Boy meets Evil

— Что вы чувствовали, когда убивали своих одноклассников? Вы убили свою семью, потому что они вас избивали, да? Почему вы не убили только одного человека? Вы хотели его наказать? Вы ненавидели его больше всех? — Я-я… Я-я н-не з-знаю-ю, — Чонгук опустил голову, получая удар микрофоном по затылку. — Вы почувствовали себя хорошо после убийства? — Я-я н-не пом-мню… Мальчик стоял посредине людного коридора, стоял и пытался найти себя в этих отражениях черных глаз вокруг. Журналисты и корреспонденты, напоминающие мух, летали вокруг, снимали его, что-то говорили и вечно о чем-то спрашивали. Но подросток не знал ни одного ответа, он даже не знал, кто он такой и почему здесь. И в нем зарождалось отчаяние. Чонгук хотел упасть на колени и закрыться от всего, закрыться от себя и этого жужжания цикад, ливнем спадающего ему в уши. С его уст слетали семечки и, соединяясь в поцелуе с землей, они прорастали одиночеством. Ни в одном этом волчьем взгляде не было Чонгука, был лишь какой-то уродливый и отвратительный монстр, вылезший из болота отчаяния. Хотя сейчас подросток и сам ощущал себя тонущим в болоте зверем, игрушкой в чужих руках. Журналисты продолжали тыкать ему в лицо микрофонами, продолжали тянуть его на себя и раздирать зудящую рану. Чонгуку хотелось крикнуть: «Думаете, я хоть что-нибудь знаю? Думаете, так это так просто? Так просто жить и ничего о себе не знать, когда тебя обвиняют в чем-то ужасном?!» Этот крик никто и никогда не услышит. Этого крика никогда не существовало, оно было оплетено словами лишь в сердце мальчика, но доставать это сердце, ломать свои ребра и рыться внутри не хотелось. Потому что в этом и не было смысла. Что бы Чонгук ни сказал, это все обернут против него, потому что на его лбу выжжено: «Убийца». Это он. Он монстр, которому не место в этом мире. Чонгук посмотрел на свои руки: красные запястья уродливыми линиями кровоточили и выли. Пол под ним изогнулся и сломался, а губы его трогала лишь эта пустота внутри. Мальчику хотелось взять ее и вырвать, оторвать, будто бы вторую кожу, оторвать и кинуть в лицо всем этим мухам, но все, что он сделал, — задрожал и устало прикрыл вежды. Он не мог говорить: сломанное отчаяние застряло в его горле; он не мог видеть: тонкое красное кружево белка глаза вырезало его отражение, прошептав лишь о грядущем уродстве. Подросток закрыл лицо руками и стал тихо плакать, пытаясь понять, за что ему все это, что он такого сделал, как он это сделал и почему. Но ничего не было в голове. Он помнил только те кукольные жуткие глазки женщины, ее сломанное тело, помнил тех мужчин и тот истошный крик, но было кое-что еще. В его памяти то и дело всплывало подсолнечное поле, где цветы напоминали гордых львов, остановившихся погреться. Львов в поисках храбрости, а память — это его изумрудная дорожка. Вот только алый блеск волшебных туфелек оказался лишь иллюзией. Алый цвет — его сбитые в кровь губы, его сшитые между собой органы, перетертые в мясорубке разума. Алый цвет — его пыльные надежды и его сбитые в кровь ноги. А все волшебство уместилось только в сладком спокойном сне. Воспоминание с самыми красивыми и самыми высокими подсолнухами в самый жаркий августовский день почему-то отдавалось болью и сожалением. Но мальчик не знал, почему. — Почему вы убили Ким Тэхена с особой жестокостью? Потому что перед этим он признался, что гей? Вы ненавидите всех геев, да? Вы радикальный противник ЛГБТ-сообщества? — Можете отойти от моего пациента? Девушка с растрепанными волосами и красными щеками, сующая микрофон куда-то в подбородок Чонгука, резко обернулась и скривилась, глядя на приближающегося доктора Кима. Юноша мягко, но вызывающе улыбался, и с каждым шагом эта его улыбка казалась все более и более устрашающей. Джин рассекал перед собой воздух, будто бы ледокол. Он положил свою руку на плечо подростка и вырвал его из пучины ненависти, затянувшей мальчика целиком. Чонгук растерянно поднял голову, глядя на своего спасителя и боясь произнести хоть слово. Но доктору это и не нужно было, он лишь игриво и добродушно подмигнул ребенку и притянул его ближе к себе, чтобы защитить даже от этого волчьего взгляда журналистки. Казалось, еще немного — и эта девушка с огромным разноцветным микрофоном превратится в настоящее чудовище. Будто бы руки ее могли лопнуть под одеждой, будто бы вот-вот — и ее клыки отрастут и вопьются сначала в Джина за то, что он ей помешал, а после — в убийцу, потому что его ненавидели все вокруг, потому что он заслужил эту ненависть. Его смерть лишь вопрос времени, но разве не забавно, что они наказывают человека, решившего, что он имеет право отнимать чужие жизни, отнимая эту самую жизнь у него? Разве это не просто игра в неоновых богов? — Знаете что, — Джин наклонился к девушке и стал сладко шептать ей на ухо, — если вы или ваши коллеги подойдут еще хоть раз к этому ребенку, я сломаю ваши руки, ваши камеры и ваши жизни. И буду делать это так долго, пока вы сами не захотите умереть, ясно? — Что вы себе позволяете! — завопила она, возмущенно откидывая прядь длинных черных волос с лица. — Учтите это, — доктор улыбнулся и, развернув Чонгука, потащил его к своему кабинету, — ты в порядке, малыш? — Н-нет. — Правильно, не стоит врать. Никто не в порядке. Та девушка тоже. Чонгук-и, ты ненавидишь ее, да? — В-возмож-жно. — Мне одного взгляда хватило, чтобы понять, что она страдает булимией и ненавистью к себе, что она уже долгое время находится в депрессии и, судя по ее поведению, у нее начинается истерическое расстройство личности. Думаю, скоро она и сама натворит какой-нибудь ерунды, за что и поплатится. — Р-разве т-то, ч-что я с-с-совершил, — ер-рунд-да? Чонгук остановился, пытаясь собрать себя по осколкам, но все они впились в душу, вырываясь одинокой слезой из глаз. Мальчик закрыл лицо руками и склонил голову вниз, его щеки покраснели и прогнили, выпали из этого душного коридора прямиком в темноту, затягивая за собой и все бренное тело, наказуемого этой предательской дрожью. Подросток ощущал себя маленьким кроликом в пустой комнате, где единственный источник света — смертельный блеск в глазах волков. Чонгук был всего лишь человеком, у него внутри был скелет, а под ним — душа, болезненно ноющая. Но для всех он был хладнокровным убийцей, для всех, кроме доктора Кима. Джин поднял голову мальчика и стер своими руками его слезы, поселяя в сердце ребенка свою теплую понимающую улыбку. Она будто бы собрала в нем все, починила — только вот однажды согнутому листу бумаги никогда уже не стать гладким вновь. Но хотя бы сейчас, в этих теплых руках, хотя бы на мгновение, Чонгук был рад почувствовать себя человеком, имеющим право быть слабым, а не чудовищем со стекающей с рук кровью, отпечатанной в сердце. Джин погладил пациента по голове и невесомо поцеловал в макушку, будто бы заботливая мама. Юноша стер и новые слезы, а после вложил в руки ребенка несколько шоколадных конфет и ласково прошептал: — Я достал ключи от твоих наручников, так что по приходе в мой кабинет, мы их снимем. Только это секрет, тсс, никому не говори, хорошо? — доктор Ким улыбнулся и слегка наклонил голову вбок, дожидаясь положительного честного кивка Чонгука. — Хорошо, малыш, тогда пойдем скорее. Мне и самому не терпится тебя освободить. Даже если ты и преступник, пока ты ничего не помнишь, они не имеют права держать тебя, как собаку на привязи. Мальчик с легким сердцем открыл дверь в морскую пучину помещения под номером 312. Здесь ему даже дышалось легче, намного легче, потому что здесь было яркое солнце, здесь было спокойствие и добрая улыбка. Чонгук знал, что здесь он может быть ребенком без прошлого и без будущего, знал, что может смеяться здесь и не чувствовать вины за свою мимолетную радость, здесь он может болтать ножками и кушать конфеты, даже несмотря на то, что ему уже совсем скоро будет пятнадцать лет. Здесь он может быть собой — Чонгуком с чистыми руками и искренней улыбкой. Мальчик сел на мягкое кресло и с облегчением вздохнул. Доктор Ким присел рядом и, взяв тонкие ручки, снял с них наручники, позволяя им почувствовать свежий воздух. Лицо ребенка вдруг пробило улыбкой, он готов был заплакать от счастья, заплакать, потому что впервые за долгое время почувствовал себя человеком. Живым, настоящим человеком, а не куклой в чьих-то руках, не монстром и не животным в зоопарке. Он был просто мальчиком со своими мечтами и надеждами, мальчиком, которого могли любить. — Чонгук-и, ты такой милый, — улыбнулся Чимин, растягивая щеки ребенка, — ну разве мой братик не прекрасный? Он похож на маленького кролика! Тэ, ну посмотри на него уже, хватит на меня пялиться! — Ну милый-милый, боже, почему ты так любишь детей? — Не твое дело, иди и купи ему мороженое, иначе я откажусь от свиданий с тобой навсегда. — Эй! — юноша подскочил со своего места и засмеялся. — Чонгук-и, тебе точно повезло с братом. Ради тебя он даже готов пожертвовать таким красавцем, как я. — Конечно повезло, я самый лучший старший брат, — Чимин улыбнулся и потрепал мальчика по волосам, — ты, наверное, сильно переживаешь из-за того, что тебе пришлось переехать к нам в церковь, но не бойся. И не слушай папу, на самом деле он рад твоему приезду. И маму тоже не слушай, она просто была не готова к тебе, поэтому и наговорила всякого. В любом случае, знай: твой старший брат всегда поддержит тебя. Давай всегда будем друзьями, — подросток протянул свой мизинец Чонгуку и повернул голову набок, — пообещаем это друг другу? — Д-да… В-всегд-да… — У тебя даже голос милый, — Чимин обнял ребенка и заулыбался еще сильнее, яростно указывая Тэхену на соседний фургончик с мороженым пальцем. — А потом меня так обнимешь, а? — поинтересовался светловолосый юноша. — Ну может быть и обниму, нужно еще подумать. — Чонгук-и, переделай своего брата, он какой-то слишком вредный, — игриво застонал Тэхена и обиженно поплелся к ларьку, из которого играла какая-то веселая детская мелодия. — Все хорошо, малыш? — поинтересовался доктор Ким, обеспокоенно глядя на только что замершего пациента. — Я купил мороженое, но только одно, для твоего милого братика, а для тебя я куплю только тогда, когда ты согласишься поцеловать меня. Прямо в губы, ЧимЧим, прямо туда, — Тэхен аккуратно вложил сладость в длинные детские пальчики и положил свои руки на хрупкие плечики мальчика, — поцелуешь? — Не на людях, ты же знаешь, кто мои родители. — Ага, я знаю, что они ублюдки. — Чонгук, — вдруг серьезно заговорил Чимин, заглядывая в черные глазки брата, — ты же понимаешь, что папе ничего нельзя знать о Тэхене? Мы любим друг друга, очень сильно. Только это секрет, тсс, никому не говори, хорошо? — Я-я н-не с-скаж-жу… — Хорошо, малыш, я тебе верю. — Думаешь, твой отец снова будет тебя трогать? — тяжёлым металлическим голосом спросил Тэхен и слегка сжал хрустальные плечи. — Конечно! Ты же помнишь, как он заставил меня стоять на коленях и молиться в подвале нашей церкви два дня подряд. Знаешь, каково мне было? А это всего лишь за то, что я посмотрел на тебя «как-то не так» на парковке. Он сказал, что если увидит тебя еще раз, то сломает мне ноги, чтобы из дома не выходил и глупостями не занимался. — Сука, — выплюнул юноша и тяжело вздохнул, переводя взгляд на ребенка, — прости, малыш, просто твой отец — козел. — Не говори ему такого! — возмутился подросток. — Ты же его напугаешь. Чонгук-и, кушай, ничего не бойся. Пока твой братик с тобой, ни мама, ни папа тебя не тронут. Я не позволю, чтобы они затащили тебя в свою религию и промыли тебе мозги. И трогать тебя не позволю. И ты не позволяй им себя обманывать. — Чонгук! — закричал Джин и стал дергать подростка за плечи, шатая его из стороны в сторону, чтобы привести в чувства. — Д-да? — шепотом спросил мальчик и сразу же опустил голову. — Ты почему-то отключился, все хорошо? Ты что-то вспомнил? Чонгук? Юноша осторожно поднял лицо ребенка и заглянул в тонущие в черной глади айсберги глаза. Будто бы что-то разрушилось, будто бы он не на человека смотрел, не на монстра и убийцу, а на пустую разрушенную комнату из Темного замка. Чонгук сильно зажмурил глаза, из которых тут же потекли горькие слезы, падая на его же колени. — Эй, малыш, все хорошо, — Джин обнял мальчика, позволяя ему плакать и завывать куда-то в свою грудь Те счастливые глаза напротив, то живое дыхание и сладкий вкус мороженого, те неловкие касания Чимина и Тэхена, их влюбленные друг в друга взгляды и губы, хранящие секреты, — все это, где оно? Сигнал из прошлого с металлическим стуком врезался в стенку разума, врезался и пробил ее насквозь. От Чонгука ничего не осталось. Вспоминать нечто отвратительное, вроде стонов той куклы, вроде ее мертвого шепота, было легче, чем помнить теплый вечер, чем помнить те улыбки и проживать ту жизнь снова. Мальчик не помнил такого счастливого Чимина, не помнил ничего об этом человеке, но теперь, встречаясь с ним, он видел лишь сгусток боли, связанные между собой лезвия, проходящие по глазу. Имя Чонгуку — убийца. И теперь он это знал. И теперь он это помнил. Потому что то счастье, то хрупкое и такое робкое детское счастье, он уничтожил своими же руками. — Я-я отв-вратитель-льный. — Нет, — возразил Джин и погладил его по голове, — Чонгук, да, ты совершил нечто ужасное, но пойми: никто не пойдет стрелять в своих одноклассников просто так. Это не спонтанная идея. Об этом не любят говорить, об этом никогда и не скажут. Но перестрелки в школах, случаи, когда дети готовы на все, даже на убийство — общая вина. Это вина всех тех, кто вынудил ребенка защищаться подобным способом. Это и твоя вина тоже. Но не вали все на себя сейчас. Я уверен, что ты не от хорошей жизни решил расстрелять людей. Может, так думать и неправильно, но насилие есть насилие. То, что совершил ты, — порождение злости. Мы должны отыскать причину этой боли, понимаешь? И когда мы ее отыщем, ты сделаешь свой самостоятельный выбор: монстр ты или нет. А сейчас прекрати плакать, малыш, сильные не плачут.

***

Джин заточил свой топор, приготовил свою гильотину и, спрятавшись в углу своего кабинета, поджидал свою жертву. Юноша превратился в огромного дикого волка, готового прыгнуть на Юнги в любой момент. Будто бы тот был ягненком, будто бы он был амброзией — жаль только испорченной, отравленной ядом чужих прикосновений. Доктору Киму так безумно нравилось думать, что не только по его лицу позорно стекала сперма, что не только он прогибался под кем-то, кого ненавидел, что не только он сломан и уничтожен изнутри. Ему нравилось думать о том, что Шуга рыдает по ночам, что он одинок и что одиночество это настолько огромно, что его владелец даже в зеркало не смотрится — боится себя. Джин тоже проходил через эту боль, проходил через Ад только ради бессмертного мучительного смеха. Будучи ребенком, доктор чувствовал себя так, как чувствуют себя куклы на витрине, как чувствуют себя звери в клетках. От этой боли до сих пор хотелось вырвать себе шею и снять с себя кожу. И виновник этой боли будет снова стоять перед ним всего лишь через пару секунд. И пусть это неправильно, Джин уничтожит его. Дверь в кабинет тихо открылась — и маленькая фигурка Юнги осветила морское помещение, погруженное в осеннюю вечернюю тишь. Юноша вошел робко, невесомо подходя к креслу. Его голова была низко опущена, так, будто бы он совершил нечто отвратительное и продолжает это делать. Для Юнги все было именно так. Его грех состоял в том, что он, такой мерзкий и грязный, продолжает жить и отнимать кислород у тех, кто достоин этой жизни больше. Джин хотел его уничтожить, но не понимал: нельзя сломать то, что и так уже сломано. В сердце пациента всегда был хаос, имя которому — страх. Юнги буквально всегда было страшно. Страшно, что те руки снова коснутся его, что те губы снова обожгут его, а те слова вырвутся наружу, прямо из той грязной жижи, что внутри шевелится и периодически ноет. И никогда не исчезает. — Ну здравствуйте, я вас так ждал, — улыбнулся Джин, садясь за стол и надевая очки, — почему вы замерли? А, что, грязно? — он поднял одну бровь и перевел взгляд с дрожащего силуэта на кресло, где россыпь крошек от шоколадного печенья нашла себе убежище. Юнги боялся сдвинуться с места, боялся сделать еще хоть шаг — все вокруг грязное, все вокруг неровное и неправильное. Этот кабинет пугал его, вызывал чувство неконтролируемой паники. Находиться здесь все равно что выплевывать выбитый зуб. Неровные стены из оазиса слез, неровные поверхности шкафа, нечетное количество мебели. Все здесь было неправильным, все здесь было до жути пыльным. Юнги опустил голову еще ниже и стал нервно тереть свою кожу. Вот только на руках уже не осталось ни единого места, куда бы вся та боль, что он испытывал, не вылилась маковым полем, не расцвела бы алым ликорисом. Юноше оставалось лишь раздирать старые раны. — Ни и долго будете заставлять меня ждать вас? — грубо спросил Джин и устало закрыл глаза, вздыхая. — Почему от вас столько неприятностей? Неужели какие-то крошки помешают вам? Вы должны бороться со своим недугом. — П-простите… — Я устал слышать ваши извинения. Слова ничего не значат — попробуйте хоть что-нибудь сделать уже. — Я действительно не могу… — прошептал он и обнял себя руками. — Хорошо, — доктор улыбнулся, — тогда… Тогда я знаю, где вы можете присесть, ведь нас ждет долгий диалог. Юнги кротко поднял голову и застыл на месте от страха. Доктор Ким, сняв свой больничный халат, накрыл им свой высокий стол и похлопал по нему рукой, торжественно приглашая пациента в объятия ужаса. Юноша снова опустил голову и отрицательно помотал ей, чувствуя приближение тошноты, чувствуя, как кожу разъедает пожирающий взгляд. — Если вы сейчас же не сядете сюда, то я попрошу передать вас другому нашему психиатру. Ну, знаете, доктору О, у которого вы были раньше, он еще очень напоминает вам тех мужчин, с которыми вы- Джин не успел закончить. Юнги мертвой поступью стал пробираться к столу, пытаясь найти меньшее из зол. Он не мог пойти туда, где были крошки, он не мог пойти снова к тому, кто раздевает его взглядом, кто заставляет его снова и снова вспоминать ту страшную ночь, возвращаться к моменту своей смерти и к моменту своего рождения. Доктор О был отвратительным, даже хуже, чем сам Юнги. Потому что доктор О — мужчина, чей живот достиг размеров второго человека, мужчина что не умеет аккуратно бриться и всегда оставляет мелкие черные волосы. Этот человек вечно ест что-нибудь жирное, вечно не моется, от него пахнет потом и сладостями, у него короткие пальцы, такие же короткие, как и те, что грубо входили в белоснежное тело, подготавливая его к дальнейшей пытке. Юнги зажмурился. Нельзя вспоминать. Нельзя вспоминать то чувство, только не снова, только не сейчас. Юноша послушно, но мучительно медленно продвигался к столу, понимая, что над ним просто издеваются. Но лучше так, лучше пусть издевается кто-то вроде доктора Кима, ведь то, как издевается над Юнги его собственный мозг, всегда будет более ужасным. Более мерзким. Юноша аккуратно залез на поверхность стола, теряя свою уверенность с каждой секундой все больше и больше. Он сложил руки в замок и впился ногтями в кожу. Его тонкие хрупкие ноги не доставали пола, все его естество было вне этого кабинета, вне времени. Он был заперт глубоко в себе — Джину его не достать. — Хорошо, — игриво улыбнулся юноша и присел на стул рядом, скользя взглядом по стеклянному тельцу, — я тут нашел кое-что очень интересное, думаю, это поможет вам вспомнить все. Доктор открыл ящик и достал оттуда папку с фотографиями, чувствуя, как они обжигают его, как они бросают яд в открытые раны и смеются. Джин поднес к лицу Юнги первую картинку: темно, очень темно. Но не на самой фотографии, а в душе того, кто на ней. А на ней — Шуга с довольным лицом, с безумной улыбкой стоит над избитым ребенком, ребенком, у которого слезы — бомбы, у которого не осталось ничего, кроме этой пустоты. — Узнаете себя? — язвительно поинтересовался Джин, мечтая острыми краями этой фотографии разрезать сонную артерию своего пациента. — Это… Действительно… Я? — прошептал Юнги, начиная дрожать. Джин закусил губу и резко откинул фотографию в сторону, поднося к лицу юноши другую, где счастливый Шуга в засос целует искалеченное, голое и грязное тело все того же ребенка, на шее которого виднелись шрамы от жгута. Сразу же к этой фотографии доктор Ким приложил еще одну, на которой Шуга держит мальчика, по лицу оного стекает сперма, за волосы и, оттягивая их назад, плюется на щеку. Джин не мог смотреть на эти фотографии, потому что он помнил каждую их деталь, помнил тот запах, помнил, как фотовспышка ослепила его, помнил, как он получил конверт со своим позором во плоти по почте, как его родители чуть не увидели это, как он рыдал по ночам и как шел через весь город за дозой, потому что больше не мог терпеть собственное существование в этом мире — мире, наполненном желчью до самых краев. Юнги смотрел на эти фотографии и не верил, не верил, что это мог быть он. Он знал, что он отвратительный, но он никогда не думал, что он монстр, никогда бы не подумал, что такой, как он, может издеваться, может так улыбаться, может быть собой. С фотографии на Юнги смотрело его же безумное лицо, и юноша буквально мог слышать этот кровавый красный смех, это рваное сумасшедшее дыхание и мог почувствовать все, что чувствовал тот ребенок, стоящий сзади, голый и истерзанный. Пациенту хотелось сейчас провалиться в Ад и радостно поприветствовать свой котел для пыток — он прыгнет туда с разбега. Ему хотелось наказать себя самыми жуткими пытками, но вместо него это готов был сделать доктор. И Юнги не хотел сопротивляться. Пусть он получит по заслугам. Джин откинул фотографии в сторону и, не решаясь отпустить свою нервную улыбку, дотронулся до колена пациента и жадно провел по нему рукой. Разум доктора кричал ему: «Остановись, тварь, что ты делаешь, ты не монстр, ты не можешь превратиться в монстра, ты не можешь стать тем, кого ненавидишь!» Но Джин не мог остановиться. Он хотел надавить на больное, он хотел повторить тот жуткий сценарий и сломать Юнги все кости. Его руки соскользнули с колен и забрались под черную широкую кофту, проводя пальцами по гладкому животу. В это же мгновение кожу на запястье доктора обожгли чужие горькие слезы. Он не хотел смотреть в эти отчаянные глаза, не хотел, но посмотрел. И замер. За этой медовой радужкой, за этими скоплениями звездной пыли стояло безумное, безутешное одиночество. Юнги смотрел на чужую руку, касающуюся его, беззвучно рыдал и думал: «Так мне и надо. Так мне и надо. Я все это заслужил». Джин резко оторвал руки от хрустального тела и отскочил в сторону, поворачиваясь спиной к пациенту. Доктор Ким закрыл глаза и попытался отдышаться, но все тщетно: воздух был раскален и уничтожен. Будто бы душа Джина отключилась от его тела, будто бы все звезды решили свалиться на него и разрушить. Юнги продолжал сидеть на столе, словно безвольная кукла, и наказывать себя ударами разума по сердцу. Он брал длинные иглы своих мыслей и наносил смертельные ранения, пытаясь вспомнить хоть что-то из того, что натворил. Он не помнил, но тот безумный блеск был ему знаком, тот блеск прирос к нему и создал умалишенного монстра. И теперь Юнги мог лишь мысленно распять себя на кресте памяти, продолжая проливать горькие слезы. — Простите меня… — прошептал он. Джин резко встрепенулся и, набрав в легкие как можно больше кислорода, повернулся к пациенту со страшным лицом и, скривившись, ударил его по щеке. Хрупкое тельце сломалось под этим ударом, отлетело в сторону и свалилось на пол, держась за алую розу на лице. И это он заслужил. Все заслужил. Джин надрывно вздохнул, чувствуя, как его душа пытается вырваться наружу. И он позволил ей это сделать, он превратился в разбитый осколок прямо на глазах так ненавистного им Шуги. — Думаете, извинения смогут вылечить чужую душу? Думаете, раскаяние сможет излечить? Думаете, вы можете что-то теперь исправить?! Абсурд! Единственное, что вы можете сделать, — убить себя! Умрите уже! Умрите! — Умри! Просто умри! — закричал мужчина и с силой ударил ребенка по щеке, отчего тот свалился прямо в ноги к Юнги, только что вошедшему в дом. — Почему ты просто не можешь быть, как твой брат? Посмотри на него: он потрясающий! Он гордость нашей семьи, а ты лишь ничтожество! — Пап… — прошептал мальчик, пытаясь подняться на ноги и держась за ноги своего брата. — Не смей разговаривать со мной! — мужчина устало прикрыл глаза и потер переносицу. — Почему ты просто не мог не рождаться? Почему ты такой тупой и такой никчемный?! Полный мужчина в дорогом костюме, переступив бесполезное тело трясущегося ребенка, подошел к Юнги и обнял его за плечи, а после развернул лицом к другому ребенку и погладил по голове. Мальчик хотел уйти от этих прикосновений, хотел испариться и вернуться домой. Он с болью смотрел на хрупкое тельце под ним. Ребенок снизу поднял голову, его лицо превратилось в боль, оплетенную кожей, боль, имеющую тело. Из носа мальчика текла кровь, его глаза — две могилы на кладбище кораблей. Ничего живого, кроме этого протяжного стона. — Посмотри на своего брата, чертов отброс, скоро Юнги поедет в Париж, чтобы выйти на сцену их главного театра! А что можешь ты, ничтожество? Только хулиганить! Вы близнецы, но почему вы такие разные?! — Папа, можно я, — шепотом начал Юнги, но слова его затерялись в устах мужчины. — Почему я вынужден постоянно выслушивать о том, что мой сын издевается над другими детьми?! Ты двоечник, ты хулиган, в тебе нет ни единого таланта и нет красоты. Все, на что ты способен, — приносить другим вред. Чертово ничтожество. Почему ты просто не можешь быть, как Юнги?! Почему ты просто не можешь быть нормальным?! — Папа, пожалуйста, — надрывно завыл мальчик, начиная плакать и вдавливая свои ногти в ноги брата, — пожалуйста, послушай меня… — Поднимайся, ублюдок. И хватит плакать. Сильные не плачут.