Boy meets Evil

«Молись, ели страшно, молись, сука, раз пришел в наш дом, ты должен соблюдать наши традиции, молись!»

Чонгук сделал шаг назад, но ноги предательски дрогнули — и он свалился на землю. Мальчик зажмурил глаза, но даже сомкнув веки, даже закрыв лицо руками, даже распоров свое сердце, Темнота не приняла его в свои объятия. Изо рта стекал крик, замедляющий время, — крик, что невозможно выразить ни звуками, ни жестами. Это была Смерть в самом худшем своем проявлении. Чонгук припал лицом к земле, пытаясь внушить себе, что это все не с ним, что и он — не он, что все хорошо. Но это было невозможно. Невозможно было забыться. Его губы — два кровавых пятна — изогнулись в уродливой гримасе боли, глаза выкатились из своих орбит, вылились в белоснежное море под ним. И тело Чонгука медленно стало утопать в вязком теплом молоке под своими ногами, но утонуть — слишком легко, умереть — слишком просто. Куда сложнее жить. Чонгук схватился за свое горло, пытаясь вырвать из себя хотя бы крик, хотя бы писк или шепот, чтобы хоть как-то облегчить тот мрамор, что люди зовут душой. Слова застряли в нем, словно бы пули, словно бы он на расстреле как враг народа. Коим он и являлся. Он был предателем, а, как известно, предают лишь однажды, посему прощение — иллюзия. Чонгук был сумасшедшим Иудой, вот только целовать пришлось не ему — поцеловали его, поцеловали шепотом смерти. Тело госпожи Ким, холодное и синее, свисало с потолка уродливым коконом шелкопряда. Петля на ее шее отдавалась морским бризом, петля на ее шее — путь к загробному миру. В предсмертной агонии она искривила губы в улыбке, проклиная все, что связано с Чонгуком, проклиная все, что связано с Богом, раз он позволил отнять ее Тэхена, раз он был такой мразью и позволил похоронить тридцать детей под землей в один судный день. Женщина улыбалась самой счастливой улыбкой, губы ее наконец онемели и позволили ночному отчаянию заползти в душу и вырвать ее с корнями, взять все кости и переломать их: по палате все еще раздавался их хруст. Первые лучи осеннего солнца сверкнули за окном. Они разрезали воздух и стрелой впились в Чонгука. Мальчик пытался вздохнуть, пытался хоть что-то сделать, но каждый раз его глаза цеплялись только за синие ноги, нависающие над полом. Ребенок лежал прямо под ними и молил прощения, но слова никак не хотели вырываться наружу. Они будто бы превратились в пленку, в которой Чонгук запутался и упал, начиная биться в конвульсиях. Мальчик с ужасом поднял глаза цвета помех в радиоэфире на висящий труп, и ему вдруг показалось, что синие тонкие губы вдруг открылись и стали шептать: «Это ты виноват, все все твоя вина, ты отнял жизнь моего драгоценного сына, ты отнял мою жизнь. Убийца». И губы продолжали, не останавливались, слова то и дело вырывались из трупа, превращаясь в змей. Чонгук обнял себя руками и спрятал свою голову в них, чувствуя, как сотни тысяч черных мамб заполняют эту комнату, как они слетают с потолка, как выбираются из углов — и все, как на подбор, все отвратительные. Утро питоном обернулось вокруг тела и сдавило его, ломая позвоночник. Чонгук стал мотать головой, чтобы отогнать от себя страшные картинки, но тщетно. Тогда он стал бить себя, сначала легонько, невесомо, но после кулаки его обрели силу, нанося смертельные удары по собственному хрупкому тельцу. Мальчик вырывал на себе волосы, пытаясь вырвать из себя разум. Но он, кажется, плотно застрял в коробке из костей.

«Если больно или плохо, если хорошо и радостно, молись, ты обязан молиться, чтобы Седьмой день смог заметить тебя и принять в свои врата, ты должен молиться и просить прощения за все свои чувства, потому что чувства идут от души, а душа — твой враг. Ты же понимаешь, Чонгук? Ты же понимаешь, что должен умереть ради общего блага? Твой брат Чимин не понимает, но ты мальчик умный, ты уже видел смерть, поэтому мы и выбрали тебя. Только ничего не говори своему брату, ему знать не нужно, он слишком ничтожен для нашего замысла, Седьмой день его не примет».

Разум больными сигналами стал вырезать все живое, стал дождем из острых лезвий. Капли падали на его тело, прямо с потолка, прямо вместе с укусами черных змей. Мальчик стал откашливать собственный крик, выплевывать собственные зубы. Чонгук перевернулся на спину и со страхом открыл глаза: сотни, нет, тысячи мертвых глаз. И все они смотрели на него. Они все что-то шептали, они шептали: «Убийца». Подросток был не в силах закрыть глаза, посему продолжал смотреть на то, как трупы с гниющими ртами, с черным скелетом души, валящимся наружу открытыми переломами, надвигаются на него. И было не страшно, не больно, не холодно — было так, как еще никто никогда не описывал. Было так, как бывает собаке, чье тело вдруг наделили человеческим мозгом и отправили на бойню, было так, как бывает людям, смотрящим на расстрел своих родных, сидя на коленках у вражеского снайпера и признаваясь ему в любви, отхаркивая каждое слово. Было так, как могло бы быть пришедшему на свидание в гестапо мальчику с еврейской кровью, стоящему на коленях, обнаженному и счастливому. Чонгук хотел бы захлебнуться собственной кровью, но трупы продолжали идти на него, продолжали шептать. Кто-то резко схватил маленькое тельце мальчика и впился в него зубами, а после кто-то вырвал его руку и вырвал его легкие. И все эти трупы продолжали грызть его, словно бы он и не человек вовсе, словно бы он — кусок протухшего мяса, выброшенный на свалку к собакам бешеным. Его тело терзали, разрывали и снова сшивали. Он чувствовал каждый укус на себе, он чувствовал, как умалишенная госпожа Ким откинула свою петлю, спустилась на землю и, нависая над телом Чонгука, с жутким черным лицом впилась в его шею, вырывая оттуда артерию с протяжным криком безутешности. Чонгук нашел в себе немного сил и отполз к стенке, чтобы опереться хоть о что-нибудь, чтобы прогнать эти галлюцинации и начать осязать реальность, но труп в его палате продолжал смотреть на него, синий язык, напоминающий цунами, продолжал что-то шептать, а гнилая душа женщины продолжала валиться на пол и проедать его. Мальчик закрыл руками уши, пытаясь не слушать трупы, пытаясь не слушать себя. Он проклинал собственный мозг и себя самого. Ему оставалось только молиться, но Чонгук не верил ни во что, кроме боли. Потому что боль — единственное, что он испытывал, его тело не помнило ни ласки, ни счастья. Для него любые эмоции олицетворяли собой только лишь отчаяние, поэтому он не стал складывать руки, не стал шептать кому-то там высоко, не стал надеяться на разбитое небо. — Нет… — прозвучал голос, вырвавший мальчика из кошмара. Чонгук на секунду открыл глаза и посмотрел сквозь трупы, стоящие в комнате, посмотрел на темный проем двери, где стоял Чимин, бледный, хрупкий и холодный, словно бы сам был уже трупом. Подросток приклеил свой взгляд к телу женщины намертво, пытаясь найти в себе кислород, пытаясь вдохнуть в себя хоть что-то. — Нет, этого не может быть… Это все неправда… Чимин припал к проему и медленно скатился вниз, падая на землю и роняя туда свои отрубленные руки. Он закрыл лицо руками — и наступила тишина. Чонгук не мог кричать: разучился, боль вышила его горло красными нитками; а Чимин боялся, что если закричит, то не остановится, сойдет с ума и больше никогда не сможет увидеть мир за пределами этих стен. Он здесь до тех пор, пока его разум не придет в норму, пока люди не перестанут бояться давать ему острые предметы в руки, надеясь лишь на то, что резать глубоко он не будет. Но находиться в здравом уме становилось все тяжелее и тяжелее. Чимин слабо помотал головой, повернулся к Чонгуку и, пожирая его своими страшными глазами, прошептал: — Я убью тебя. Мальчику только в радость, он был бы готов пасть жертвой, но он и без этого скоро умрет, разве же долго ему осталось? Разве же он вообще жив? Разве состояние полного оцепенения можно назвать жизнью? Тогда уж только если жизнью животного в колизее. Чимин смотрел то на труп последнего близкого человека, то на того, кто разрушил всю его жизнь, и мечтал оказаться в этой петле, мечтал сломать себя, но он никак не ломался. И пока он смотрел на кокон, свисающий с потолка, в его голове вдруг возник мутный образ Тэхена, так сладко целующего его, так нежно проводящего по коже длинными пальцами, так мечтательно говорящего об их совместной жизни. Теперь не осталось даже и следов того счастья, даже шрамов от него не было — одна только пустота. Теперь даже мама Тэхена — женщина, что приняла Чимина в свою семью — исчезла. И все из-за Чонгука. Все из-за того, что жизнь и смерть — единое целое. У подростка не осталось сил на то, чтобы подняться, не осталось сил на то, чтобы кричать. Он был полностью опустошен. — Я убью тебя, — продолжал шептать он, глядя на труп госпожи Ким.

— Ну разве мой братик не самый милый? Чонгк-и, ты такой сладкий, хорошо, что ты приехал к нам, я так этому рад.

— Я вырву твое сердце и сожру его.

— Не волнуйся, Чонгук-и, не плачь, папа не хотел говорить тебе это, не слушай его, ты же знаешь: он повернут на своей религии. Просто забудь. Братик не даст тебя в обиду.

— Я разрежу твое тело ровно на тридцать четыре части, Чонгук.

— Давай пообещаем друг другу всегда быть вместе, хорошо? Чимин очень любит своего братика, очень любит. По секрету тебе скажу, малыш, я люблю тебя даже больше, чем этого дурака Тэ. Только вот ты у меня вырастешь, начнешь свою жизнь, возможно, найдешь себе девушку… А вот Тэ всегда будет со мной. Ты только не рассказывай папе об этом, хорошо? Папе нельзя знать о наших отношениях. Если папа узнает, хену будет очень больно и плохо.

— Ты отнял у меня все, Чонгук, почему… Зачем?.. Я ненавижу тебя…

— Умница, Чонгук-и, я всегда знал, что ты у меня самый талантливый! Братик так любит тебя! Нет, малыш, лучше не показывай этот рисунок родителям, ты же знаешь: они сейчас на проповеди. Тебе туда ходить нельзя. Хен запрещает тебе там бывать, потому что хен знает, как прихожане там странно смотрят на детей. Не хочу, чтобы на моего мальчика так смотрели. Я же люблю тебя!

— Я убью тебя… Я точно убью тебя… Чимин закрыл лицо руками, припал к земле и сдавленно закричал, пытаясь выпустить всю свою боль, но боли этой было так много, что она застыла в воздухе и вытеснила его. Пространство вокруг исчезло — был только истошный крик Чимина и его зачем-то живое, зачем-то храброе и сильное тело. Чонгук продолжал стеклянными глазами смотреть на то, что натворил, пытаясь заплакать, но в нем не осталось ничего, что могло бы это сделать. В нем было только отчаяние, только страх. — Боже… — послышался тихий незнакомый голос. Чонгук поднял уставшие глаза на стоящую в проеме тень бледного юноши в мешковатой черной одежде, со странными перчатками на руках и до безумия хрупким телом. Незнакомец присел на корточки и, будто бы через силу, погладил Чимина по спине, однако лицо его выражало страх и неприязнь, будто бы одни лишь эти прикосновения вызывали у юноши дикую боль. Но несмотря на это, он продолжал успокаивать кричащего подростка, нашептывая ему что-то, что мальчик услышать не мог. Подросток повернулся лицом к бледной тени и оттолкнул его в сторону, но после припал к чужим коленям и продолжил плакать на них. Незнакомец выглядел напряженным, настолько, что казалось, его легкие натянулись на золотую струну арфы, самую звонкую и самую высокую струну, отчего она была самое тонкой и самой опасной. — Т-ты в порядке? — таким же тихим голосом спросила бледная тень, поворачиваясь к Чонгуку. Мальчик не ответил, только лишь склонил голову и свалился без памяти на пол. Бледная тень, только лишь отдаленно напоминающая человека, вдруг дрогнула, пытаясь подняться с места, но руки Чимина плотно схватили чужие запястья, вызывая приступ боли и паники у их обладателя. Подросток боялся отпускать еще кого-то, боялся. Теперь ему казалось, что он — пустая комната, куда без спроса входят люди и выходят без предупреждения. — Пожалуйста, посидите здесь, от вас пахнет, как от Тэхена, прошу, просто еще немного, не уходите, — прошептал подросток, — прошу… — Хорошо, — еле живым голосом ответила тень, тревожно глядя на силуэт лежащего без сознания ребенка. — Почему… Почему она умерла? Почему все уходят? Почему никого нельзя спасти? — Я не знаю, — честно ответила тень и погладила дрожащее тело, тут же отрывая руку и заставляя себя вернуть ее обратно, — жизнь печальна. Мы бесконечно сражаемся, чтобы избавить себя от утрат, но, думаю, суть в том, что это невозможно. Пока ты жив, ты всегда будешь что-то терять и всегда будешь испытывать боль. — Тогда зачем мы живем вообще? — надрывно заплакал Чимин. — Никто не знает. Просто потому что так надо, солнышко, успокойся. Возможно, когда-нибудь боль утихнет. Тише-тише… Лучше поплачь, от слез становится легче. Плакать — удел сильных. Бледная тень повернулась в сторону шагов и замерла от ужаса. Почувствовав чужое оцепенение, подросток на секунду поднял голову, разглядывая лицо незнакомца с таким пронзительным сладким голосом, тихо рассекающим морские волны тишины. То был совсем хрупкий, тонкий и почти невесомый юноша и огромными синяками под глазами, с неживыми прядями черных, как смоль, волос, хаотично разбросанных в разные стороны. Чимин заметил, как все естество незнакомца содрогается, прогибается под грузом приближающихся шагов. Подросток перевел взгляд на медсестер и доктора Кима, идущего впереди с гордо поднятой головой и сломанным сердцем. Молодые девушки в белых халатах завизжали от страха, хватаясь за свои рты, закрывая свои глаза. Джин лишь тяжело вздохнул и сразу же приказал забрать Чонгука и отвезти его на осмотр, а после присел на корточки около Чимина и как-то странно, зловеще улыбнулся, глядя на белую тень. — Мин Юнги, так вы не боитесь прикосновений, раз позволили себя обнять, да? — поднимая одну бровь, спросил доктор Ким, глядя на дрожащего юношу с опущенной головой и поджатыми синими губами. — Может, у вас вовсе не ОКР, может, вы просто склоны к хроническому вранью? — Н-нет… Я… — неслышно прошептал пациент, вжимаясь в стену. — Может, тогда вы просто хотели компенсации и никакого изнасилования не было? — Н-но… — Может быть, вы просто мошенник, который бесплатно живет здесь и питается? Знаете, это похоже на правду. Ведь вы подтвердили только факт изнасилования, но не признались в попытке самоубийства. Может, это просто череда случайностей? Знаете, в Японии большое количество женщин пытается выбить деньги путем подделывания факта совершения над ними преступления сексуального характера. Или, может, вы просто сами подставились тем мужчинам, может, это было по обоюдному согласию. Разве нет? Может, вы просто обычная шлюха, решившая заработать чуть больше денег, чем зарабатывает обычно, отсасывая всем подряд? Подумайте над этим, может, когда ваша амнезия пройдет, вы вспомните именно это, — Джин схватил Чимина и притянул его к себе, оставляя Юнги беззащитным, — если все так, то я бы предпочел, чтобы вы не прикасались к пациентам с неустойчивой психикой. Не хочу, чтобы на детях остались ваши грязные следы. Чимин хотел как-то возразить, уже было открыл рот, но бледная тень вдруг потерянно улыбнулась, прошептав ему невесомое: «Все в порядке, ничего не говори». Медсестры сразу же подхватили подростка под руки и повели куда-то, в переплетение волчьего коридора, оставляя за собой сломанную белую куклу дрожать и беззвучно плакать, плакать без слез, вычерпывая боль из своего моря чайной ложкой. Вскоре Чимин потерял его из виду — и остались только эти печальные глаза доктора Кима, идущего сзади с видом убитого на охоте зверя.

***

— Доктор Ким, вы на выходных куда-то поедете? — спросил уборщик, заполняя свой рот лапшой. — Ага, — кивнул юноша, — я уже несколько лет не был у родителей, а здесь у меня нет даже времени позвонить им и узнать, как дела. Хочу навестить их, раз уж я теперь в Корее. — А та фотография, что у вас на столе, на ней ваша семья, да? — продолжил мужчина, откладывая палочки в сторону. — Да, — улыбнулся Джин, — я по ним так соскучился. Раньше я не хотел приезжать в родной город, он… Из-за него я вспоминал то, что не хочу вспоминать. Но сейчас я думаю, что это вовсе не повод не приезжать к родителям. Моя сестра сейчас как раз получила работу в одной хорошей компании, хочу поздравить ее лично. — Вы такой заботливый, — улыбнулся уборщик Ван, — вы даже заботитесь о том мальчике, что устроил перестрелку. Удивительно, у вас такое большое сердце. — Да, — поежился доктор, — наверное… — Слушайте, а Мин Юнги ведь тоже ваш пациент, да? Меня кое-что беспокоит. — Что же? — Понимаете, — с опаской начал мужчина, — вчера ночью я решил заглянуть к нему в палату, так как не услышал никаких привычных звуков. Я просто хотел убедиться, что с ним все в порядке. Вот… Ну и вы же знаете, что в палатах висят зеркала. Буквально днем я чистил это зеркало, но когда я заглянул к нему ночью, зеркала не было. Не знаю, может это мелочь, но меня это насторожило. Я работаю здесь уже достаточно давно, — он вздохнул и отпил немного чая, — здесь была девушка, которую тоже изнасиловали. Как-то раз она тоже сняла зеркало, я просил у нее, зачем, а она сказала, что ей противно себя видеть. Через пару недель она порезала вены и умерла. Я… Ну, понимаете, не хочется, чтобы кто-то здесь еще умер. Одной госпожи Ким уже достаточно. — Да, достаточно, — Джин отложил в сторону палочки, — прошла уже неделя после ее самоубийства, но все до сих пор на нервах. Если еще кто-то убьет себя, то, вероятно, рейтинг больницы упадет. — А, еще кое-что насчет Мин Юнги… — тихо начал уборщик, когда Джин уже поднялся, чтобы отнести поднос и выйти из столовой, погруженной в вечернее траурное молчание, — я не договорил немного. Когда я заглянул, зеркало было у него в руках, он смотрел на себя с такой ненавистью, мне даже стало страшно. Я никогда еще не видел, чтобы кто-то так смотрел на себя. Он не заметил меня, поэтому, наверное, сказал сам себе что-то типа «лучше бы ты умер». Мне действительно тревожно за него. Ему будто бы с каждым днем все хуже и хуже становится. — Я вас услышал, — коротко ответил доктор Ким и, поклонившись, вышел из холодного помещения столовой, направляясь к своему кабинету, чтобы забрать вещи и пойти наконец домой. Юноша рассекал змеиные коридоры, погруженные в золото позднего осеннего вечера. В воздухе еще трепетали остатки августа, но первые холода пробирали до костей, разрушали привычное тепло, оставляя душу мерзнуть около горящего камина. Сквозь открытые окна в коридор медленно заползали мертвые листья клена, оседая на полу и украшая его своим волшебством. Джин на секунду остановился около окна, чтобы присмотреться к жизни вне этих стен, думая о том, что, вероятно, многие пациенты этой больницы никогда отсюда не выйдут. Не то, чтобы его это сильно печалило, но сама по себе мысль о том, что единственное, что они могут видеть, — детская, вечно пустующая площадка и сквер, укутанный печальными красками осени, вызывало боль в сердце. Чонгуку больше не увидеть ничего. Это — край его реальности, но для самого доктора Кима это не значит буквально ничего. Каждый день он возвращается в свой постылый дом, ложится на свою кровать, но для большинства пациентов родная кровать — кровать больницы с высокими ножками, родной дом — эти коридоры с волчьими глазами. Думать об этом было странно и совсем немного страшно: жизнь действительно печальна. — Почему ты ломаешься, шлюха?! — прозвучал голос доктора О из-за угла. — Пусть ты ничего и не помнишь, твой брат все еще не выплатил долги. Так что просто позволь этому случиться и хватит уже выёбываться, блять. Джин невесомой поступью подкрался к источнику шума и заглянул за угол, еле-еле сдерживая удивленный смешок. Юнги был зажат огромными жирными руками доктора О, что, словно голодный зверь, с аппетитом и выделяющейся слюной смотрел на хрупкое тело перед собой. Пациент был в мокрой одежде, что липла к нему, предательски выделяя торчащие ребра и позвонки. Юнги хотел закрыть себя руками, хотел убежать, но только опускал голову все ниже и ниже, не в силах бороться с мужчиной. Доктор О облизнулся и мерзко улыбнулся, наклоняясь к лицу юноши ближе, так, что от их губ оставалось ничтожно малое расстояние. Юнги соскользнул вниз по стене и спрятал голову в коленях, но его тут же с силой подняли и, схватив за шею, заставили посмотреть на себя. — Как печально, что у тебя амнезия и ты даже не можешь понять, за что конкретно расплачиваешься. Но знай: ты это заслужил. Понимаешь? Повтори, если понимаешь. — Я это заслужил, — прошептала бледная тень, отделяясь от своего тела. — Ты все это заслужил. Нельзя было быть добрым и нельзя было быть таким хорошим, будешь теперь расплачиваться за свое большое сердце. Хотя с таким-то телом, — доктор О провел пальцами по тонкой лебединой шее, — не быть шлюхой — настоящий грех. Ты действительно похож на девушку, даже лучше нее, более крепкий и сильный. Мне уже интересно посмотреть на то, как ты стонешь. — Почему… — прошептал Юнги, закрывая глаза, — зачем я все еще жив… — Ты не имеешь права умереть пока твой чертов брат не выплатит все долги. Ты сам согласился пожертвовать всем ради него. Ты этого не помнишь, но так оно и есть. Так что давай, садись на колени. Думаю, ты знаешь, что делать. Мужчина положил руку на голову Юнги и силой опустил того на землю, расстегивая ширинку. Юноша стал часто дышать, надеясь, что сейчас задохнется. Когда перед ним появился пульсирующий член, появился прямо перед его губами, Юнги припал к земле, закрылся руками и стал выть, так болезненно и так отчаянно, что Джин и сам забыл, как ему нужно дышать. Это было нечеловеческое рыдание, будто бы юношу разрывали живьем собаки, будто бы весь мир — одна сплошная мясорубка. Доктор О разозлился и ударил пациента ногой по голове, а после положил свой грязный ботинок на волосы Юнги и стал размазывать по ним все свои мерзкие слова, сотканные из желчи и металла. — Сука, я сказал тебе сосать, а не этой хуйней заниматься. Меня вообще-то дома ждут жена и дети, мне некогда тут возиться с тобой. Ты сам виноват в том, что с тобой происходит, сам. Хватит доставлять другим неудобства. Ты еще заплачь, блять. Юнги бы заплакал, да только в нем ничего не осталось уже. У него внутри — разбитое стекло и пустота, разорванные грязные нитки и ненависть к самому себе. Юноша не чувствовал себя живым, не чувствовал себя мертвым, он забыл о том, что такое чувствовать вообще. С тех самых пор, как он разучился плакать, все стало хуже, намного хуже. Он каждую ночь видит лишь тех мужчин, видит лишь их пульсирующие половые органы около своего рта. Живот скручивался и умирал, гнил прямо на глазах, душа болезненно ныла. Юнги рвало каждый день, и никакая еда не могла задержаться в нем надолго, потому что как только что-то попадало в рот, он тут же вспоминал, как чужая горящая плоть соприкасалась с его языком, как вбивалась к нему и входила по самое горло, как сперма, грязная и липкая, выливалась изо рта и капала на руки. Стоило только подумать обо всем этом, как разум начинал отказывать, а душа вылетать из тела уродливым сосудом, самой мерзкой в мире бабочкой. И вот сейчас он снова на коленях, перед ним снова чей-то уродливый обрубок, и он снова ничего не может сделать. Юнги схватился за свое сердце, пытаясь отдышаться. В глазах потемнело — юноша их навсегда закрыл и, кажется, умер. Сильные руки схватили его за волосы и поднесли ближе к своим штанам, но после отбросил к стене и застегнул ширинку обратно. — Как хочешь, тогда все будем делать по условиям. Посмотрим, как твой брат на это отреагирует. Чертова шлюха, блять, — мужчина замахнулся ногой для удара, но его остановил Джин, появившийся из-за угла. — Не думаю, что вам стоит так открыто это делать, — сказал доктор Ким, не глядя на дрожащую белую тень, до сих пор воющую, словно раненный в сердце зверь, — это открытый коридор, вообще-то. — Ну, хах, — мужчина улыбнулся, разворачиваясь в другую сторону, — с чего бы вам защищать это отродье? Да и у вас все равно не получится его защитить, можете даже не стараться. И не вмешивайтесь во внутренние дела, если не хотите быть уволенным. — А я и не вмешиваюсь, я просто даю совет. И вас, кажется, ваша жена ждет у входа, было бы забавно, войди она в этот момент. Думаю, вам лучше пойти к ней. Доктор О по-звериному оскалился и, толкнув Джина в плечо, пошел дальше по коридору, исчезая в темноте и отчаянной дымке. Юнги сидел на полу, держась за свою голову и выдавливая из себя крик. Юноша чувствовал себя так, будто бы на его шее затянули петлю, будто бы его вены истекали вишневой кровью, в которой он утопал. Спасения не было, спасения не будет. Юнги вдруг подумал о том, что ведь существует любовь, наверное. Что, возможно, он и сам кого-то любил, но сейчас для него вся любовь мира была выражена в боли, в мужских отвратительных отростках. Он и сам хотел вырезать из себя его, чтобы больше никогда не ощущать его, чтобы вообще перестать быть человеком. Для Юнги все было уродливым, особенно он сам. Красоты будто бы никогда и не существовало. К горлу подступил ком рвоты, но юноша сдержался, продолжая тихо кричать и мечтая уже наконец расплакаться, впервые за последние семь дней. — Бесполезное ничтожество, — выдавил из себя Джин и пошел дальше по коридору, к выходу, оставляя тень распадаться на части в холодном переплетении подступающего ночного ужаса. Доктор не хотел помогать, ни за что бы не стал это делать. Он просто не хотел превращаться в Шугу, не хотел становиться с ним на один уровень. Не хотел после чувствовать себя монстром.