Boy meets Evil

— Так люблю тебя, — сказал кто-то пьяный и безумно счастливый, — всегда так любил тебя. Ты никогда не смотрел на меня, как на партнера. Ты вообще никогда не видел во мне кого-то, кроме младшего братика, да? А я все все это время… Все это время я смотрю на тебя, как на божество, понимаешь? Я могу быть счастливым только с тобой, Намджун-хен, почему же ты так холоден, а? А дальше — чей-то неловкий поцелуй, чье-то молчаливое признание и скатывающиеся по щекам слезы. Все слова, что слетели с чужих уст, смешались в одну снежную лавину и обрушились на мужчину. И хотелось выбраться, да только куда и как выбираться он не знал. Леденящий душу покров сковал его тело и превратил в прекрасную статую — теперь только если смотреть и ни за что не трогать. Намджун был беспомощным перед растянутыми губами под своими пальцами. Поцелуй был настолько неумелым и настолько смешным, с привкусом пьяной горечи и счастья — он был не в силах сдержать добрую улыбку. Но мальчик, сидящий перед ним, уже тогда знал, все знал: нельзя доверять этой доброте. Потому что в следующее мгновение Намджун прорезал теплый летний воздух ядовитой стрелой: — Прости, я не могу ответить на твои чувства, Хоби. Обессиленное мучительным сном тело мужчины обмякло, превращаясь в вату. Он провел руками по поверхности вокруг себя, чтобы убедиться в том, что сейчас не на кухне, окутанной августовским бризом, а на больничной койке, в госпитале для душ с медсестрами-волками, с палачами на каждом шагу. Намджун привстал и стер с лица холодный пот, пытаясь отдышаться. Он помнил все так четко, так ярко. Он все еще слышал играющий сзади телевизор, чувствовал эти мягкие губы на своих и помнил это имя, похожее на сонную пелену, на детскую сказку. Оно больно резало сердце, оно было подобно разноцветному стеклышку, так неосторожно проглоченному во время трапезы: теперь оно разрывало пищевод и поднималось вверх, к горлу, чтобы вырваться наружу кровавым сгустком. Это имя, отчего-то, хотелось выплюнуть, но Намджун знал: если он это сделает, то останется без зубов и языка, без десен и нёба. Это имя — самая настоящая бомба, и активировать ее не хотелось. Но сознание мужчины, видимо, решило сыграть с ним злую шутку. И теперь он лежал здесь, среди больничных тюльпанов, ощущая, что падает в пропасть. До этого имени, до этого воспоминания мир был прекрасен и совершенен: непроглядная тьма, смотрящая в слепые глаза. Легкие могли наполняться больничным безразличием, могли свободно танцевать в пространстве, память, похожая на чистый белый лист, сияла родной пустотой, а теперь было только лишь это имя. Намджун чувствовал, как оно разрезало ему горло и накинуло петлю, покрывая алой кровью белоснежные лилии простыней. Мир был прекрасен. И Намджун был прекрасен. Имени еще не было. И ничего не предвещало беды, а теперь мужчина держался за сердце, заползал туда пальцами и чувствовал касание страха и желчи, чувствовал этот металлический испуг. Хосок — раскаленный чугун, отлитый в форме чайника. Теперь память одаривала Намджуна кипятком по оголенной коже. — Хен, знаешь, я так ненавижу тебя! Ты чертов мусор, а не человек! Я не могу больше находиться с тобой! Я не могу больше терпеть все это! Я устал, я действительно устал от твоих истерик, от этих больниц, от твоей слепоты. Я не хочу приковывать себя к инвалиду, мне ведь всего лишь двадцать один год, я не собираюсь тратить свою жизнь вот так, на кого-то, вроде тебя, — он перевел дыхание, — потому что я ненавижу тебя. Намджун покачал головой и тяжело вздохнул, пытаясь понять, кто же так надрывно кричал о ненависти и так робко шептал о любви. Но как бы он ни старался вспомнить, было одно лишь имя — Хосок. И это пугало, разрушало и давило. Будто бы мужчина был не человеком, а муравьем, раздавленным неоновой вывеской с глупой и бессмысленной надписью. Сейчас это имя казалось таким же глупым и таким же ненавистным, грязным и пошлым. Попытавшись абстрагироваться от всего этого, Намджун вылез из мягкого плена кровати и ступил босыми ногами на холодную поверхность пола, чувствуя, как проваливается. Тело будто бы было обезображенным и изувеченным, грязным от сочетания букв, вырезанных на тыльной стороне сердца. Разум то и дело устраивал какие-то вспышки света, озаряя слепоту разноцветными тусклыми картинками. Вот только Намджун не знал, что такое цвет, он не чувствовал этого, потому у цвета нет формы. И то, что он видел, пугало его, доводило до сумасшествия. Мужчина решил пройтись по затуманенному безлюдному коридору и посидеть в телевизионной, чтобы хоть на секунду отогнать от себя монстров памяти. Выйдя из палаты, Намджун почувствовал, как игривый холодный воздух забирается в его чувства и продирает их до дыр. Обняв себя руками и продолжая идти сквозь уже такую родную тьму, мужчина невесомо оставлял на волчьих стенках свои мучения. Коридор был длинным, настолько, что порой казалось, что придти куда-то невозможно, что там, в конце, может быть только поцелуй смерти и круги ада. Но мужчину ждало вовсе не место с криками страдания, его ожидало нечто иное, более страшное. И страшное потому, что было слишком человечным и слишком настоящим: слова, сплетенные с листьями осоки, шепотом разносились по глади замерзшего озера. Намджун припал к стене и попытался не дышать, чтобы уши его, захлебнувшиеся кровью чужого имени, смогли все четко расслышать: — Госпожа Ким, я не могу, — завыл кто-то стеклянным голосом, — я не могу это сделать… Простите… — Почему ты не можешь?! Ты ведь тоже его ненавидишь! — завопила женщина. — Он отнял все у нас! Мы не можем ждать больше, я не могу видеть его каждый день, не могу, Чимин, понимаешь? Каждый раз меня заставляют приносить ему еду, а я думаю: эта мразь ест и не давится, а мой сын, мой милый мальчик, лежит под землей, и я никогда не смогу его больше увидеть! — Госпожа Ким, госпожа Ким, вы губите свою жизнь, не хороните себя. Убийство Чонгука произойдет и без вас… Умоляю, успокойтесь, — послышались тихие всхлипы, — если и вы исчезните, я останусь совсем один, я не хочу терять вас, пожалуйста… — Чимин, я не могу, я не могу больше приходить домой, видеть комнату Тэхена и знать, что он там больше никогда не появится. Мой мальчик мертв, мое солнышко… Я видела его труп с прострелянным сердцем, я видела его безжизненное тело… Как мне теперь жить? Ради кого я должна оставаться живой? — Я… Я не знаю, госпожа Ким, не плачьте… — А может… Может, тебе тоже жаль эту мразь, а?! Ответь, Чимин, тебе его тоже жаль, да? — Нет, мне не жаль его! Как я могу его жалеть, если он убил мою семью, моих друзей и моего парня?! Почему вы так смотрите на меня? — последовала долгая, мучительная пауза, наполняющая сердце тревогой, а разум — ничтожно маленькими иглами. — Прошу, вы пугаете меня, прекратите… — Ты жалеешь его… Ты жалеешь Чонгука, потому что он твой сводный брат, да? Потому что он твоя семья, а мы с Тэхеном для тебя всегда были никем?! Дверь со скрипом и свистом открылась, ударилась о стену, издав громкий всхлип — и послышались быстрые шаги. Коридор наполнился пугающим молчанием, проросшим сквозь лед. Цветы зла неожиданно накрыли своим могуществом, бесцветные волчьи глаза на стенах вдруг отвалились и канули в ту пустоту, что ютилась в сердце Намджуна. Мужчина был слеп, поэтому ему было и невдомек, что госпожа Ким, оставшись в палате Чимина, упала на колени и тихо зарыдала, продолжая слышать лишь выстрелы, продолжая чувствовать себя беспомощной. Еще недавно она сжимала руки своего любимого сына, своего драгоценного Тэ, она видела его улыбку и с упоением слушала о детских мечтах своего мальчика, что так стремился стать взрослым. У нее было единственное сокровище — сын. И она его потеряла. Его отняли, безразлично, безумно, страшно — так она лишилась своей цели в жизни. Ни в одном языке мира еще не существует слов, которые могли бы описать чувства матери, смотрящей на гроб своего ребенка. Нет еще ни одного человека, что смог бы описать то, что испытывает родитель, посадивший свое чадо в школьный автобус и услышавший через пару минут взрыв. Нет ничего в этом мире, что могло бы хоть на долю выразить тот ужас и то отчаяние, что могут поселиться в сердцах тех, кто застал резню и выжил. Госпожа Ким видела только трупы и кровь, только безразличный пустой взгляд безумных глаз и блестящее дуло винтовки. И ей повезло, что она не помнит всего того, что помнил Чимин, убегающий в туалет и запирающийся в кабинке. Женщина бы точно сошла с ума. Потому что в голове у Чимина были осколки, и с каждым днем их становилось все больше и больше. Они норовили выпрыгнуть из глаз и вырвать их с корнями, они сочились из ушей потоками гнили, выползали через рот. Подросток свалился на пол около унитаза и закрыл лицо руками, чувствуя, как осколки начинают давить на уставшие измученные глаза. Изумрудные грязные слезы полились по щекам, обесценивая всякую надежду. Чимин боялся себя. Боялся своих рук и боялся своей памяти, потому что ему хотелось убить Чонгука, ему хотелось взять пилу и разрезать это хлипкое тело на сотни частей, а после поглотить их без остатка, ему хотелось заживо закопать этого ребенка, слушая его сладкие предсмертные крики и мольбу о пощаде. И самое отвратительное было то, что кровь убийцы текла по венам Чимина. Они были братьями по отцовской линии, они были кровными родственниками, поэтому часть палача была и в нем. И Чимин честно хотел разорвать на себе кожу, вскрыть свои вены иголкой и спуститься в Ад. Потому что-то, что предвещают в религиях в качестве страшного суда над грешниками, было вовсе не таким страшным, как-то, что он увидел своими глазами здесь, на земле. Намджун осторожно вошел в уборную комнату, пропахшую хлоркой и лекарствами. Обычно он не ходил по этому крылу, посему дорога ему была незнакома — мужчина был вынужден скользить руками по стене и держаться за воздух. Острые звезды холодного кафеля были явно настроены против Намджуна: его пальцы то и дело отлетали от стены, из-за чего тело теряло равновесие всякий раз, на каждом новом шаге. В один момент мужчина рухнул на пол и тяжело вздохнул, не зная, за что ему взяться, чтобы поднять обрюзглое тело с выжженным именем «Хосок» на шее. Услышав звук падения, Чимин оторвал руки от своего лица и замер, не зная, как ему стоит поступать. Юноше совсем не хотелось сейчас кому-то помогать, ему даже жить не хотелось, а уж тем более появляться перед кем-то с красными глазами и прогнившими от слез щеками. Тяжело вздохнув, Чимин все же поднялся с пола и открыл дверь, замирая на месте: два мутных стеклышка светились в тусклом свете помещения, будто бы оголяя его душу, будто бы пробираясь под ребра роем мышиным. Слепые глаза, бьющие болезненным теплом по хрупким косточкам, напоминали фокусника, вытягивающего из шляпы милостыню. Чимин сделал несколько шагов назад, но тут же отрекся от своих мыслей, пошатнулся и ринулся к незнакомцу, помогая тому подняться и крепко встать на ноги. Юноша был безмерно рад этой неожиданной слепоте: ни гнилых щек, ни сожженной души, ни изумрудной слизи, наполняющей разум до краев, — ни в чем этом его не могли уличить. И потом его бы ни за что не смогли найти. От этого на душе счастливо заскребли волки, завывая на непрошеный лунный свет. Слезы по-прежнему катились по щекам и разбивались о кафель, сердце все еще болело, а память то и дело пускала сигналы из прошлого, погружая в котел с кипящей водой. И самое страшное, самое отвратительное в этом было то, что тот дьявол, лишивший его теплых рук и пряничного дома, спал сладким сном где-то там на мягкой перине, окруженный золотой лаской доктора Кима. А Чимин был здесь, с чужим человеком, в сердце самой темной ночи. Юноша был здесь, но одновременно он был и в своей школьной столовой, среди трупов, с обнимающим его Тэхеном, что, получая смертельный удар в спину, прошептал: — Прости, что лишил тебя счастья, Чимин-и. Слезы вновь полились градом из глаз. Стоило лишь вспомнить этот предсмертный шепот, стоило только вновь почувствовать, как безвольное тело падает вниз, открывая вид на холодное дуло пистолета, как сдерживаться было уже невозможно. Осколки внутри решили пройтись по организму и разорвать вены и артерии. Чимин глубоко вздохнул, пытаясь не выдать себя слепому незнакомцу, пытаясь спрятаться под снежным покровом безразличия, но Намджун сильно сжал руку подростка и погладил его по спине, добродушно прошептав: — Ничего страшного, можете не прятать свои слезы. Я никому не скажу. — Я ничего и не прячу, — надрывно ответил юноша, стирая влажные дорожки, — я вовсе не плачу. — А что же вы тогда делаете, молодой человек? — Не ваше дело. Что вы вообще здесь забыли? Два часа ночи. — Тот же вопрос и к вам. Подсказывает мне сердце, что вы моложе меня лет на десять. — Мне восемнадцать. — Значит, я старше на целых шестьдесят тысяч тарелок рамена. — Что?.. — Чимин вдруг искренне улыбнулся, удивляясь подобной глупости. — Вы странный. — Разве в восемнадцать не нужны силы для организма? Почему ты сидишь здесь и плачешь в одиночестве? — А почему вы здесь? — Мне приснился плохой сон. — Повезло еще, что вы можете спать. Я вот не могу. — Тогда ты можешь составить мне компанию, да? — Не могу, я должен идти, у меня много дел. — Это каких же? Пойти в свою палату и начать плакать в одиночестве? Если будешь запирать всю свою боль в себе, а людям вокруг показывать лишь свою злобу и ненависть, погрузишься в Ад одиночества. — Я и без этого в Аду, — прошептал он, отходя от незнакомца, что тут же притянул его вновь к себе и, улыбаясь, ласково погладил по голове, — что вы делаете? — Хочу тебя пожалеть. — Мне не нужна жалость. Тем более от незнакомца. — Сейчас я и сам для себя незнакомец, мальчик, но даже так я не могу оставить плачущего ребенка без поддержки. Я же не прошу мне что-то рассказывать, просто можешь посидеть тут с кем-то и поплакать, если так этого хочется. — У вас… У вас амнезия? — спросил Чимин, получая положительный кивок. — Повезло вам. — Почему же? — Потому что это просто: ничего о себе не знать. Я тоже хочу забыть и себя, и все, что со мной было. Там, — он приложил пальцы мужчины к своему виску, — внутри, будто бы осколки. Я не могу ничего с этим сделать. Я думал, что пережил Ад, когда мое сознание разбилось, но сейчас я знаю, что Ад — это пытаться дышать и думать в разбитом теле. Ад — это память. Я хочу ее уничтожить. Но я не могу. Воспоминания будто бы въелись в мою кожу. Как бы сильно я ни пытался сломать себя, я все еще остаюсь целым. И я не знаю, как мне убежать от себя. И вы мне точно не поможете. Подросток приложил руку Намджуна к стене, создавая устойчивую позицию для мужчины и направился к выходу, бросая напоследок: «Не падайте больше, потому что помогать я вам не стану». Мужчина хотел что-то ответить, прикрепить свои слова к спине удаляющегося ребенка, чтобы схватиться за эту тонкую нить и тащиться за ней, оставляя за собой след из осколков серебра, но в то же мгновение, когда язык соскочил с неба и скрутился, ударился о воздух, чтобы разрушить душное молчание, в это же мгновение Намджун четко услышал за своей спиной свой собственный голос. — Прости, Хоби, мне сейчас так одиноко… Ты, наверное, не понимаешь… — Хен! — юноша звонко засмеялся и обнял мужчину так крепко, как только это возможно. — Даже если тебе грустно и больно, одиноко и страшно, знай: часть меня всегда будет в тебе. Я никогда не отвернусь от тебя. Я всегда буду рядом, даже если ты не будешь видеть меня. Я ни за что не позволю тебе быть одиноким. Я ни за что не оставлю тебя.

***

Придти сюда было сложно, стоять здесь — еще сложнее. Груз волчьих взглядов прибил тело юноши к полу, ноги его, словно в святом искуплении, пробили гвоздями и навечно закрепили здесь, у входа в больничную столовую. Руки превратились в цветы белоснежной гипсофилы, опоясали красный поднос с одной единственной тарелкой на нем. Вокруг ходили люди, ездили туда-сюда колясочники, кто-то кричал, кто-то разговаривал. Юнги чувствовал себя каким-то сорняком среди этого парка отдыха. Все его нервы выступили сквозь кожу, и каждый неосторожно брошенный взгляд в его сторону вызывал дрожь в коленях и чугунные удары в сердце. Юнги тяжело вздохнул, пытаясь сдвинуться с места и наконец присесть за стол, но юноша слишком сильно боялся оторвать голову от своей тарелки, чтобы осмотреться и отыскать свой укромный уголок. После разговора с доктором Кимом ему было ужасно стыдно за свое поведение, поэтому он решил побороть себя и придти сюда. Но подумать об этом оказалось намного легче, чем сделать. Потому что сейчас Юнги буквально чувствовал, как незнакомые взгляды скользят по его одежде, все еще мокрой после самостоятельной стирки. Руки чесались и болели, хотелось взять свою кожу и сорвать ее к черту, хотелось выбросить этот поднос и убежать отсюда без оглядки. Собрав силы в кулак, Юнги на секунду поднял голову и, увидев рядом с собой пустой стол, направился туда. Легкой и невесомой поступью он, словно белоснежный призрак мертвой невесты, прошел мимо стола с работниками, привлекая всеобщее внимание. Сердце забилось чаще, сердце — хрустальный сосуд, что разбился и обрушился на пол ровно тот момент, когда за костлявой спиной послышалось тихое: «Удивительно, что он пришел сюда». Взгляды впились в позвоночник, превращая его в лезвия. Каждый новый шаг давался все тяжелее и тяжелее. Юнги хотелось закрыть себя руками, спрятаться от всего этого в ракушку. Но он упорно продолжал идти, продолжал, потому что ненавидел себя. — Так странно, он даже сам постирал свою одежду, извинялся перед нами весь вечер за себя, — сказала молоденькая медсестра, — доктор Ким, это что же вы ему такое сказали вчера на приеме? — Ничего особенного, — улыбнулся Джин, провожая взглядом чересчур храбрую бледную тень, — может, он просто выдумал себе все свои проблемы. Поэтому и решать их оказалось просто. — Вряд ли, — подал голос уборщик, дожевывая рис, — я каждый день ночью заканчиваю мыть пол около его палаты. Обычно он плачет тихо, я уже привык к этому, но сегодня он буквально рыдал. Я даже хотел позвать дежурных, но побоялся. — Чего побоялись? — спросил доктор Ким, переводя взгляд на технического работника. — Ну, знаете, в прошлый раз, когда я позвал на помощь, он стал сдерживать свои крики и чуть не задушил сам себя. Не хотел, чтобы я услышал. Страшное было зрелище. Я уже привык терпеть это. — Вы не должны это терпеть, вообще-то, — вздохнул юноша, — не волнуйтесь, я позабочусь и об этом. Нельзя же беспокоить людей так. — Он меня не беспокоит. Я скорее все время порываюсь помочь ему, но не думаю, что смогу что-то сделать. Он всегда плачет так горько, что мне самому становится больно от этих слез. Джин лишь покачал головой и устало вздохнул, уткнувшись в свою миску супа. Оттуда на него глядело отражение лица Шуги, что беззвучно шептал и звонко смеялся: «Теперь ты такой же, как я». Джин с силой ударил железными палочками по глади и жадно схватил колечко лука, запихивая его себе в рот, чтобы почувствовать, как неприятный вкус расползается по телу. Чтобы забыть об этом отражении, чтобы не вспоминать собственное лицо, искривленное довольной улыбкой, с безумным блеском в глазах. Отодвинув миску в сторону, Джин вновь стал наблюдать за Юнги, с силой и ненавистью сжимая в руках палочки. Пациент сидел спиной к огромной стене, похожей на бурю. Стол казался слишком громоздким и необъятным по сравнению с маленьким и хрупким телом, к которому так нарочито мерзко липла мокрая одежда. Нижняя губа Юнги дрожала, а руки тряслись с ужасающей силой. Он жмурил глаза, пытаясь найти в себе хоть немного храбрости, чтобы взять палочки в руки и съесть хоть что-то без предварительной дезинфекции. Но ничего не получалось. Стол был грязным, мерзким, слишком большим и слишком неправильным, липким и горячим. Юнги бросало то в жар, то в холод. Звуки хлюпанья, чавканья и удара палочек о посуду заполняли уши гноем. Юнги казалось, что в нем не осталось ничего, кроме грязи, что он сам и есть грязь. Будто бы из его ушей, глаз и рта лился мерзкий липкий страх. — Это вообще-то наш стол, — прозвучал голос над опущенной головой юноши. Юнги моментально вздрогнул, встрепенулся и, подняв глаза, столкнулся с лицами огромных, страшных, похожих на монстров, мужчин. Они недовольно сверкали злостью, но не прошло и секунды, как они сразу же присели рядом с Юнги, окружили его, забирая весь кислород. Их было четверо, и все они, как на подбор, — обрюзглые, с щетиной, с засаленными волосами, с запахом пота и грязью под ногтями. У одного из них был огромный живот, выпирающий из-под больничной одежды, у другого — майка с засохшими пятнами чего-то жирного. Кто-то распустил над столом длинные тусклые волосы, светя своими татуировками на грязных руках, еще один почесал затылок и сразу же после этого взял палочки, начиная жадно проглатывать пищу. Юнги пошатнулся и опустил голову к коленям, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. — Э, малой, ты чего? — возмутился кто-то. Из-за этого повышенного голоса Юнги задрожал и снова поднял голову, получая четыре пары непонимающих глаз прямо в свое сердце. Юноша отмахнулся и попытался улыбнуться, но он забыл, когда в последний раз это делал. Он забыл, как это делать. Поэтому уголки его губ тут же соскользнули вниз, вызывая еще большее непонимание у окружающих. — Какие-то проблемы? — с вызовом спросил тот, что с длинными волосами. — Или что, тебе наша компания не нравится, Мин Юнги? — А? — только и смог из себя выдавить юноша, начиная яростно сдирать с себя кожу ногтями. — А ты не удивляйся, я в театре твоем был уборщиком. Сошел с ума, к слову, именно из-за таких вот, как ты. Вечно вы не убираете за собой, а мне отмывай, отмывай. И зарплата вся на алкоголь. И пока вы себе все там дорогое вино покупали, я давился всякими чернилами и синькой. — Слушай, ты просто алкаш, не лезь к пацану, — возмутился тот, что с огромным животом, — он-то в чем виноват. Вон, сидит весь на нервах. — Ладно, — мужчина вздохнул и набрал полный рот риса, — а ты таким жирным стал, Мин Юнги, раньше был таким худым, что я тебя с девушкой путал. Жрать стал больше, да? Ну да, то-то, здесь же бесплатно. Юнги надрывно вздохнул. В нем не было сил, чтобы подняться и убежать, не было сил, что терпеть эту боль. Юноша посмотрел на свое тело: на животе появилась дыра — и из нее полился жир. Мужчины продолжали говорить и чавкать, и смеяться, и плеваться, и снова говорить. И так по кругу. И так раз за разом. Юнги прикрыл рукой рот и попытался отвлечься, начиная разглядывать окружающих и сталкиваясь с глазами доктора Кима. То были полные ненависти и немого отчаяния зрачки, отлитые виниловые пластинки с записанной сотни раз болью. И все эти чувства были направлены на такого уродливого, такого бесполезного и грязного Мин Юнги. — Эй, пацан, слушай, — сказал мужчина и положил свою руку на чужое плечо, чувствуя, как тело под пальцами начинает дрожать, — эй, ты чего? Рука. Юнги не видел ничего перед собой, кроме руки, тянущейся сквозь мрак. — Ты такой сладкий, словно сахар. Хорошо, что нам достался такой лакомый кусочек. Юноша резко поднялся со своего места и пулей вылетел из столовой, чувствуя на себе сотни взглядов и сотни слоев грязи. Юнги бежал, не разбирая дороги, бежал к своей конечной цели, к своему второму дому — туалету. Его выворачивало наизнанку, его душили воспоминания. Юноша припал к унитазу и наклонился как можно ниже, вдыхая родной запах хлорки — запах, что был дороже всяких цветов. Хотелось окунуть голову и смыть себя, забыть. Забыть эти прикосновения, обжигающие каждый раз, убивающие всякую надежду. — Пожалуйста, не нужно, пожалуйста, остановитесь! — Просто позволь этому случиться, шлюха, не сопротивляйся, — прошептал на ухо мужчина и пустил свой язык в безумный пляс по сладкой коже. Юнги тихо завыл, так тихо, что никто бы и не услышал. И никто не слышал. Потому что Юнги был одинок в своей боли. Он зажал руками свой рот и согнулся, сомкнул губы с такой силой, что они так и норовили треснуть: он скрывал свой собственный крик. Вот только от себя было невозможно убежать. Вокруг были зеркала, вокруг были взгляды. Юноша продолжал беззвучно кричать и сжиматься в рыданиях, чувствуя, как ледяные слезы скатываются по щекам, как они оставляют за собой тоннели из невысказанных слов. Юнги все это заслужил, заслужил за то, что не сопротивлялся, когда отсасывал человеку с огромным животном в то время, когда другой входил в белоснежное тело и протыкал его полностью всей длиной своего стояка. Юнги снова и снова возвращался в те воспоминания, снова и снова. И в один момент ему стало казаться, что это по его лицу не слезы скатываются, а сперма. Сперма, что попала ему в рот и осталась там, что вышла из отвратительных отростков кожи, что Юнги сам позволил выпить себе. Юноша ударил себя по щеке и поднялся на ноги, подлетая к раковине. Он сорвал с себя перчатки и с жадностью стал намыливать свои руки. Снова и снова. С каждым разом все сильнее, все больнее. Он делал это до тех пор, пока кожа на его ладонях не лопнула. Прозрачная вода вдруг наполнилась красными маковыми лепестками, стекающими с белоснежной раковины. Эта боль была ничтожна по сравнению с той болью, с которой сердце билось, с которой нервы на висках сжимались. — Как ты стонешь красиво, прямо, как девушка, — улыбнулся мужчина и впился в губы Юнги, — я знал, что ты стоишь многого, но не думал, что будет так хорошо. Ах, да, просто потрясающе. — Такой податливый, словно котенок, — на выдохе произнес другой мужчина и, схватив лицо Юнги, поднес его прямо к своему стояку, — соси, шлюха, соси. Ох, да, вот так, хорошо, умница, — он зарылся своими толстыми пальцами с дешевыми кольцами в чужие волосы и с силой оттянул их, кончая прямо в рот юноши, — проглоти все, иначе я сломаю тебе челюсть. Юнги посмотрел на свои окровавленные руки и снова заплакал, тихо и мучительно. Его боль была похожа на снег. Сначала, утром, когда он проснулся, первые снежинки коснулись его сознания — и все было хорошо. Было красиво и спокойно. Но снег не заканчивался, он продолжал идти. И вскоре Юнги понял, что стоит босыми ногами на снежном покрове. Было холодно, но совсем немного, красота окружающего мира все еще трепетала в сердце. Вот только сейчас, когда он смотрел на свое отражение, вокруг была лишь стена этой снежной бури, вокруг — пустота. И он был ее частью, ее сердцевиной. Дверь открылась, заставляя Юнги подскочить на месте и сделать несколько шагов назад. Кровавые капли, смешанные с мыльными пузырями, падали на пол и разбивались, загрязняя недавно вымытый чистый пол. Это не осталось незамеченным только что вошедшим Джином. Доктор коварно улыбнулся и закрыл за собой дверь, припадая к стене и наклоняя голову вбок. — Ой, а знаете, — Джин вскинул брови, — наш уборщик хотел сегодня уйти пораньше, ведь у него сегодня годовщина свадьбы. Как жаль, что мне придется позвать его сюда и заставлять оттирать пятна вашей крови. — Мне жаль… — промямлил Юнги, опустив голову. — Ну, жалостью вы бедняге не поможете. Придется его жене одной сидеть и праздновать. — Я… — юноша поднял глаза и, сглотнув подступающий ком, упал на колени, начиная вытирать пятна крови своими рукавами, — я сам все уберу. — Вам не противно? — Нет. Еще как. Юнги не просто противно, он чувствовал, как грязь заползает к нему под кожу, чувствовал, как мокрые грязные рукава липнут к местам многочисленных чужих касаний. Но юноша продолжал тереть пол, тереть и лить свои слезы на кафель. Глядя на это жалкое зрелище, Джин мог лишь улыбаться. До тех пор, пока не перевел взгляд с дрожащего тела на свое отражение в зеркале: Шуга. Это был Шуга. Он был им. Он был монстром, которого ни одна даже самая горькая слеза не могла растрогать. А Юнги плакал и не мог остановиться, потому что в его голове был осиный рой и ливень из брошенных семью мужчинами слов. — Перестаньте плакать, — сказал Шуга устами Джина, — сильные не плачут. — Простите меня…