По ту сторону

Из-за случившегося пришлось поносить повязку и какое-то время обходиться одной рукой, роняя вещи и помечая новый участок корабля ещё одним синяком на теле. Чилли, услышав от кого-то смелого и отчаянного, как всё случилось, вежливо обматерила рассказчика, командиров от четвёртого до шестнадцатого поимённо, а меня скрутила и посадила на койку, вертя из стороны в сторону. — Что ж тебя так мотает из огня да в пизду вселенскую… — Наверное, в прошлой жизни я была не очень хорошим человеком. Она, крякнув невесело, ушла и с расспросами больше не приставала, а неуместно любопытных выпинывала под зад каблуком с добавкой промеж глаз. В своей прошлой жизни я была обычной студенткой с относительной стабильностью в жизни и почти определившимся будущем. Мне в медицине нравилось исследовать и учится, и совершенно не нравились люди — поэтому, недолго думая, я решила посягнуть на минимально коммуникабельную профессию и потихоньку писала научку. У меня была однокомнатная квартира, работа, залётные родственники со звонками раз в год и твёрдое знание, что ради будущего и карьеры я смогу отказаться от того немного, что имелось. Дин и Ви говорили, что это дикость, а я могла только пожать плечами. Совсем даже нет. Просто думать наперёд и в свою пользу — естественно. Как и устранять всплывающие помехи. Что-то очень давно выгорело дотла и пеплом осело на руках — «долго и счастливо» в моём конкретном случае было притянуто за уши, — поэтому я собиралась работать, а не рисовать шаблоны с прожиточным минимумом и сопутствующим. Не потому что не хотела. Просто… не по мне это. За такое повестку в другую жизнь не выписывают и в чужое-своё тело не запихивают. А оно, как выяснилось, не моё, хоть и казалось совсем иначе. Руки-ноги на месте, и шрамы на них добыты честным и непосильным трудом — вот только и резаться о ножи, и бить коленки можно одинаково вне зависимости от места рождения и времени. У меня никогда не было пигментных пятен — только редкие родинки по лету на лице, — и когда я обнаружила такое под пластом бинтов — то самое, размером с грецкий орех, — удивилась. А потом поняла. Мы действительно были похожи — непонятного карего оттенка глазами, угловатостями фигуры, длинными пальцами и невыразительным в спокойствии лицом. Грубоватый от курения голос был тише, сдержанней, но улыбка, смотрящаяся на лице издёвкой, была точь в точь моей. Капелька своего в океан чужого, непривычного, отталкивающего осязаемостью и очевидной натуральностью. Мы были очень, очень сильно похожи. Но то, что я приняла за случайность, а другие — за родственные связи, оказалось ложью. Или попыткой растерзанного сознания не тронуться окончательно. Как-то вышло так, что, сохраняя часть себя, своей личности и внешности, чужое тело и сознание подстроились. И меня ошибочно приняли за… сестру хозяйки тела. Губы у неё были тоньше, в разговоре или гневе изгибаясь почти в полоску, потому и выражение отстранённости было перманентным. Синякам под глазами я радовалась, потому что о мне они напоминали больше, чем о ней — свои зарабатывались бессонными ночами и тяжёлой работой, а так как спать лучше я не стала, тёмные мешки заняли законное место и из зеркала смотрели ободряюще. Волосы и чёлку мне обкромсала Лила после неудачной попытки сделать это самостоятельно. Та девочка отпускала их ниже плеч, а мне было жутко от одной мысли, что мы так похожи — жутко от того, что в двух разных измерениях я нашла двойника и не почувствовала разницы, не захотела развидеть фальшивку. Такое послушное тело и такие неправильные мысли. Лила, заметив моё нездоровое внимание к собственному лицу, забеспокоилась, но поверила, что себя я помню другой. Вдаваться в детали, насколько, не стала. Мне и вправду не нужен был второй шанс. Но я его получила. А вот что случилось с той девочкой… Там, где убыло, должно прибыть — это, чёрт возьми, закон — из ничего нельзя создать что-то, энергия должна сохраняться и переноситься, и если представить сознание как цепь импульсов, генерируемых мозгом, то та девушка, как и я, просто из одной плоскости перешла в другую, сохранив заряд, но утратив форму. Точнее, видоизменив свою под стать имеющимся законам физики и реальности. Если совсем просто выражаться. И не обращать внимания на полное отсутствие доказательств. В общем, головоломкой о своей технически подтверждённой смерти я маялась от скуки, а в остальное время ошивалась рядом с Татчем. Конкретнее — двадцать четыре на семь. Ещё конкретнее — без четвёртого комдива поблизости меня начинало мутить от плохих предчувствий. Он действительно пришёл, когда меня выкатили из оперзала, поболтал, принёс поесть и потом в обход Чилли стал забегать ежедневно — просто спросить как дела. А дела были стабильно хреново, потому что я кричала в кошмарах, видя знакомые лица, ладони Изо в крови и направленное на себя дуло пистолета, и потому что когда кто-то трогали за руки, успокаивая или пытаясь удержать на месте, хотелось дать сдачи. Здоровой я не была, и совершенно очевидно боялась пиратской братии, хоть и понимала, что эти точно не тронут. Татчу доставалось, с Лилой было как-то проще, к соседям по несчастью я не заглядывала, но разговорами между собой они меня развлекали, если я просыпалась, терзаемая сновидением и взыгрывающей истерикой. Белоусы, в свою очередь, о бедственном положении, кажется, даже не подозревали и нахождение в медблоке воспринимали как отпуск, потому и храбрились перед сестричками и мной в частности. Они говорили о море, о прошлом, о том, что случилось и что уже никогда не случиться; вспоминали Роджера — «ублюдка Роджера», — который подарил мечту о настоящей жизни каждому из них, и тут же кляли его на чём свет стоит. Они не забывали. Не хотели забывать. Убитых товарищей, потраченные на поиски сокровищ годы, разбившиеся кусками надежды. Пролитые на палубе под солнцем слёзы. Роджер был тем, кто доказал, что у всего есть конец — мира, чёрной несправедливости, жизни… но не свободы. Мечты людей не умирают. И сражаться за них вопреки всему и значило быть пиратом. Меня, пришибленную и нервную, успокаивали здоровые страшные мужики, не гнушаясь трепать по волосам как шкета какого-то и против желания заставляя принимать случившееся. А я всё равно сопротивлялась и рычала. В моих мечтах свобода не добывалось кровью и мечом, за неё вообще сражаться не приходилось, потому что в правах человека каждый был рождён принадлежать себе и только себе. И любое посягательство на это каралось законом. Но в море закон один — ударь или упади. А у меня на заднице уже и без того живого места не было. Может, поэтому рука и не дрогнула, и рефлексы сработали как надо, только… Забыть всё равно хочется. Забыть и не знать, что так далеко зайти смогу, если потребуется. Но пока к тому всё и идёт. Медленно, неторопливо, но минута за минутой утекает в часах, и день, когда случится непоправимое, ближе. А я всё ещё тут. И уже точно никуда не денусь. И увериться, что так и должно быть, тоже… — Всё позади, всё хорошо, больше тебя никто и пальцем не тронет. — Я человека там убила вообще-то, — прогундосила в вспотевшие от волнения ладони. Сандро, нахмурившись, заметил грубым басом: — А так бы он тебя. Кому тогда было бы лучше? Кому-кому, мне. — Убивать людей вообще-то не хорошо чтоб ты знал. Даже таких. Подняла опухшие и сонные глаза и только сейчас заметила, что тут был Татч. Белые рукава закатаны по локоть, в руках пиджак. По загорелой коже сплетаются тонкими нитями полоски шрамов. Опять пришёл. И этому по ночам в спокойствии неймётся. Шумно сглотнула и попыталась задышать нормально. В горле было сухо как в пустыне. Татч, заметив, шагнул внутрь — приглашения, как всегда, принципиально не спросил, — достал круглую флягу из кармана штанов и сунул мне в руки. — На, выпей. Обхватила, но даже крышку открутить не смогла — пальцы не слушались. О-ох, да когда уже меня отпустит, ну вашу мать… — Опять кошмар? Кивнула, отводя взгляд. Опять. Снова. Я уже не помню, когда спала больше двух часов чтобы не просыпаться в холодном поту, спугивая соседей. Сандро, перебирая по полу загипсованной ногой, поднялся и освободил место коку, плюхнувшись на стоящий рядом стул. Он растолкал меня и остался дожидаться прихода сестричек. На всякий случай. — Что там наверху, командир? — Что-что, штиль, — вздохнул Татч, опуская подбородок на ладонь. — Вот скажи, Сандро, у тебя бывают плохие предчувствия? — Бывают, — пират обхватил руками загипсованную конечность и подтянул к себе. — У меня на родине это зовётся интуицией. — А у меня на родине — жопа горит. И в данный момент понимать это надо буквально. Такие дела. Сандро ухмыльнулся и промолчал. Повисла неприятная тишина. Я в это время продолжала бороться с крышкой, пыхтела и старалась не отсвечивать. Как бы не так. Татч, не выдержав мои потуги, забрал флягу, открыл и аккуратно впихнул обратно, дёрнув подбородком. — Пей. Когда во рту стало горячо, я дёрнулась и попыталась отдать, морщась, но Татч не позволил — взял горячей рукой за ладонь и посмотрел в упор: — Да, это ром, но тебе надо успокоиться. Пей. Я промычала что-то нечленораздельное и злое себе под нос, но сделала ещё пару мелких глотков. Татч, удовлетворившись, кивнул, сам прильнул к горлышку и передал Сандро: — Ну, полегчало? — Да. — Погулять хочешь? И ответ себя ждать не заставил. Он всё равно приходил. Не лез с прикосновениями, успокаивать тоже не торопился, но когда на меня накатывало, стабильно давал намочить воротник, если вцеплялась и рук разжимать не хотела, не могла. Татч играл со мной в карты, не давал скучать, на откровенное рычание в свою сторону не реагировал и не оставлял, даже когда гнала. Девочки фыркали, но выпроваживать его без Чилли не брались, а так как её приход всегда оканчивался скандалом, я скрипела зубами и терпела. В хорошую погоду втихоря вытаскивал на палубу подышать, а я, видя море и небо в его отражении, замирала и глохла, как будто и не было ничего до этого момента никогда. Ни меня, ни той жизни, ни этой. Ни-че-го. А море было. Огромное, живое, громкое — чернее сажи и холоднее зимы, — оно с боков напускало свежий ветер, гоня в тепло, обратно в ют, а мы стояли и дышали, как будто это был последний раз непонятно перед чем. Нелепого искать друг друга в темноте глазами, не желая касаться. Ещё нелепей — понимать, что без этого что-то будет совсем не так, как надо. От дыхания на шелущашиеся ладони поднимался пар. Ревущие волны хлестали борты, сдуваемые к кромке горизонта серые клубы облаков стелились одной им известной дорогой, а Моби Дик где-то в центре полу-пустого мира расталкивал белоснежную пену волн, неся свой экипаж вперёд. Татч много курил, фыркал на меня дымом и тащил потом дальше — чтобы не мёрзнуть. Почему-то это всегда случалось, когда тревога в груди крепла и начинала пугаться глядящей со всех сторон неизвестности. Выписка случилась неожиданно и конспиративно. Лила принесла мои вещи — тот самый свитер, порванные кое-где брюки и ботинки, снятые с двенадцатого комдива, — помогла собраться и осторожно вывела из медблока. Татч снова начудил, а отдуваться предстояло мне — поэтому, прикинув возможности и последствия, меня грамотно сплавили, запретив появляться в лазарете на рабочей основе. Ноги сами как-то привели на камбуз, а виновник выздоровления не прогнал — поставил перед носом чашку с чаем и придумал чем занять лишние руки. И посмотрел внимательно, давая время подумать. Корабль казался одной большой коробкой, которая должна была схлопнуться стенками внутрь и раздавить с боем отвоёванное равновесие. Пираты страшные. Он это знает и видит яснее, чем кто-либо, столько ведь времени рядом околачивается. И всё равно в толпу тащит. Потому что своих демонов надо знать в лицо чтобы перестать трусить. Особенно, когда лицо это имеет очень чёткие черты. — Ты там уснула? Нет. Ты бы это услышал. Сам знаешь, почему. И я согласилась. Без логики и малёхонькой причины опять кормить свои страхи. Это, если подумать, маленькая цена за то, чем он стать для меня не погнушался. Я не думала, что смогу, не думала, что хотя бы раз в глаза без укора и опаски посмотрю. А потом то самое предчувствие плохого от сердца отлегло, свои мерзкие щупальца свило обратно и больше морды не поднимало. Татч улыбался. Если подумать, он делал это постоянно — в шутку, дразня, обижаясь или пытаясь прогнать из души тоску. Татч делал это постоянно и ему дарили улыбки в ответ, а в день, когда у меня треснули обветренные губы от уже позабытой гримасы от уха до уха, я поняла, что… мне никогда в жизни не было так спокойно рядом с кем-то. Никогда. Это было странно. Я считала Дина и Ви близкими людьми — теми, кто принимает и остаётся навсегда из-за вот этого самого чувства комплиментарности настроений и мыслей, вот только с Татчем не было ни многолетнего знакомства, ни общего прошлого, ни набитых шишек и максимализма в пятнадцать. Не было ничего, кроме дурацких разговоров в белолунные ночи, истерик и неожиданно воцарившегося понимания без слов. И это было заметно, потому что нас начали сватать друг другу ещё в медблоке, дурачась, но сохраняя рамки. А после выписки все табу были отменены, пираты приставали с намёками и серьёзным требованием гулянки, развязно шутили и затыкались, только когда Татч улыбался в ответ, обещая им яду в суп добавить. Ума хватало не реагировать и только на совсем уже охреневшие посягательства отвечать в духе Татча — не замечать тикающую бомбу до момента коллапса у меня получалось лучше, чем разбираться в своих болячках. А вот комдив скромностью и тактичностью в таких вопросах не отличался, даже когда старался. Терпением, кстати, тоже. — Эсме, дорогая, мне тут птичка нашептала, а потом другая напела, что неровно ты стала дышать в мою сторону, — кок, нехорошо ухмыльнувшись, загнал меня в кладовую и припёр к стене, тыкая морковкой в лоб. — Ты серьёзно? — загробным голосом спросила я, оглядываясь ему за спину. Фуго, стоя в проёме, развёл руками и смылся, тихо-тихо прикрыв дверь. Вот и соглашайся потом идти за продуктами. Предатель такой, мог бы и предупредить! — А как же, — спокойно, как будто о погоде тут со мной в потёмках болтал, отозвался он. У меня нервно задёргался глаз. — Наглая ложь, провокация и пиз… — Не паясничай, — кок стукнул по носу — я зажмурилась, но в ответ посмотрела насупленно. — Тебя скоро на кухню в помощники шефа можно будет брать чтобы место не забивали. Это как бы намекает. — Если мешаю, так и скажи. — Не мешаешь, но мне на душе не спокойно — не просто так же ты за мной как привязанная ходишь и смотришь глазёхами своими чёрными… Может, расскажешь дяде Татчу, что там у тебя на уме? — Разговариваешь как с ребёнком, — выдохнула ему в плечо, стараясь не смотреть в внимательные глаза. А ему весело. Это я тут опять в непонятках и на грани громкого «Какого хуя». — Ребёнок ты и есть. — Это я-то? — от удивления даже не моргнула, когда морковка опустилась мне на макушку и треснула — Татч посмотрел на неё обиженно и вздохнул. — Ну не я же. Деточка, тебе сколько — двадцать три, двадцать пять? — Больше, дядя, за такое не садят. — Какая падла тебе про пестики и тычинки на моём камбузе рассказала? — кок, спрятав овощ в карман белого передника, очень хитро посмотрел в ответ, а я только скривилась и втихоря смылась, волоча кабачок, за которым, собственно, и была сослана. Тема на этом была закрыта. Откровенничать я не спешила, а вот у Татча стала обретаться ежедневно. Чилли, когда меня надо было отловить на перевязку, просто отправляла гонцов на кухню, и тогда уже, если мне не везло — а так случалось постоянно, — Татч тащился за компанию и получал взбучку за фантастические, в сущности, вещи. Причина, по которой на меня взъелись девочки, оказывается, была рыжебородой и могла разложить кого-то из медичек прямо под носом у Чилли — если та не успевала вовремя треснуть по голой заднице. Чтобы было понятно — пару раз мне эту задницу пришлось уводить окольными путями и делиться шмотками и без того снятыми с чужого плеча. Степень охреневания вычислить можно было только с припиской плюс-минус бесконечность в ответе. Эта хитрая морда записала меня к себе в подельники! В медблок я шла как на казнь, не разделяя энтузиазма Татча от слова совсем — перевязки почему-то всегда заканчивались маленькой катастрофой: Чилли хватало минут на десять — потом коку приходилось уклоняться от брошенных вскользь слов и предметов средней тяжести и остроты. По лазарету я передвигалась всё равно что по минному полю — Шэри обойти, у Лилы переждать минутку и поздороваться, скользнуть к кому-то из пиратов за ширму, глазами уговаривая не выдавать, а наткнувшись на юнгу — бежать. Мелкие засранцы никакой власти над собой не признавали и были шилом в жопе буквально у всех — управу на них мог найти один лишь капитан и Феникс. Но к ним жаловаться идти… Не-не-не, папу Уса я видеть не хочу. От меня там мокрого места не останется! Как потом выяснилось, Чилли решила меня назначить совестью четвёртого комдива, раз я хвостом вьюсь и страдаю от невозможности себя куда-нибудь деть. Только совесть была пришибленной и с головой на здравствуйте, вы кто и где, но ей это даже нравилось — к девочкам он ходить стал реже, потому что я бурчала и страшными глазами обещала ему семь казней египетских за очередную хуеверть. В будущем это обещало аукнуться, но пока что я разбиралась с более насущными проблемами, а именно — куда делся Изо. Его я не видела с того самого дня, и однажды, набравшись храбрости, попутно оценив все за и против, пристала к кашеварящему Татчу с расспросами. — С ним всё в порядке, ушёл на разведку, вернётся не скоро, — сказал он, чуть улыбаясь. Молча кивнула из-за странно закопошившегося чувства в груди, нарезая соломкой овощи. Про то, что услышала от Кото и Шитсуи, рассказала, как только в себя пришла. Перенервничала, когда Татч попытался успокоить — отбрыкнулась, из-за чего швы разошлись и пришлось накладывать снова. Пиздюлей от Чилли получили оба, но, выговорившись, мне стало легче. Думала, смотреть начнёт иначе — ждала с каким-то извращённым садизмом момента, когда смогу почувствовать, как у него взгляд похолодеет, чтобы самой не так паршиво было. И… не дождалась. Вот и сейчас Татч, не отводя проницательного взгляда, только громче брякнул поварёшкой по несчастной кастрюле. — Я уже думал, не доживу до момента, когда ты спросить соберёшься. — Отстань. — Не переживай за него. Изо не дурак, головой рисковать без причины не станет. — Я тебя не слышу. — Да неужели? Я, насупившись, собиралась не разговаривать с ним до вечера, но уже через час Татч стал приставать. А терпеть посягательств на своё личное пространство молча я не умела. Марко на борту не было тоже — это я узнала способом, который Татч обозвал «связь между дивизиями» — на Моби была куча народу, они просто физически не успевали передать каждому то, что должны знать все, поэтому утром и вечером в кубрике проводилось что-то вроде новостной сводки. Сначала было стрёмно туда соваться, Татч идти не захотел, потому что зашивался с работой, и под недолгие уговоры меня с собой взял Цивис, объясняя в каком порядке кто говорит, что всегда важно знать и помнить, а что и пропустить мимо ушей можно. Это был первый раз с нашей последней встречи после посиделок на камбузе. Он выглядел мрачнее, говорил тише и смотрел виновато, то и дело отводя взгляд в сторону, пока мы шли. Пересилив себя, дёрнула его за рукав на входе в кубрик и очень глупо что-то пошутила. Так нельзя. Это слишком неправильно, чтобы оставить всё как есть. Цивис удивлённо распахнул глаза, положил мне ладонь на лоб, спросив, не брежу ли я, и, увернувшись от толчка под рёбра, стал прежним. Неловкость в разговоре сошла на нет. Извинений вслух или ещё одного нравоучения я бы не вынесла. Сама виновата. И к тому, в чём именно, уже привыкаю. Курок спустила, в голову попала, жить захотела и чужую ставить из-за этого под вопрос не побоялась. Не такая уж и мямля. Этот мир может меня пинать и пускать на мясо через всё, что у него имеется, но то, что просыпается вместе с отчаянием, наверное, и считается волей к жизни. И у меня её пока что хватало. Но лучше бы научится запасаться заранее, а не когда чужие руки гуляют по… Цивис осторожно тронул меня за плечо: — Ты дрожишь. — Ничего, сейчас пройдёт. Просто задумалась. Обернулась, разглядывая чуть напряжённого пирата. Он хмурился и в контрасте с обычно приветливым лицом выглядело это… как-то не так. Знать разгадку я не хотела, спрашивать — подавно. Поводов загоняться хватало с лихвой, поэтому посидеть пока в неведении и сдружиться в кое-то веки с голосом разума было приоритетной задачей. Как говориться — лучше поздно, чем никогда. А собрание продолжало идти своим чередом. Самым странным и поразительным было то, что порядок говорящих не оговаривался, но соблюдался всегда — и даже когда новости были плохими, никто не поднимал гвалт. Дисциплина на Моби Дике была железной и даже без командиров соблюдалась беспрекословно. И только я как выхухоль сидела подле горы Цивиса, забывая подтягивать нижнюю челюсть к верхней, а он смотрел и смеялся. Но это действительно было чудом, потому что в моём опыте люди, когда дело доходило до эмоций, становились мудаками и никого, кроме себя, слушать не желали. А тут без малого полтысячи человек, и даже голос повышать не надо. Бессчётное по порядку чудо. Цивис вытянул меня оттуда на палубу, не обращая внимания на протест — я честно хотела остаться и дослушать, но он отмахивался и говорил, что больше ничего интересного не будет, а погода стоит что надо. — Тебе, может, и не будет, а я тут без году неделя и совсем недавно вообще понимать что-то начала, разбойник! Но он слушать не стал и пригрозил сдать девочкам, если не перестану препираться. Подействовало безотказно, рано мне было с пошаливающими нервами соваться в разборки сестричек. Мы поболтали о ерунде, о ближайшем летнем острове, Цивис снова попытался объяснить, что за паруса надуваются над головой, но я запуталась в брамселях, грот-брамселях и фоках, поэтому, чуть помучав меня и покачав головой, когда застучала зубами от холода и злости на себя, он вздохнул и отпустил восвояси. — Дорогу помнишь? — Я её и во сне с закрытыми глазами найду после этих перебежек с кухни на кухню. — Загонял командир, да? — ухмыльнулся Цивис, опираясь локтями на фальшборт. — Не то чтобы, просто не умею так быстро… — замялась, подбирая слово, — адаптироваться. — Это как посмотреть, — он запустил руку в волосы, взъерошив их, и посмотрел мне прямо в глаза. — Месяц к концу подходит, Эсме, а ты уже даже меня не шугаешься. Татч знает, что делает. — Да я не… — Не надо, — он прервал меня жестом. — Я всё понимаю, не вчера родился. Просто не чурайся меня больше, ладно? И когда соберёшься с мыслями — приходи поболтать просто так. — Цивис… — снова попыталась оправдаться, шагнув вперёд. Он покачал головой и натянуто улыбнулся. — Иди, Эсме. И будь осторожней, пожалуйста. А ещё перестань так неочевидно тупить. Я же не чуралась его, не так ли? Мы и не виделись толком — Лила бы сказала, если бы что-то случилось. Но в последнее время я была… отстранённой, оттого и реагировала менее эмоционально. Только с Татчем это не срабатывало, потому что… Это был Татч. Душка-подушка-подружка. Он в одиночку компенсировал необходимый круг общения, и от этого пересыщения меня нелогично перестало выворачивать наизнанку. Не дал возможности себя оттолкнуть или испугаться — в упор не замечал того, что должен. Потому и вышло то, что вышло. Но это помогло — к Цивису я пошла сама, без указки со стороны. Татч и вправду знал, что делать. А я вцепилась в него и ни на шаг не отходила, хотя изначально хотела только чтобы в покое оставил. И в замен ничего не попросил, не попытался даже, а объяснять, что я сама себе противоречу, когда к нему прихожу, не стал. Чтобы не обидеть и дать время, которое было панацеей от всего. Альтруист, блин. Знал бы, кого на груди отогрел. С свойственным упрямством позже стала обивать порог Чилли, напрашивалась обратно — доказывала, что руки чешутся и не болят. Она не верила, но и гнать не стала, хотя шикала валить, пока мне за хорошенького комдива голову не открутили особенно радушные девочки. А я ничего, рожа кирпичом, эмоции на уровне булыжника — зато наконец-то на месте себя почувствовала. И ни о какой чертовщине не думала, пока надо было мозгами шевелить. В общем, обратно меня взяли. Заочно. Чилли сказала пока не отсвечивать, нужно переждать волну. И всё из-за этого охломона в фартуке. Как так вообще вышло?.. Дошла до дверей камбуза и притормозила, разглядывая её. Нельзя к нему привыкать. Нельзя. Если не себя ради, то хотя бы этого мира. Совсем рядом послышались шаги — Татч вышел из дверей и совсем не удивился, обнаружив меня там. — А я как раз тебя жду. Как всегда. И, не давая ни минуты на элементарное «Что в этот раз», пружинящей походкой пошёл вперёд. Сидеть на месте в одном положении он тоже не очень-то умел. Ничего кроме белого пятна я не видела и ногами шевелила на удачу — за то и поплатилась, плечом вписавшись в дверной косяк. Татч заворчал и подхватил под руку, а я постаралась больше не притворяться трупом. — Тяжёлый день? — спросил он, толкнув дверь ногой и проходя в дымную и полу-пустую кают-компанию. Свет неприятно мазанул по глазам, и пиджак я скрутила почти что со злостью — присвист из угла с подбадривающими пожеланиями ждать себя не заставил. — Не больше, чем обычно, — устало выдохнула ему в плечо, — тут вообще когда-нибудь пусто бывает? — Нет, но скоро привыкнешь, — пообещал он. — Завтра зато будут рассказывать, как опять бессовестный комдив соблазнил юную девушку. — Не такую и юную, и не то чтобы соблазнил. — Неужели не нравлюсь? — искренне удивился Татч. — Так я тебе и сказала, бородатая морда, — фыркнула, стараясь сдержать улыбку. Татч рассмеялся. — Так зачем мы и куда? — Уведу тебя в свой закуток потискать, а то при свидетелях всё никак не получается. Я напряглась и попыталась разглядеть лицо Татча, но он только хитро подмигнул. — Ну, что стоишь? Разворачивайся, беги, я же прямым текстом говорю, что один на один с собой оставлю. Или уже не страшно? — Начинаю привыкать, — передразнила, прислушиваясь к себе. И вправду — не страшно. С ним рука об руку — совсем, ни капельки. Настолько освоилась? Или перестала замечать то, что раньше отталкивало и рядом быть мешало? Или… Я же совсем без него никак. Тогда никак, сейчас тоже — зубами вцепилась, Тича и Эйса в толпе высматриваю и боюсь на шаг отойти, хоть и запрещаю себе так думать. Решила, что не полезу, что привыкать не буду, ага. А сама всё, что за душой имела, ему в руки впихнула и даже не задумалась. Героиня, блядь, истории. Сама с собой рассорилась и головой, и мыслями. Татч остановился перед дверью, в карманах нашарив ключ — закуток, по виду, если и командирский, то на случай войны. — Проходи. На удачу шагнула в темноту. На удачу что-то тут же зацепила ногой и поехала по полу, хватаясь за воздух с громким «Блядь». Татч шевельнулся за спиной, схватил за руку и, матерясь, на ощупь отыскал кровать. — Совсем тебя земля не держит, — пожаловался, расталкивая бумажные кучи, по которым плакала моя отшибленная задница. — Я тут подумал давече, что угла-то своего у тебя нет, а в сестринской спать… не очень удобно. Особенно, когда я там враг номер один. Не будем показывать пальцами из-за кого. — В общем, добро пожаловать домой. Замок ставили сегодня, ключа ни у кого, кроме тебя, нет, но если будет надо — скажи, сделают, — он осмотрелся ещё раз, обводя взглядом перетянутые нитями книги вместе со старым барахлом неземной сущности, и неуверенно улыбнулся. Если бы могла — уже бы головой об стену билась. Потому что это пиздец. «У тебя своего угла нет», — поэтому держи-ка целую каюту и новенький замок, которого ни на одной двери, кроме кладовки кухонной, нет. И снова — как всегда — как всё время. Знает и понимает без слов. И его, такого, ради… чего? И вправду, чего? Мира во всём мире? Луффи, которому сейчас может быть как десять, так и все шестнадцать, раз Эйса я до сих пор не видела?.. Если повезёт — и не увижу. Если повезёт — и не дождусь. — Татч. Кок взглянул на меня испод упавшей чёлки. — Чего тебе? — А ты почему пиратом стал? — Вот это вопрос, — он, удивившись, отвернулся и задумчиво почесал бороду, попробовав расшевелить петли иллюминатора, у которого стоял. Посмотрел на окно, покрутил что-то, а потом плюнул на это дело и приземлился рядом, заматываясь со мной в одеяло и к себе утягивая, даже когда я возмущаться стала. Тёплый. Тёплый и не чужой ни разу. Ну и что ты со мной сделал… — Мелкий тогда ещё был, сопля совсем, а пошёл в пираты с дебилом каким-то. Плавали-гуляли-грабили, а потом… приплыли. Половина команды за борт сиганула, вторая полегла, а я ничего — и подрался, и на ногах устоял, когда Отец посмотрел, что за недобиток по палубе шатается. И всё. — В смысле — всё? — В смысле — дом, семья, накама — всё здесь, на Моби, рядом с ним нашёл. Выпендривался сначала, конечно, но не проникнуться не смог. — Ясно. — Куда уж там, — ответил он и выдохнул ласково в макушку. — У меня на лице написано, чей я. А ты не видишь. Укор в голосе был шуточный, но скрыть напряжения я не смогла. Да вижу я, вижу, просто… — Зрение не очень. — Что же с тобой Изо сделал, раз кусаешься до сих пор? Изо… Он мне жизнь спас, а я коснуться себя не позволила — из-за ненависти и страха. Вот только он до этого и секунды не сомневался, чтобы решить, чья жизнь дороже. Кото бы многое мог рассказать, если бы Изо не рубил с плеча. Если бы он не решил так легко, что бесполезная я дороже, чем очень полезный и осведомлённый пират. Точнее та, кем я была в его жизни до кульбитов с сознаниями и личностями. Признавать этого не хотелось. Вот только внутренняя я движение рука-лицо с того самого дня исполняла на отлично. — Уже и обратно лень… Придётся тебя потеснить, Эсме, пока дождь не кончиться. — И как я переживу, — зевнула ему в пиджак. Оставайся, твоими же руками теперь жильё имею, пусть и временное. И на счёт ключа я уже придумала — нужен, потому что мне спокойней будет, если и ты, если что, открыть эту дверь сможешь. Но ты и только ты, никто другой. Никогда. — Татчи. — М? — отозвался он чуть сонно. — Тебе нельзя умирать. Совсем нельзя. — Да что ты заладила… Разве я должен? — устало спросил кок. Не смотри. Не смотри, пожалуйста, потому что я трусиха, но… — Эсме? Но. — Нет. Но просто не умирай, ладно? — Боишься ты чего-то, найдёнышь, и тревогу эту почти потрогать можно, — пробормотал он, меня в своих объятиях успокаивая и от темноты внутри оберегая. Она хоть и страшная, но его тепла на пробу не выдерживает. — Мы ведь не звери какие-то, помочь хотим, раз ты себя настоящую не помнишь. Я голову вверх задрала и нашла карие глаза. Почти услышала. Догадалась и поняла, за что и он со мной возиться взялся. Он знает. Знает и молчит, не лезет с допросами и болезненными воспоминаниями. Господи. Боже. Блядь. Татч дёрнулся и замолчал. — Проболтался, — скривил в усмешке губы и уставился в потолок, но руку не убрал. Да я бы и не дала, я теперь его не отпущу, даже если потребует, не смогу. — Расскажи мне, — с такой просьбой в глаза смотрела, что аж сама уговорилась. — Я точно знаю, что не первый раз здесь оказалась, но ничего не помню, и Изо из-за этого мне покоя не даёт. У меня нет сестры, Татчи, я не понимаю, что происходит, зачем меня постоянно допрашивать, третировать, зачем... Голос предательски дрогнул и я умолкла, отвернувшись в сторону. Что угодно сделаю, только бы понять. Только бы разобраться и способ всё исправить найти. — Не могу, — улыбнулся он и вздохнул. Я губы сжала до бескровия и покачала головой. Так не пойдёт. Не жалей меня и не думай — стой на своём, плети верёвки и повода надеяться не давай. И перестань держать так ласково, собой от чего-то укрывая. Я же, дура, рискну. Ведь не в правде дело — в доверии. А я… собираю синяки и царапины, кричать хочу чаще, чем моргать, но судьбе отдать всё в руки сил так и не набралась. Верю. Хочу верить. Безрассудно и до конца, потому что зла настоящего повидала немало, а в тебе одном не нашла. Только не молчи, командир, не молчи. Во мне смелости и глупости сейчас как раз настолько, чтобы тебя спасти. — Ты веришь, что, изменив что-то в прошлом, всего один момент, можно исказить будущее до неузнаваемости? — Ты про бабочек и оторванные крылья? Кивнула. Коснулась лица ладонью, сухие глаза раздражая. Уже и слёз нет, всё, что было, выплакала — за себя, за тебя и за это треклятое и неизбежное, которое в затылок дышит и по ночам приходит. Прошлое, настоящее — всё одно, мне одинаково от воспоминаний и предчувствий плохо, и лица в кошмарах изменились, потому что чаще, чем свою смерть, я твою вижу. И боюсь, Татчи. Потому что умираешь ты там не один. Потому что мне воли хватает только закричать и раствориться от удара, пока Тич у тебя из спины достаёт нож. — И много у тебя таких бабочек? — спросил Татч в макушку, веселясь и осторожно, на пробу гладя по спине. — Достаточно… — Хорошо, — он кивнул и повернулся, бородой щекотнув по виску и уставившись на меня снисходительно. — А что плохого в переменах? В тех, что будут — почти всё, потому что тебя там не предвидеться. — Непредсказуемость. Страшно не от того, что измениться история, а от возможности сделать в разы хуже. И… любимых не спасти. — Да, задачка, — он перевернулся на спину обратно и заложил руки за голову. Придвинуться я не посмела, слишком громко собственное сердце кричало, как важно мне ответ именно от него услышать. А Татч думал. В лунном свете плыла мелкая пыль, а запах старой бумаги вился даже от стен. Каюта была игрушечной, два человека даже без учёта куч на полу смогли бы тут разойтись, пару раз толкнувшись локтями. И ведь я даже думать не смела, не то что просить, а он… — Нельзя сделать хуже, спасая кого-то, — сказал Татч наконец. — Будущее, в котором ради всеобщего блага приходиться жертвовать любимыми, не стоит и белли. Судьбу вершим мы, собственными руками, Эсме, и в твоих бабочек не больше, чем в моих. Другое дело, — он посмотрел с грустью, заправляя выбившиеся волосы мне за ухо, — стоит ли неизвестность риска и того, на что придётся ради этого пойти. И это ты мне говоришь. Ты. Ради которого и сжимаю сейчас тонкие крылья. — Не знаю, — прошептала в плечо, чувствуя, как буря в голове крепчает. — Но спасибо. — Пожалуйста, наверное, — он пожал плечами, а я натянула одеяло до ушей и зажмурилась, вдыхая запах соли и сигаретного дыма с рук. К чёрту всех насекомых. К чёрту. Слишком взаправду Татчи живой и тёплый, чтобы вот так рядом сидеть и ни о чём не жалеть. — Они там, наверное, всё, что было, сожрали, — фыркнул раздражённо командир, завозившись на постели. — А ведь до ближайшего острова ещё неделя с попутным ветром… Нехорошо. И опять он о своих кастрюлях. Как будто и нет ничего важнее вокруг. Может, ему и жить осталось всего ничего, может, Тич уже так близко к своему фрукту, что и не поможет моя неожиданная храбрость. Но, как говориться, живём один раз. А я только сейчас это поняла и почувствовала по-настоящему. И кстати, если ничего не получиться, то надо брать от момента всё, правильно?.. Подумав, подтянулась выше и, взглянув на непонимающего Татча, осторожно поцеловала в щеку. Комдив замер, посмотрел испытывающе. В ответ просто неловко улыбнулась, опять прижимаясь у теплу. Ну, а что ты хотел. Я тоже не каменная знаешь ли. — Так, — он хитро сощурился, и перетянул меня на колени, разворачивая к себе. — Вообще-то инициативный тут я, не отбирай добытые трудом и потом лавры — я двадцать лет их у Марко отбирал! И чего лезешь, случилось что? — Ты со мной случился и всё никак не пройдёшь, — отвернулась. Татч, судя по звуку, задрал голову к потолку и сказал: — Как будто я болезнь какая-то. — Чума, если ещё не в курсе, — пробубнила, прислушиваясь к затихшей воде. Море за окном после бури мирно нашёптывало о сне и покое сгущающейся ночи. — Дуй восвояси, Татчи, дождя не слышно, а я спать хочу. — Такой момент испортила… — с досадой сказал он, притягивая к груди крепко и заглядывая в глаза, — Поматросим и бросим душку Татча с разбитым сердцем? — Вот только от тебя это выслушивать мне не хватало, — отчеканила, выбираясь из объятий и усаживаясь на подушку. Татч встал, замотав меня в одеяло как кокон, и повалил, ероша в отместку короткие волосы. — Да что я тебе сделала! — Будешь знать как из койки гнать, мелочь. Дожил на свою голову, молодая и красивая, а пинком под зад вышвырнула — и это после всего, что между нами было! — Иди уже отсюда, романтик недоделанный! — я выкрутилась из ткани, вскочив босыми ногами на пол, и швырнула подушкой Татчу в голову. Он поймал её и кинул в ответ — я не удержалась и плюхнулась обратно задницей. — Цела? — прозвучало с беспокойством уже из дверей. — Сгинь, нечистая сила! — крикнула. — Спокойной ночи, — ответил Татч из коридора и закрыл дверь. Дальше дни превратились в рутину. Высадки ждали в тишине, ничего интересного больше не случалось — я ходила вечерами с Цивисом послушать пиратов в кубрике, а днём помогала в медблоке. Потихоньку отвыкала от Татча и всё чаще зависала с девочками — без командира рядом отношения у нас складывались куда как лучше, но вот то, что меня вместе с ними Чилли решила на землю пустить, он не одобрил от слова совсем. Когда я в не особо мыльные дни смывалась поболтать или подсобить по мелочи, где-то через пол часа мы начинали переругиваться на потеху имеющимся двум кокам. — Комдив, ну не привяжите же вы её к кораблю. — А есть чем?.. — Вот ты точил ножи — и точи дальше, — сощурилась, отвлекаясь на переполненный энтузиазмом голос командира. — И вообще, хватит ему идеи подкидывать, предатели! — Да и кто с Чилли договорится… — встрял Батиста — детина с Татча ростом и красивым, смуглым лицом, — пока Марко нет, в медблоке мужской ноге лучше не оказываться — или оторвут, или ногти накрасят. — Я что-то не понял, вы на чьей стороне? — вопрошал Татч, отгоняя его от своего места. Фуго отвернулся от нарезки, обвёл нас троих взглядом и пожал плечами. Татч цокнул и посмотрел на Батисту, который к этому моменту спихнул на меня чистку картошки. — На стороне справедливости, — подумав, расплылся в улыбке он и забросил в кипящий чан овощей. Татч аж замер от неожиданности и следом треснул ему по заднице полотенцем. Батиста сморщился и вильнул в сторону, избегая второго удара, а Фуго заблаговременно смылся в кладовку. Атмосфера очень резко стала отливать вполне ощутимыми пиздюлями. — Батиста, дружочек, подойди-ка поближе, дай я тебе кое-что на ушко расскажу. — При всём уважении, командир, но идите нахуй! — весело-весело гаркнул пират, увернувшись от очередного шлепка и тут же оказываясь у меня за спиной. Блядь! — А я-то уже как в это влипла?! Татч, разгневанный и вымотавшийся короткой пробежкой вокруг стола, плюхнулся на стул, ткнув в доску для нарезки нож. — Поборники справедливости, мать вашу, бунт мне тут устроили, да ещё как складно поют… И всё равно я против — медички сами справятся, а острых ощущений тебе теперь на год вперёд хватит, — бурчал он под нос, начав стругать соломкой мясо. Я моргать не успевала — нож мелькал, отбрасывая блик от ламп. — На земле от меня пользы будет больше, тем более Чилли настаивала, чтобы я пошла — хочет, чтобы собственной одеждой наконец обзавелась, а то последние портки с неё снимаю. — Очень рад за твой гардероб, но с такой стрессоустойчивостью на чужой территории делать нечего. Вот будет наш остров — иди куда глаза глядят, там тебя ни одна собака тронуть не посмеет, а тут выйдет кто-нибудь не в самом трезвом виде, и доведёт тебя до… — Не доведёт. — Доведёт, — повторил он упрямо, глянув в мою сторону. — Сам же наставлял, чтобы я посмелее была — ну так чего теперь отговариваешь? — Я же не знал, что ты с медиками на этот остров сунешься, Эсме! Батиста и Фуго молча делали свою работу и даже дышали чуть тише. А я злилась впервые и достаточно серьёзно. — Я бы поняла, если бы там предвиделось что-то батальное, но остров-то ничейный — даже Цивис говорил, что там делать нечего. И почему ты вообще возникаешь — сам на высадку со своими бухать идёшь! — Так, стрелки не переводи — я, может, и стучу тут кастрюлями, но остаюсь командиром дивизии, мои ребята там не с сосками бегать будут. А вот ты за себя постоять не можешь. — Для того чтобы купить пару маек и штаны с лекарствами не надо быть самураем, чёрт возьми! — Хорошо, что ты вспомнила, — я сдула чёлку, раздражённо рассматривая Татча — он оставил свои дела и подошёл вплотную, развернув к себе за плечи. Дёрнула, скидывая руку и пытаясь отойти — не пустил. Ну всё, сейчас точно что-то будет. — Изо тоже добро не даст, раз на то пошло. — Блядь! Иди ты в жопу, Татч! — Ты и сама, конечно, можешь ему позвонить, но я бы предложил составить компанию. — Да с какого чёрта мне это делать?! — Потому что я сказал. И-и… всё. Я сдулась. Давно надо было ему отчитаться, Татч не в первый раз напоминает. Но сейчас это было нечестно! Самый грязный приём — ткнуть меня носом в очень очевидный протест, против которого идти совершенно не хочется. Не потому что спорить стрёмно. Просто… — Сейчас можешь? — Можешь, — кивнул Татч, подхватив полотенце с плеча и вытирая руки, — Батиста, я на минутку. Следите за плитой. — Есть, командир! — Ну, идём? Ден-ден Муши были все маленькие, меньше, чем я запомнила с прошлого раза — но глазами зыркали взаправдашними и огромными. Стеклянными. Татч рассмеялся, когда я потянулась к одной из них и отпрянула, рявкнув, из-за того что она проснулась и посмотрела на меня сонно. — Давай я. — Мог бы и сразу, — брякнула под нос, уступая ему место. Татч снял улитку с полки, отнёс к столу, быстро набрал номер и взял трубку, откинувшись на спинку и покачиваясь. Ден-ден Муши держали в маленькой и влажной комнате, тут же обустроив ограждённую лужайку со свежей травой и витиеватыми дорожками. — Так мороки меньше и едой запасаться на них не надо, — заметив мой интерес, ответил кок. Я молча кивнула, хотела спросить, а кто за ними ухаживает, но на том конце провода наконец-то ответили. — Пицца «У Марио». — В меню не пицца, а рагу. Позови Изо. — Простите, командир, но без пароля нельзя, — улитка стала выглядеть подавленной. Татч нервно стукнул пальцами по столу. — Я не буду говорить эту чушь. — Но у меня приказ… — Вот и позови своего приказчика. Давай, Джимбо, я быстро. — Ладно, сейчас, — улитка замерла, снова смотря на нас без человеческого внимания, а я прокручивала в голове то, что давно собиралась сказать. И никак не могла перестать волноваться. — Ты понимаешь, что пароли и всю прочую хрень придумывают чтобы не спалиться, а не для проверки твоей памяти на интонации и лица? — Изо, друг мой, я очень ответственно отношусь к этой «хрени», но твой пароль — прямое оскорбление чувств любого кока! — Переживёшь как-нибудь, — Татч фыркнул и замолчал, посмотрев на меня. Улитка тут же насторожилась. — Что-то случилось? — Нет-нет, просто тут кое-кто должен собраться с мыслями и поговорить с тобой. — Тогда, может, пусть хоть голос подаст? Или мне угадать надо? — Дай человеку время подумать, ты даже волосы за такое время собрать не успеешь, а тут дело серьёзное. О-ох и зря он это сказал. Улитка сразу стала выглядеть… более внушительно. И недовольно. — Если ты думаешь, что звонить мне второй раз за день просто языком почесать — умно, то ты идиот, Татч. И так подставляемся, а тебе всё хиханьки да хаханьки. — Да кто тут… — Никто. Отключаюсь. Татч только собрался его остановить, но Изо уже положил трубку. Теперь мы оба смотрели на неё в весьма смешанных чувствах. Вот теперь точно проблемы начнутся. Но ещё… — Что значит — «второй раз за день»? — А? — рассеянно отозвался Татч, почесав затылок. Кажется, он тоже не был готов к такому повороту. — А-а. Обмен информацией. Он же приглядеть за тобой просил, вот я и подумал, что так будет проще. Проще… Что? — Ты каждый день с ним говорил? Татч мягко улыбнулся, встал и придвинул к столу стул. — Прости, что не сказал. — Так ты только из-за этого со мной возился? — Э-эй, ну ты чего, — Татч подошёл и осторожно заглянул в лицо — я отвернулась. Не лезь. Вот даже не вздумай свою чёртову магию применять! — Эсме, ты ведь не думала, что тебя оставят без присмотра? — А никого поспокойней не нашлось? — Не нашлось потому что не искалось, — Татч фыркнул и притянул меня ближе. Вздохнув, осторожно обнял, бормоча куда-то в макушку. — Я сам предложил. — Хоть бы постыдился, — зажмурилась, чувствуя, как поднявшаяся волна обиды сходит на нет. А чего я, собственно, ожидала? Сама же предполагала, что он не с проста со мной нянчился и выхаживал. Уж точно не для себя с моей-то моськой неупокойницы… Вот только то, что так быстро привыкну, не знала. И даже сейчас верить не хотела, но… Отпустила руки, сама теснее прижалась. И запах такой привычный, знакомый, морская соль и что-то не поддающееся маркировке, его собственная нота. Правда ведь, хотела бы уйти — ушла. И себя приручать не позволила бы. Но вот он и вот я, и вместо тысячи слов — один всего лишь взгляд. Не умею я с тобой ссориться, Татчи. И не скучать по ласке этой — тоже. — Но на остров я всё равно пойду. Хоть дверь завари — через окно выйду. — Тебе с такими настроениями только в революционеры… — вздохнул он, отпуская и расправляя складки на белом пиджаке. Я постаралась улыбнуться. — Так как контраргумент очень деликатно послал меня нахрен, а управа на Чилли где-то с ним рядышком летает, то делай как знаешь. Но по-человечески прошу, не лезь на рожон. — Я честно-честно буду паинькой и ни во что не влипну. Татч посмотрел на меня рассеянно. — Вот именно с этой фразы обычно Харута и начинает всякую хуеверть творить. Но не будем о грустном… ах, да — напомни, чтобы стрелять после возвращения научил. Тебе уж точно лишним не будет. — Вот спасибо, — отозвалась хмуро. Да почему все вокруг думают, что я сплю и вижу как бы в какую-нибудь заварушку вляпаться… — Не паясничай. Я вообще-то беспокоюсь. — Да ну тебя, — буркнула под нос, смотря, как Татч относит улитку на место. Беспокоиться он, ага. Весь мозг мне выел с этим островом, чуть с Изо говорить не заставил, зная, что я поперёк слова вставить не смогу, а теперь опять заботой укутывает, о будущем говорит… Болван. Но отчего же так сердце колотиться быстро…