По ту сторону

Халуга, в которую мы пришли, располагалась так далеко от жилых домов, что в какой-то момент я даже засомневалась, а успеем ли мы до рассвета. Время и влага изгрызли стены, по углам, где когда-то можно было заподозрить станки и столешницы, расползалась мерзкая зелёно-серая плесень, прелый запах гниющей древесины и бетона плотно въелся даже в грязь, а с перекинутых под потолком балок кое-где капала вода. Было сыро. И холодно. И душно. Очень сильно хотелось развернуться и уйти. Феникс никак не выразил своих эмоций, увидев нас — сонный взгляд и лень в каждом жесте создавали впечатление, что ему глубоко плевать. Почти. Это, наверное, было главной отличительной чертой первого комдива. У Марко были синюшные до безобразия глаза. Не море, не небо, не тёмная ночь — он взглядом перебирал все лоскуты на коже, что-то замечая. И ничего никогда не говорил. Запоминал. Феникс — символ вечности. У Марко на одного её было слишком много в памяти и удручающе больше в будущем. Очень одиноком, на мой взгляд, будущем. До которого прямо сейчас и дела никому нет, но я-то особенная, пяти минут без загонов не проживу. Особенно когда Марко смотрит и видит. Ты не понимаешь, что, мускулы на флегматичном будто от рождения лице не двигаются, но грань, когда тебя пометили и оценили, чувствуешь, словно порез ножа. И совершенно растерянно ждёшь, что будет дальше. А Марко едва ли не зевает. Мне было страшно думать, как, за кого, ради чего держался он после Маринфорда. Жизнь Феникса с самого начала была проклятьем морского дьявола. — Ну и вкус у тебя, друг мой, — обвёл рукой помещение Татч, засмотревшись на дыру в потолке с замершей в руках сигаретой. Где-то рядом с ней возмущённо чирикали птенцы в свитом из чего попало гнезде. Кок скосил взгляд на старпома, щёлкая спичками, и оранжевый свет лизнул щетину на смеющемся лице. Я вздохнула. Он не просто нарывается. Он намеренно пытается Марко раздраконить смеха ради. Если получится, то я зареву. И очень громко начну орать. — Рад, что нравится, — фыркнул Феникс, приглядываясь и щурясь. Птенчики смолкли, и стало совсем неуютно. — Один мой знакомый такой интерьер не без твоей помощи на капитанской палубе обеспечил. — Кто старое помянет, тому глаз на жопу, — отозвался Татч, закинув Марко руку на плечо и беспардонно тормоша жёсткий чуб на макушке. Феникс даже не моргнул, но его зрачки опасно уменьшились в две крохотных точки. А потом посмотрел на меня, скидывая руки Татча. Всего на мгновение. Но в животе стало мерзко-тягостно-липко. Видела я в жизни мертвецов. Но даже остекленевший взгляд в пустоту был менее… Менее. Даже знать не хочу, что надо пережить, чтобы потом вот так кого-то к земле пригибать без слов. — Она тут зачем? — Как зачем? Феникс, смерив глазами Татчи, свободно распинывающего доски под ногами, сощурился. Из горла вырвался нервный и хриплый смешок. Пираты, насильники, убийцы, а меня, слабую и немощную, не трогают, потому что не чужая и не своя. На попечении у одного командира, в опеке у другого. Ни дать ни взять — лучшая компания на вечер. Вот только времяпрепровождение мы с Марко видим по-разному. — В нагрузку интеллекту. Что мне, всю ночь одному куковать? — Мог бы для разнообразия, — ответил Марко холодно, а я поёжилась, дыханием пытаясь согреть озябшие руки. Длинной выдастся ночь. Но то ли ещё будет. Кок пожал плечами и взялся таскать наломанные деревяшки, видимо, имея какой-то план, а Феникс быстро переключил внимание с него на меня. Оглядел от пяток до снятой с кока куртки, что-то про себя решая, думая, а я только и могла, что молчать. Как ответить на вопрос и догадки, если он их не озвучил, а только про себя решил, что да как? Изо хотя бы изредка что-то говорит, пусть и упрекая. У Марко для этого слишком много такта. Однозначно: высококультурный пират — зло. Татч, в конце концов, только развёл более внушительный бардак, разломал какой-то стул, отбив руку и корчась, и подошёл к нам, заглядывая в глаза Марко. Напряжение, соприкоснувшееся с влажным воздухом и запахом гниющего дерева, зазвенело натянутыми струнами. Кок неторопясь натянул мне воротник на шею и чуть дёрнул за себя. Посмотрел на Марко, выгнул бровь. — Возражения? У меня сердце упало куда-то в пятки и остановилось. А. Даже так. Уж лучше бы он мной прикрывался, а не выделывался. Почему, ну почему, как только мужики начинают мериться самодурством, я так кстати оказываюсь рядышком?! Блядь, да даже больше — почему я оказываюсь рядом с Татчем?! Он, заметив, что я дрожу — то ли от холода, то ли от привычно танцующих коленок, — рассыпался в улыбке и выкинул окурок в темноту. Ах ты вражина бессовестная! Тебе ж вообще побоку, что меня вот-вот удар хватит! Марко сунул руки в карманы и безразлично сказал: — Делай что хочешь. — С самого начала так и собирался. — Не сомневаюсь, — отозвался Марко, разворачиваясь на пятках в сторону покосившейся железной двери. Татч, не дожидаясь, отволок меня в сторону и зашептал на ухо. Выглядел он напряжённо. — Не бери в голову. Мы просто все немного устали, — улыбнулся кок, стряхивая с моих плеч уже успевшую налипнуть пыль, и подталкивая к тёмной части стены, которую до этого даже не разглядела. Я замерла, растеряв весь запал и возмущение, пока свинцом наливалось тело. Поняв, что перед носом замок, вцепилась в его кисть: — Он выглядел недовольным. — Он всегда так выглядит, Эсме, — легкомысленно отозвался кок, не теряя настроя. — Главное понимать, когда это допустимая степень недовольства, а когда надо сматывать удочки. — Сейчас была допустимая? — Сейчас это совсем не важно. Я, не зная куда деть глаза, кивнула. Ладно. Его проблемы, так его проблемы. Мне бы очень не хотелось быть их причиной. Но по всему выходит, что только в следующей — не дай море, — жизни. А вообще надо бы сначала разобраться с этой. Мне бы в отпуск. Или санаторий. Или дурдом, если по фактам и адекватной оценке своей менталки. Нда. Кто бы сомневался, Эсме. Но пошёл бы этот внутренний голос в… куда-нибудь. И без того тошно. Буквально. Сейчас возьму себя в руки и красивенько испачкаю боты командира от дурной головы и ещё более дурных намерений. И выпитого. Цедила виски-колу-ром я не для душевных истязаний со смертником, а чтобы на утро имени своего не помнить. И остальных имён тоже. Особенно все с Т и И и всякими Ди где ни попадя, прости хоспаде. Но куда уж там. В этом баре наливают только обречённым неудачницам. — То, что я тебя к нему отпускаю одну — наш общий секрет, потому что Изо против, Марко против, да я и сам не сказать, что в восторге. Глупостей не делай, обещаний не давай и помни — я тут, рядом, и помогу всем, чем смогу. Договорились? — А по шее за меня от Изо ты можешь получить? Уголок губ Татча дёрнулся. Добродушное выражение лица, прилипшее намертво, сменилось на хищное и хитрое. — Я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы этого не делать. — Вот облом… — вздохнула, чувствуя, как в груди теплеет. Татч замешкался, убрал ладони, натягивая свою великоватую куртку мне на плечи, и сказал с запинкой: — Не робей, справишься. Он и вполовину не так плох, как я или Изо. Тем более после Марко кто угодно становится шёлковым. Он таких уникумов перевоспитывал!.. Даже меня. — Если ты нарываешься на комплимент, то мимо, Татчи, — рассмеялась под его внимательным взглядом и выпрямилась. Он одобрительно кивнул. — Спасибо тебе. Потянула ручку, шагнула за порог и остановилась, слушая. Татч проскрипел ботинками по деревяшкам и сел где-то недалеко у входа — там я видела разложенный спальник и громоздящуюся горку досок, которую он натаскал. О возможности спать отдельно даже заикаться странно, но как-то это мне… не по душе. Но не об этом сейчас стоит болеть дурной голове. Не о нём. По коридору дошла до одинокой хлипкой дверцы, за которой ждал Тран. Кислый запах плесени засвербил в носу. Я сморщилась, растеряв и браваду, и последнюю хранившуюся мысль. Это была какая-то каморка, потому что места было мало и окон не наблюдалось. Как, впрочем, и чего-то кроме растянутого на полу настила из соломы с брезентом. Когда Тран пошевелился, выглядывая из тени, цепь, сковавшая его запястья и лодыжки, звонко застучала о пол. Звук резанул по слуху, я вжала голову в плечи и замерла. Казалось, будто стучал бисер. Красные бусы Дадан, красные бусы Эйса… И тогда, и сейчас звук отмерял секунды до осознания неизбежности. И от этого было жутко, потому что так неправильно по-настоящему. Потому что разорвать бусы не сложнее, чем нажать на курок или выбить из-под ног опору… Нда. Мне ли не знать. Кувыркнулась из одной реальности в другую, отделалась раной на руке и чуть потёкшей крышей. Имея в «дано» пиратов, дьявольские фрукты, войну и злосчастно-несчастных Ди, можно сказать, что условия курортные. Утрирую, конечно, но… какой тут выбор, право слово? — Какие люди, — ухмыльнулся он, когда я собралась и шагнула на свет, — а где Феникс? — Сменил вахту, — присела, уклоняясь от придирчивого и чуть настороженного взгляда. Не ожидал. Я, собственно, тоже. Даже в тайне не рассчитывала, потому что в последнюю встречу он говорил странные вещи. И эти странные вещи заставляют меня сомневаться в каждой мелочи и самой себе. Он знал меня раньше, но чуть другую. Упомянул сестру, которую погубил командир, сказав, что Изо — предатель похуже него самого. Отказался признаваться, что убил всех своих накама, но не сказал, что не собирался этого делать совсем. После всех ночей и раздумий я точно знаю одно — он выбирал слова, говоря это. Но чего ради? — Завтра возвращается шестнадцатый комдив, и песенка моя будет спета. Может быть ты принесла хорошие новости? — Нет. — Жаль, — без намёка на шутку сказал он, улыбаясь. Тран знал, что это конец. Опровергать его догадки, сеять ложные надежды я не собиралась. И не хотела. Неисправная система оценки ценностей наконец-то заработала и сказала, что ей чхать на всех, кроме себя любимой. Надо сказать, не беспочвенно. — Тогда будем срывать маски с не добропорядочных командиров дивизий? — И их накама. — Поторгуемся за возможность так называться? — с издевательским спокойствием сказал он, слегка склонив голову к плечу и потёрся запущенной щетиной, как кошка. Я поджала губы. Мы не накама. Я тут вообще только по случайному стечению обстоятельств и командирской выручке. Но главного это не отменяет. Мне нужно знать то, что знает он — без посредничества Марко или Изо. Из уст в уста, чтобы сделать свои собственные выводы, а не стать в очередной раз жертвой манипуляций. И поэтому очень-очень надо, чтобы он не артачился. Но быть белой и пушистой, мягко говоря, не мой стиль. — У меня небольшие аппетиты и за душой ничего, кроме нервных тиков. Не та кандидатура. — Могло быть и хуже, — хохотнул он, поведя плечами. — Как видишь, меня взяли, хотя кое-кто был сильно не рад. — Так тебя Изо с самого начала хотел линчевать и жечь в печи? Тран высоко вытянул шею, хохоча через силу — его кадык бегал вверх-вниз, а сухая кожа натягивалась. Сколько злобы в голосе, взгляде. Она грызёт его всего изнутри. Голод и эта отлучка вытянули из Трана последние силы, взамен смирению пришла ненависть. Это уже не бывший накама. Это… загнанный дикий зверь. И хочется ему крови тех, кто не спас и не помог. — Нет, но я ему никогда не нравился, — отсмеявшись, сказал он чуть охрипшим голосом. Взгляд Трана блуждал по моему лицу, придирчиво рассматривал куртку Татча, и я сильнее стягивала её края на груди, пытаясь защититься от блестящего чем-то взгляда. Нет, не враг. Другом тоже не назовёшь. Он игрок. И по-прежнему пытается что-то поставить на кон, хотя разыграл все хорошие карты вечность назад. Такие не умеют отступать. Даже перед лицом неминуемой смерти. И во мне он видит жертву… Но это не совсем так. — А моя сестра нравилась? — сказала чётко, не повышая голоса. — Вы ведь были хорошо знакомы, не так ли? Пират замер, как от удара. Я смолкла, давая ему время подумать. Ну, понеслась. Ставки сделаны, ставок больше нет. Ход переходит к противнику. — Вы были близки? — Что-то около, — ответила, не сводя цепкого взгляда с чуть подавшегося вперёд Трана. Сведённые брови, хмурые глаза. Значит, правильно. Значит, он её искал во мне, задавая все те глупые и жестокие вопросы. И зачем-то дразнил Изо. Не преступление, конечно, но у Трана зуб на комдива. И вырвать его не менее болезненно, чем сохранить. — Нравилась. — И чем всё кончилось? Тран посмотрел лукаво: — Тем, что я по глупости — или закономерности — разговорившись с тобой, засомневался, не выпил ли я лишнего, и пока попытался понять, почему ты кажешься такой знакомой, пришёл прямо в западню. Тогда-то шестерёнки наконец-то заскрипели. У Иаиль было много секретов — родная сестра вполне вписывалась в один из них. Но кто же знал, что ты будешь не на её стороне. В груди нехорошо спёрло дыхание. Иаиль. Звучит словно музыка. Как тягучая мелодия или свежее дыхание ветра, которого не хватает здесь и сейчас. Иаиль. В этом имени есть что-то очень… знакомое, тянущееся к воспоминаниям об Изо с алчностью и жаждой. Закружилась голова. Я плотнее сжала губы, чувствуя, как кровь отлила от лица, и медленно выдохнула, давая себе время осознать и принять. Неприятно. Почти больно. Самое паршивое — чёрт знает почему. Но чувство, что это непонимание аукнется с троицу, росло. Что же она сделала… что же мы сделали? — Но это не вся история, — оскалился Тиран самодовольно, облокачиваясь на стену, раскидав ноги в стороны. — Видишь ли, в какой-то момент Иаиль оставила меня. Ненадолго. Причиной тому был, как не сложно догадаться, чёртов Изо. Благо, кроме редких проблесков человечности, он ещё и сука последняя. Когда Иаиль узнала, что он её использует, дело обернулось катастрофой. — Он предал её? — спросила, чувствуя, как пульс разгоняется. — За что? Вот оно, вот оно, чёрт побери! Так близко, что только протяни руку и схвати за хвост — если не боишься остаться без пальцев. Глаза Трана сверкнули: — Ради чего, Эсме, и ответ прост — накама. Для Изо нет ничего дороже… разве не смешно? Он наступит себе и на сердце, и на глотку, если это нужно Отцу, а Иаиль — нет. Ради него она оставила команду. И, как понимаешь, очень сильно прогадала. — Причём тут я? — Вы не похожи так, как могли бы быть, но то, что чувствую и я, и он, должно быть — сходство куда более глубокое: характер, тон, манера разговора. Всё бы отдал, чтобы… перестать думать об этом. Я вижу твоё лицо, глаза, руки, но одновременно с этим слышу её мысли, различаю что-то такое, от чего… больно. И, судя по тому, что тебя стерегут во все глаза, Изо недалеко в этом от меня ушёл. В животе завязался горячий узел из тревоги и нехороших предчувствий. Я сжала кулаки и медленно выдохнула. Нельзя быть виноватой в том, чего не помнишь. Нельзя обвинить ту, что ничего и не замышляла. Но есть Изо. И есть Тран. И эта чёртова история, повязавшая меня с ними по рукам и ногам. Ладони больше не дрожали, и голос был гладким, невозмутимым. Язык слушался, бередящие сознание мысли крепко спали, а решимость балансировала на грани цинизма. Или он меня, или я его. Кому сделать это легче — обречённому или приговорённому? Не знаю. Плевать. Факт в том, что Иаиль была ему дорога. Тран не отличил подделку от оригинала, но не обманулся до конца — в теле, принадлежащем теперь мне, он всё равно различал её. Привычки, голос, манеры. Это, должно быть, пытка. Но он её любил, а Изо… — Всё это время ты защищал её? — Я убил мичмана и двух матросов, потому что они угрожали ей, а я просто… не сдержался. И пока разбирался с этими ублюдками у себя в каюте, пропустил тревогу. Потом уже стало не до остального. Нас атаковали, а из-за того, что мичман был… занят, никто не уследил за горизонтом. — И тебе не жаль? Совсем никого? — Там было много хороших, по-настоящему хороших людей, Эсме. Но мне собственная шкура к телу ближе. Закрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится в горле. Как же я ошибалась. Как же я была неправа. Тран неожиданно улыбнулся. Не как прежде — с ехидцой, вызовом, а разбито, будто ему было очень много лет: — Но это пустое. Ради Иаиль я совершил много ужасных вещей, и теперь отвечу сполна, хоть и не заслуживаю настолько плохого конца. Мои накама мертвы, и оправданий этому нет. — Ты очень долго пытался их найти. — Я уже не знаю, зачем и что делал, Эсме, — со злым весельем сказал он, перестав рассматривать пол под ногами. — Я ждал её, ждал твою сестру всё это время. В какой-то момент даже понадеялся, что встреча с тобой — не случайность. Только при таком раскладе чёртов Изо держал бы тебя взаперти на хлебе и воде, а не водил с собой за руку. Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о нём, ни о том, что случилось на самом деле… — На самом деле? — резче, чем собиралась, перебила. Тран помолчал, покусывая губу и разглядывая свои руки с торжеством: — Ты ведь не думаешь, что случившееся зиждиться только на одной команде, Эсме? Это месть — за прошлое и настоящее. Иаиль не просто бросила Изо, она унесла с собой дьявольский фрукт, который предназначался Отцу, и отдала его мне — надеялась помириться… я был не против, но среди ньюгейтичей оказалась крыса, узнавшая об этом, поэтому корабль и атаковали чужаки. — Ты об этом рассказал Марко? — Я об этом рассказал Изо. Он вызверился и отделал меня так, что Фениксу пришлось латать дырку в груди — ребро треснуло наружу, — он оттянул рубашку вниз, показывая заживающий рубец. Мне потребовалась вся имеющаяся выдержка, чтобы отвести взгляд. Свежий. Кожица только-только затянула швы. В голове зашумело, и я поняла, что ещё чуть-чуть — и упаду. Чёрт возьми. Опёрлась на руки, зажмурилась. Сейчас пройдёт, сейчас пройдёт… Чёртов Изо! Что он творит? — Он очень не любит правду, когда она противоречит его собственной, — продолжил он, по-своему понимая мой взгляд. — Не поступи он как сука последняя, всего этого можно было бы избежать. Он рассмеялся так неожиданно, что я вздрогнула, шаря в темноте взглядом. Тран давил своим присутствием, приблизившись так близко, насколько позволяли кандалы. Мне малодушно хотелось отодвинуться. Не только из страха. От него несло. До того отвратно, что я дышала только ртом, не в силах побороть оседающий на языке привкус горечи. — Понимаешь теперь, что он за человек, раз так легко делит своих и чужих, решая, чья жизнь дороже? — Я думаю, что не тебе и не мне его судить, — сдержанно ответила, скрывая зашевелившийся червячок сомнений. Тран получил в нос за клевету на накама, потому что переводил стрелки и выбивал себе помилование. И надеялся, что я — посланница Иаиль. Не сомневаюсь, что он намекал на это командиру. Но, чёрт возьми, зачем из-за этого распускать руки?! И всё же она не просто случайная переменная в этой истории — от начала и до этого момента меня не покидало ощущение, что из пазла кто-то выбрал детали в самом центре. Дело лишь в том, что эти детали выбрала я сама. Такое своевременное нападение на команду Трана, где выживает только он, не было случайностью — Иаиль отдала фрукт чтобы отвести от себя подозрения и потом забрать и подставить. Это было весьма обоснованно, потому что Изо и Тран друг друга не выносили, и зная, насколько оба горды и упрямы, ни один бы не признался, что виной всему — женщина. Разбитое сердце толкает на странные поступки. Разбитое и униженное — на страшные. Изо её оскорбил, Тран — не удержал. Достаточно, чтобы желать возмездия и вершить его. Если хватает ума и сил. Но я — вторженка в чужое тело, своеобразный симбиот и чёрт знает какая зараза, выжившая за счёт попутного ветра и неусидчивой заднице. Всё нематериальное моё, всё соматическое — только наполовину. Скорее всего в двух струнных реальностях существовали мы, так похоже-непохожие друг на друга, и когда в одной что-то завибрировало, вторую достигла эта волна и устроила кавардак с перемещениями сознаний и приветом из будущего. Но мне нет дела до земных страстей этих троих. Я просто хочу чтобы меня наконец-то оставили в покое. И дали жить свою жизнь. — Ты защищаешь его. — И совсем нет, — отозвалась, не сводя твёрдого взгляда ухмылки. — Это твоя версия, но она не составляет полную картину. Для того, чтобы решить, что здесь правда, а что полу-правда, тебе стоило заговорить с самого начала. Но упрямство и гордость сделали тебя глупым. — Вы действительно похожи. Иаиль почему-то всегда считала меня дураком, не давая принимать решения в одиночку. — Думаю, это не комплимент.  — Нет, но она была умна. Я даже восхищался ею… Через какое-то время всё это, — он небрежно обвёл взглядом пространство вокруг, — закалит тебя, сделав жёстче и злее. И тогда история снова повторится. — Тебе стоило сказать Изо, если подозреваешь меня в чём-то, — стараясь придать голосу твёрдости, проговорила, чувствуя, как напрягается спина. Так вот чего он добивается! Маски сорваны, справедливость покрашена в алый на плахе. Но у меня нет причин мстить кому-то. Тем более если этот кто-то из команды йонко! Храбрость имеет со мной что-то общее в момент, когда от этого зависит жизнь или будущее. Взывать к ней сейчас, тормошить память о Иаиль чтобы заставить ненавидеть — проигрышный ход. И я не куплюсь. — Не думаю, — почти что ласково улыбнулся он, но по спине неприятно дёрнуло холодом. — Мне доставляет удовольствие наблюдать за его метаниями. Феникс же стал меня надзирать не по доброте душевной, а потому что Изо занемог. После того абордажа он стал странно себя вести — даже руки распустил, педант, — и всё замечающий и знающий Марко перенял бразды правления. Собственно, на то он и первый помощник. — Это… Ложь. Неправда. Он не из-за меня таким стал! — Когда ты его последний раз видела, Эсме? — усмехнулся он. Я резко поднялась. Опрокинутая коробка грохнула в замершей тишине, когда я трясущимися руками стала нащупывать замок на двери. Он ведь… тогда и вправду выглядел растерянным. Но не настолько ведь, чёрт побери! Я была напугана! Я человека убила! Блядь! Чёртов Изо, чтоб его! Хотелось выдирать волосы на голове, а надо было думать и слушать. Понимать. Принимать. И жить. Вот с этим всем дерьмом чужой не-до-жизни — жить. Умереть было бы даже не проще — разумней. Потому что в забвении нет ни долгов, ни ответственности. А у меня их полным полно. Татч ни о чём не спросил. Увидев, насколько близко я к чему-то нехорошему, укутал в тёплое, обнял и раскачал, бормоча что-то осторожно. Я тихонько портила командиру рукав, заставляя себя не издавать ни звука. Это я виновата. Не Иаиль, не стечение обстоятельств — тогда на палубе был только Изо и я. И не будь кто-то такой сцыкухой, может, и… — Ни в чём ты не виновата, — отозвался Татч, протягивая мне салфетки и вручая в ладони. Я дёрнула головой вверх, непонимающе разглядывая его скулу. — Я вслух это сказала? — Да. Но и без того догадаться не сложно — ты совершенно не разбираешься в людях. Как будто ты лучше. Всё время же из-за меня подставляешься, дурак. Взглянула на собравшуюся кучку окурков, чувствуя потянувшийся следом запах сигарет, и тяжело опустила горящую голову на плечо Татчу. Ещё и больше моего волнуешься, виду не подавая. Остаёшься сильным, чтобы меня в регресс не унесло. И хоть бы слово сказал. Но с какой стати?.. Кто кого вообще тут защищать должен?.. К чёрту. Не хочу ничего. Ничего. Только вот так вот сидеть и баюкать свои болячки в его руках. Не дай мне сломаться, Татчи. Не дай проиграть в эту жизнь. — Так как в итоге дела? — спросил он, сохраняя беспристрастный вид. Дела, дела… Да как всегда, чего скрывать. — Отвратительно. Как будто в лепрозорий сходила. Я притёрлась вплотную к нему, пряча обветренную моську в одежде. Татч, всегда догадливый и проницательный, притянул меня ближе и чмокнул куда-то в висок выдыхая в макушку. Зажмурилась. Помогите. Это выше моих сил. — Чего ты меня нежишь… — Кажется, тебе там досталось, — сказал он, не слушая, и отложил ещё недокуренную сигарету. Я отвернула голову, смотря куда-то левее. Ага. Но не надо же меня жалеть, да ещё так!.. В конце концов — могло быть и хуже. Но сегодняшняя чаша сожалений испита до дна. И до утра я не хочу притрагиваться к новой. — Я бы хотела ничего не знать и не помнить. И не быть причастной к тому, что Тран умрёт из-за меня, Изо или Иаиль. Это, кстати, имя моей сестры, представляешь? — Эсме, перестань. — Что перестать? Командир чуть отстранил меня за плечи, заставляя смотреть себе в глаза: — Вот это вот всё перестань. Если ты думаешь, что смогла бы изменить давным-давно принятое решение, то ошибаешься — его участь была решена, как только Тран предал своих. — Он не предавал, Татч, он просто пытался… — Что? Сделать Изо дураком и смотаться в закат? Очень по-товарищески, ничего не скажешь. — Много ты понимаешь. Татч нахмурился. — Это ты не понимаешь, солнышко, всё проще, чем ты хочешь видеть — у него на руках кровь людей, которые подставили ему спину. И очень зря. Никакие благородные мотивы и благие намерения не способны оправдать именно этой вещи. Поэтому он умрёт. — Ты бы не говорил так, будь это кто-то близкий тебе, — пискнула, стараясь избавиться от ощущения, что слова эти пророческие. Тич сделал тоже самое с ним. Тич… чёрт, Тич ждал двадцать лет чтобы предать, рассчитал все ходы-выходы и… Замахнулся на друга. На накама. Забрал жизнь того, кто меня из всего вытащил. Истерики, паники, депрессии. Татчи. Татчи. Заглянул в бездну и раскрыл ей объятия, даже не дрогнул. А я и рада. Мне самой никак не справиться, не то что с этими бедами — со своей собственной головой. Ещё чуть-чуть — и сердцем. Отдам, не разглядывая. И поставлю крест на всём, что могло бы быть — без проволочек. Только живи. Только… вот это всё не оставляй вспоминать со слезами на глазах. — Будь это кто-то мне близкий, я бы забрал его жизнь, не мешкая, но Изо — совсем другой человек. Он, может, и выглядит как ледяная глыба, но пули через него не пролетают и ранят. То, что его предал не кто-нибудь, а Тран, больнее вдвойне — они хоть и невзлюбили друг друга с самого начала, но пришли к какому-то перемирию, хотя давалось Изо это со скрипом. А в итоге — его просто поимели. Очень некрасиво и грубо. И это если опустить сам факт предательства, чего Отец не простит никому никогда. — Откуда ты знаешь про фрукт? — Марко рассказал, — буркнул он, хмурясь. — Это всё, что ты хочешь знать? — Нет. Я хочу знать, как мне теперь с этим быть. Как мне, чёрт возьми, теперь смотреть в глаза Изо. — Смотри на меня, стой за спиной, — без запинки предложил Татч, поведя плечом. — Пользуйся, пока есть возможность. — Мне нечего дать в замен. — И опять не правда. Ты просто не хочешь. Из-за того, что вбила себе в голову. Тебе некого спасать и защищать, Эсме — только себя саму. Я закусила губу. Не правда, дурак ты стоеросовый. Тут только тебя и надо защищать! — Я в процессе, — буркнула, выворачиваясь из объятий. — Ты в заднице из-за полного отсутствия инстинкта самосохранения, и относишься к типу людей, которые сигают с крыши чтобы предупредить, насколько это больно. — Тут в крыше дырка, — фыркнула, дёрнув носом куда-то в её сторону. Птенцы заблагодушно чирикнули и начали ворочаться, а Татч комично нахмурился — как Марко тогда. — Видимо, без меня нашлись смельчаки. — Не юли, — твёрдо сказал он. — У тебя на уме что-то очень осязаемо-опасное, и все мои предчувствия вопят не выпускать тебя одну за порог. Что, собственно, я и пытался делать всё это время, но добился противоположного эффекта — теперь ты готова очертя голову ломануться в одиночное плавание и гордо пойти ко дну. — Я не собираюсь сбегать. — В этом-то и проблема. Тебе нет дела до себя самой, а вот забота о других вылезает где надо и не надо! — Особенности врачебной работы, — щурясь, посмотрела ему в глаза. — Можешь спросить у Марко. — Марко не такой, — покачал головой Татч. — Он не станет надрываться, если это бессмысленно. Он отличный врач, возможно — лучший из всех, потому что не теряет хладнокровия, даже когда всё идёт по наклонной. А ты рвёшься похерить себя саму в угоду симпатии. Самое ужасное — симпатии ко мне. — Почему? — Потому что безосновательно, Эсме! Ну что я тебе — школьница какая-то, позаботиться о себе не смогу? — Татч… — вздохнула, чувствуя себя разбитой. Невозможно с ним спорить. Просто невыносимо. Даже биться головой о стену кажется проще и менее болезненно во многих смыслах. Я пекусь о нём не на добровольной почве. Просто в ответ на то, что получаю сама, инстинктивно стараюсь отдать столько же. И, может быть, чуточку перебарщиваю. Как и он сам. Но разве это значит хоть что-то, когда он собой от целого мира загораживает и верит? — Ну чего тебе? — Хватит. Я поняла. Татч тут же замолчал, чуть раздражённо, но по-собственнически придвигая к себе. Всё равно недоволен. Но уже начинает остывать. Только потому, что… ну, его попросили. Пиздец. За что он мне. — Прости. Меня понесло. — Не страшно. Но я очень не хочу верить в то, что ты говоришь. Я не хочу думать, что ничего не могу изменить и переделать. — Некоторые вещи можно выяснить только на собственном опыте. — Мне хватает опыта, Татч. По самое горло. Но я всё равно отказываюсь верить в судьбу и предопределённость. И не хочу, чтобы ты верил. — Да уж… — невесело хохотнул он. — А во что мне тогда верить? — В… — замялась, дёрнув головой вверх. — В меня верь. Как сегодня. Как всегда. Этого должно хватить. — Почему? — снисходительно с улыбкой спросил он. Как же бесит вот эта его черта — обуздать и усмирить все чувства разом, будь то тревога или злость. Стоит только расслабиться, дать волю воротить, что пожелает — и всё, не отвертишься. Не захочешь. Придётся сидеть и думать, как хорошо, что он большой, надёжный и тёплый. И как плохо, что отмеренного ему времени несправедливо мало. — Потому что я видела, как глупая мечта вела одного солнечного мальчишку через такой пиздец, что в самую пору было бы застрелиться. Но он шёл к мечте, потому что держался за других. Я хочу держаться за тебя. И если не скрепиться-сможеться, то… моя жизнь станет такой же записью в архивах лепрозория. — Мне это не нравится, — тут же отозвался Татч, воспринимая всё всерьёз. Я кивнула: — И не должно. Хорошие люди не только совершают дурные поступки — они ещё и ведут себя как суки последние. Татч захохотал, трепля меня по голове. — Ну хоть о чём-то договорились.