдутся и меньшим. Коридоры Моби ветвятся в самых неожиданных местах и почти всегда сообщаются друг с другом — сообразить, куда сворачивать, много ума не надо — в конце концов, даже я разобралась. Значит, надо драпать — и драпать так, чтобы сверкали пятки и завидовал Форест Гамп со всей Джорджией в придачу. Резко открыв дверь, рванула вперёд, вовремя присев чтобы не получить шальную пулю. Ошарашенно попялилась в отверстие и оценила разлетевшиеся щепки — несколько царапнули щеку, распарывая, но я даже не шелохнулась. А потом дала себе мысленный подзатыльник и двинулась — неосторожно, спотыкаясь, но набирая скорость и забывая обо всём, кроме стучавшей в ушах крови и упруго-слабых ног. — Стой! Аж десять раз, придурок! Сиганула за угол, впечатываясь в стену, и рванула за ручку дверь, распахивая настежь — не поранит, конечно, но притормозит. Бегущий следом пират с тесаком в руке выругался и ударил по ней так, что та всхлипнула и с треском захлопнулась. От этого грохота я вздрогнула и на секунду растерялась. Налево, направо? Ай, да куда-нибудь, только больше не тормозить! И… Ну почему, почему это со мной происходит?! Длинный и знакомый коридор слился в одно жёлто-тёмное пятно, которое светлело под лампами и мрачнело в переходах и поворотах. — Помогите, на помощь! Кто-нибудь! — орала что было мочи, срывая голос и хрипя, потому что внутри всё предательски дрожало. Такими темпами я очень скоро выдохнусь. Нужно найти что-то тяжёлое чтобы себя защищать. Может, на кухню? Там хотя бы ножи… Ну да. И шинковать меня будет очень удобно. Пираты не отставали и тихушничать перестали, но я, кажется, впервые в жизни узнала, что такое адреналин в действии. Ноги сами несли меня в нужном направлении, а тело казалось лёгким и послушным, пусть и жило сейчас отдельно от головы. А там было до глухоты пусто — только бьющее током прямо по мыслям осознание, что сделать ничего мне не хватит ни сил, ни удачи, но и остановиться, в руки чужим отдаться не могу, ведь в груди кипит от щемящего чувства беспомощности, потому что там, на палубе, знакомые огоньки метаются, жизнью рискуют чтобы врагу дать отпор и прикрыть спины товарищей, а я, глупая, слабая и чужая, ни против страха своего, ни длани карающей без помощи выстоять не могу. Но не мне она сейчас нужна, так что пора бы собраться и вспомнить старую науку — на друга надейся, но сама не плошай, а рви жопу, пока рвётся, потому что лучше сейчас, чем когда тебя прижмут к стенке и нарисуют лезвием на горле улыбку от уха до уха. Окрики сменились грубой бранью, и в один из углов я не вписалась, потому рядом с ухом звонко свистнуло — чуть ниже плеча в стене красовался средних размеров тесак. — Да вы шутите, — пробормотала в ужасе, замирая. И это было очень глупо. Пират покрупнее оскалился и незамедлительно прыгнул вперёд, метя кинжалом промеж лопаток. Воля внутри завопила об опасности, треща по нервам ливнем острых, предупреждающих импульсов, и я прикусила щеку — рот заволок тягучий вкус крови, но оцепенение спало. Согнувшись, оттолкнулась от стены, больно впечатываясь в противоположную, и взвыла, когда по руке скользнуло лезвие. Ах ты су-ука!.. Вот… чтобы тебе пусто было! Злобно сверкнув глазами, саданула со всей силы ногой ему в живот, раненную конечность прижимая как свёрток к груди, и, спотыкаясь, кинулась вперёд, глотая слёзы. Больно, больно. — Да помогите уже кто-нибудь! — рявкнула в сердцах. — Хули стоишь, двигай! — ощерился раненный пират сквозь зубы, и уже через пару секунд меня схватили за кисть, швыряя в стену. Даже моргнуть не успела. И дёрнуться в сторону не смогла. Отлетела, рукой зацепившись за порог и ободрала ногти в кровь и мясо, но даже не почувствовала, потому что в глазах потемнело и стало совсем пусто и одиноко в навалившейся слабости. Я сползла на пол, на ощупь пытаясь найти опору и подняться — вкус крови во рту подействовал плохо, меня затошнило, но ненадолго. Нельзя отключаться, нельзя останавливаться, нельзя, нельзя… — Помогите… — прошептала, почувствовав, как щеку обожгло от удара. Кожа заполыхала, а левый глаз безобразно заслезился — я всхлипнула, но наконец-то смогла сфокусировать зрение. Пират с тесаком прижимал меня к стене, холодным лезвием давя на шею и царапая до жгучих и невыносимо ровных полос. — Добегалась, тварь? — голова снова мотнулась в сторону, но взгляд прояснился окончательно, от головы отхлынула кровь. Я зло вскинула глаза, закусывая губу чтобы не в голос выть, — Хули молчишь, язык проглотила? — Не перестарайся, раз поймали — пусть поможет, но для этого она нужна живой и довольно целой. — Завались, Кото. — Побольше уважения в голосе. — Хули? — второй пират тяжело вздохнул: — Потому что меня какая-то девчонка на пол не укладывала, не говоря о том, что я старше по званию, — предупреждающе сообщил он, переводя взгляд от своего возмущённого товарища на меня. Высокий и неприятно аккуратный, острый нос и маленькие чёрные и бесконечно хитрые глаза — такой без промедления ударит в спину, подавая руку чтобы подняться: — Нам нужен Тран — покажи, где он, и мы тебя отпустим. И запомни: вздумаешь дурить, — он вскинул руку к бледному горлу, проводя по нему ногтем, — долго не проживёшь. Поняла? Я кивнула, сжав губы в линию. Так вы свидетеля и отпустите, ага. Аж десять раз к ряду. — Подними её, Шитсуи, — помедлив, сказал Кото. — Не указывай, — огрызнулись в ответ. Пират потянул меня вверх, надавив на плечо, и я зашипела, наотмашь мазанув ладонью куда-то в сторону. Он тут же попытался схватиться за кинжал, но Кото остановил его, настойчиво вглядываясь в профиль: — Мы тратим время, умерь свой… короче, не беси меня, — он перевёл взгляд обратно и сказал уже без тени прежней сдержанности: — Ещё одна такая выходка, и у тебя не будет этой руки. Снова кивнула, стиснув зубы от бессилия. Больше ничего сделать я не могу. Больше некуда бежать… Дальше мы шли молча. Шитсуи перезарядил пистолет, многообещающе мне улыбнувшись, и теперь держал на мушке, отпуская шуточки и не замолкая ни на минуту, а Кото следовал шаг в шаг, не выражая ни озабоченности, ни напряжения в отличие от своего товарища. Ну же, думай, Эсме, думай. Что ценного может знать заложник на корабле йонко, чего ради можно собственной головой рискнуть и даже не содрогнуться? Карты, командиры, сокровища? Или они за ним самим пришли с такой помпой и фанфарами? До карцера оставалось метров пять, я чуть замедлилась и стала прислушиваться. Тран был на месте и, кажется, уже знал, что мы тут, потому что ощущался встревоженным. Гостям трудно будет обрадоваться. Но не то чтобы у него был выбор, не так ли? — Здесь? — кивнул на дверь Кото, разглядывая её. — Да. — Хорошо, — протянул он, одним движением доставая из кармана здоровенную связку отмычек. Подготовились, однако. — Шитсуи, жди здесь, я быстро. — Без проблем, — осклабился тот в ответ, поигрывая ножом в руке. — Уж я найду, чем заняться. — Даже не думай — никакого шума. — Ты шёл — вот и иди дальше, без тебя соображу, что делать. Косой взгляд в свою сторону проигнорировала, но то, как потянуло холодом внутри, не смогла. У этого на лице написано, что со мной сейчас будет. И это очень-очень хреново. Кото, хмыкнув, осторожно приоткрыл дверь, скользнув внутрь. — Как тебя зовут? — прозвучал тут же вопрос. — По имени, — огрызнулась, делая шаг в сторону чтобы избежать случайного прикосновения. Пират повеселел, улыбаясь зубастым ртом и осторожно обходя меня сбоку наперевес с длинным кинжалом в ладони. Рубашка перепачкана в свежих разводах крови, рукава подраны, а бандана на голове… я её видела до этого. Видела. В груди неприятно кольнуло. Значит, тот мальчишка из пятой дивизии уже мёртв. Судорожный вдох не сдержала, зажмурилась и сжала кулаки. Мне сейчас не о безвременно почивших думать надо, а о себе, чтобы к ним не присоединиться. — Интересно, а что ещё языком тебя научили делать, а? Может, покажешь? — Только попробуй, — выговорила сквозь зубы, заметив висящую недалеко и чадящую лампу. Подумав, стала отступать к ней, спиной вжимаясь в мягкое и тёплое дерево под ключицами. В глазах Шитсуи мелькнуло что-то тёмное, страшное в своей неотвратимости, и меня перекосило. Больной ублюдок. Не смей ко мне прикосаться. — Ба-а, — протянул он, делая быстрый шаг вперёд и с силой прижимая меня за горло к стене. В животе тут же свернулось очень нехорошее предчувствие — я попыталась оттолкнуть, но он завёл руки за спину, — а кто меня остановит? Ты что ли? Его ладонь скользнула вниз по одежде, к штанам, нагло щупая и цепляя пальцами. В груди похолодело и замерло на бесконечно долгую секунду. Пират без труда срезал резинку, удерживающую брюки на талии, и я инстинктивно попыталась их поймать, дёрувшись, за что снова получила по лицу. Нет. Нет-нет-нет. Тупая боль замерла и прижилась в затылке. — Не рыпайся, идиотка, хуже будет, — без выражения сказал он, сальным ртом вжимаясь в волосы на виске. Я шумно втянула воздух, немея — страх парализовал, съел последние остатки разума, а на глаза навернулись жгучие и горячие слёзы. — Вот, правильно, будь паинькой — потерпи и живи себе дальше, в первый раз что ли? — осклабился он мне в лицо, потянувшись к своим штанам и коленом подбивая ноги шире. Дура-идиотка-что-ты-стоишь! Ну же, ну — ты вспомни, где и с кем, ты вспомни, почему сюда попала — и начни, наконец, сопротивляться! Неотвратимой реальности, уже случившейся в одной из вселенных, судьбе, жизни и смерти, держащей её под руку, и то, что тебя из своего мира выбросило, возблагодари и пошли к чёрту. Ты — случайно запавший камешек в отлаженный механизм, и если не начнёшь брыкаться как каждый в этом мире, как все эти грёбаные пираты, то будешь стёрта в пыль и попусту потратишь жизнь, которую выиграла в лотерее со временем и пространством. У этой девочки, чьё тело заняла, тоже было имя, друзья и мечта — ну так не проеби то немногое, что от неё осталось — эту любовь к морю, глупую привязанность к кораблю и команде, и то щемящее чувство симпатии, которое к ним всем забыть не можешь! Набрала побольше воздуха, сморгнула заволокшую глаза пелену слёз — пульсацию от давления в горле просто проигнорировала, не до этого. Только бы сердце перестало так молотить в рёбра, дрожь даже в ноги передавая. Сейчас. Сейчас или никогда. Сейчас — или будет поздно. Прикосновения — к коже, к лицу, к бёдрам, — горели, заволакивая всё рациональное первобытным страхом. Он меня убьёт. Убьёт и изнасилует. Но соломенной куклой стоять и ждать этого больше нельзя. Пират выгнул бровь, когда я дёрнулась, а в следующий момент взметнула освобождённую руку к его голове, отталкивая и царапая оставшимися ногтями. Потом — к лампе, схватилась за обжигающе горячее днище, мёртвой хваткой срывая вместе с крюком и пригоревшей тут же кожей, и бросила ему в лицо, не отводя взгляда. Если это конец, то лучше умереть, чем всё почувствовать. Я не смогу. Не смогу. Мне ни силы, ни отчаяния не хватит смириться и стерпеть. Он закричал и отшатнулся назад, закрывая руками обожжённые глаза — этой заминки хватило, чтобы сбить пирата с ног и перемахнуть прыжком, хватая обронённый пистолет дрожащими и непослушными руками. Плечо почти мгновенно рвануло болью, но я проглотила стон и лишь крепче вцепилась в оружие. Ненавижу. Как же я вас всех ненавижу. — Су-ука, — взвыл он, щурясь и опираясь на руки, найдя меня в мраке помещения. Пират тут же рванулся вперёд. — Не подходи! — крикнула не своим голосом. Он, кажется, даже не заметил. — Теперь точно на куски порву. Я сглотнула вязкую горечь во рту, обеими руками обхватывая рукоять и целясь. Расстояние небольшое, должна попасть. Должна. Это ведь не может быть настолько сложно, правда?.. — Какого у вас тут… — раздался взвинченный голос Кото, и палец без заминки лёг на курок. Надавила до упора, пока не занемели пальцы, и зажмурилась, умоляя пулю быть послушной. Пожалуйста, мне ведь немного надо. Пожалуйста. Я совсем не хочу умирать. Отдача вгрызлась немотой от кисти до шеи — кисть вывернуло вверх, — а мир оглох и наполнился белым дымом и запахом пороха. Закашлялась, пытаясь отползти назад и роняя из ослабевших ладоней чёрное как уголь и блестящее от пота оружие. Пират лежал на полу неподвижно, а Кото беззвучно шевелил губами, надвигаясь на меня с плохо скрываемым бешенством. Попала. Попала. Я его убила. Улыбка судорогой легла на лицо. Боже мой, я его убила. И мысль эта внутри отозвалась тишиной и окатившим с головой ужасом. Скрипнули половицы, меня толкнуло вперёд, но на мгновение — Кото резво оказался рядом, приставив к горлу нож и сплёвывая в сторону. — Вот же долбоящер, я же предупреждал, — сквозь зубы выговорил он, скользя взглядом по распластонному Шитсуи и наливающейся ярко-алой лужице возле его головы. Он схватил меня за волосы, оттягивая голову назад — я всхлипнула и вцепилась в ладонь, но после сильной встряски выпустила. Не могу. Больше не могу — мне сил даже подняться и сознание не потерять не хватит. — Ещё шаг — и я её убью. — Не глупи, вам теперь всё равно не уйти, — флегматичный тон, отозвавшийся воспоминанием где-то на грани понимания, привлёк к себе внимание — я распахнула глаза и уставилась на розовое и распадающееся пятно с пистолетом в руках. Нет. Пожалуйста… Хватит! Дёрнулась назад, не понимая, почему так страшно от вида оружия, не разбирая причин и следствий — Кото раздражённо потянул вверх, но я не позволила, отбрыкнулась, и ему пришлось поднять меня, прижимая к себе. Лицо было мокрым, ткань под щекой — холодящей и пропитанной порохом — здоровой рукой упёрлась в грудь, крича отпустить и колотя беспорядочно, не различая. — Успокойся, припадочная! — рявкнул он, на секунду переведя горящий взгляд с Изо на меня. Командир тут же сделал шаг вперёд, щёлкнул затвор. — Я бы на твоём месте не рыпался. Изо лишь чуть плотнее сжал губы: — Убери от неё руки. — Брось пистолет и дай пройти. Сейчас же, — Кото прижал лезвие ножа к раненному плечу, и я взвыла, теряя опору и беспорядочно хватаясь хоть за что-то. Перед глазами зарябили мелкие ляпистые точки. Изо по-прежнему не шевелился, но и руку с оружием не опускал. Кото, цыкнув, надавил сильнее. Я не сдержала стона. Изо с нечитаемым выражением лица медленно положил пистолет на пол, отшвырнув ногой в нашу сторону. — Ждёшь особого приглашения? — высокомерно спросил он. Кото в ответ молча прошёл вперёд. Удар был резким как вспышка — я отлетела в сторону, падая назад и отползая дальше, за спину Изо. Понимать происходящее всё ещё не удавалось — я просто наблюдала, как взметнулась вверх рука Кото, сверкнув лезвием, и полоснула Изо от локтя до ключицы. Как Изо, скрипнув зубами, перехватил пирата, кулаком размождив нос, и, когда тот согнулся от боли, смазанным движением ударил его коленом по голове, а потом, в два шага подобрав обронённый нож, всадил в горло, не помедлив и секунды. Кото хрипел и выпучеными глазами вертел по сторонам, раздирая пальцами кожу на шее, пока Изо прижимал его к полу и не давал вырвать нож, усевшись сверху. Пират в какой-то момент замер, застеклённый и чёрный взгляд остановился на мне, и в голове снова что-то щёлкнуло. Конец. Всё позади. Он его убил. Почти сразу же Изо оказался напротив, усаживая на пол и судорожно бегая глазами по лицу. Его я не видела в упор — только выражение немой ненависти на лице Кото, которое намертво осело в памяти и жгло внутри раскалённой сталью. — Ранена? — спросил Изо, удерживая на месте и замирая взглядом на окровавленной у плеча ткани. Я тупо посмотрела в ответ и замотала головой, ногами пытаясь упереться и отсесть. — Пусти, — пробормотала, чувствуя, как греют и оставляют следы чужие руки даже сквозь ткань, как горит на коже липкое осознание того, что только что случилось. Сжалась в комок, пытаясь перестать всхлипывать — только бы не видеть, только бы не слышать — я сейчас не перенесу ни утешений, ни перепалки. И тебя такого знакомого и страшного не перенесу. — Я в порядке. Не трогай, не трогай, не трогай меня. И руками этими к коже не прикасайся. Я человека убила минуту назад. И человек этот надо мной почти надругался. — Что? — не понял он, нахмурившись. Взгляд метнулся вверх, найдя серую радужку — уже что-то для себя решил, а я, наверное, опять виновата… И от протянутой к щеке руки дернулась, отмахиваясь, а потом расплакалась, не в силах больше держаться даже для вида: — Пожалуйста, убери руки, пожалуйста, Изо, не трогай меня нигде… — Эсме… — Изо растерялся, неловко убрав ладони и посмотрел с тревогой, — я… Замотала головой, прикрывая лицо и давясь всхлипами. Уйди. Исчезни. Не смотри так, будто понял всё и виноватым себя чувствуешь. Это не так, я сама полезла, и… о сделанном не жалею. Наверное. Но и видеть тебя не могу. — Прости. Нет. При чём тут ты, в всесильного не играй, у тебя кимоно и слишком чёрные с поволокой глаза. Уйди. Мне слишком больно понимать, что сейчас тебе не всё равно. Подтянула колени к груди, зарываясь лицом и обхватывая себя руками. — Татч отведёт тебя к медичкам. Плевать. Куда угодно. Только бы больше ничего не помнить и забыться. Изо, чуть помедлив, поднялся, неловко спрятав руки, когда я опять шарахнулась, испугавшись, что он и меня за собой потянет. Но не потянул. Взглянул опять с тревогой, но встал в стороне. Различив силуэт кока, быстро и отрывисто объяснил, что произошло и что надо сделать — Татч слушал молча, но напряжённо. — Может, сам разберёшься?.. — с заминкой предложил он через время, взглянув на меня. Изо открыл рот чтобы что-то сказать, но, проводив его взгляд в мою сторону нечитаемым выражением, отвернулся и поспешил удалиться. — Нужен кто-то надёжный и не страшный, а у меня… — бросил он на ходу, быстро перешагивая тела — голос Изо не слушался, — в общем, ты понял. Я буду у себя. Очнулась я под светом прожекторов, долбящих по без того раздражённой сетчатке ярким белым светом. Неуверенно пошевелила рукой и, не почувствовав никакого отклика, резко повернула голову, встречаясь глазами с человеком в маске — мысли путались и не хотели превратиться во что-то целое. Попыталась заговорить, но поняла, что во рту сухо и язык совсем не слушается. Заметив мои попытки и немой, вымученный вопрос в глазах, врач замер и приблизился: — Всё в порядке, ты на Моби — рана от пореза глубокая, но мы подошьём, и будешь как новенькая, — он оглянулся на кого-то, кивнув и назвав дозу, а потом снова повернулся ко мне: — Ничего не бойся. Всё позади. Не моргая разглядывала верхнюю часть лица, пока не убедилась, что… можно поверить. В этот раз — без опасений. Прикрыла глаза. Левая рука ощущалась как инородный отросток — чужой и непослушный, в нос отчётливо забивался запах горелого железа и спёртого воздуха операционной, от которого хотелось поморщится, но не получалось. Неприятно чувствовать слабость не только морально, но и физически. Особенно — когда это непозволительная роскошь. Выходит, мне не приснилось, не показалось даже — всё было взаправду, и плечо болело так, потому что бил пират не на удачу, а точно зная, куда целиться. А потом был Татч, который волок меня и прижимал к груди, утешая и вдоволь дав намочить воротник рубашки. Почему от него не шарахалась, а на Изо смотреть не могла — не знаю, но Татч страшным совсем не был, а когда гладил по голове и на руках качал, я совсем поплыла и, кажется, попросила его не умирать. Он хохотнул, но воодушевлённо обещал меня дождаться после операции и не откинуть коней. Татчи, Татчи… За что ты мне. За что ты им. Вместе с вкатившейся в вену анестезией шквал готовых взыграть эмоций приутих, и я была рада, потому что реветь и кричать, боясь чужих рук и взглядов на теле, мне не хотелось, а побороть это не смогла бы. Но ничего. Всё будет в порядке. Надо просто сейчас закрыть глаза и досчитать до десяти в обратном порядке, как попросил доктор. Сейчас от меня мало что зависит: — Десять. — Девять. — Восемь…