Boy meets Evil

— Так, говорите, вы вспомнили кое-что, да? — спросил доктор Ким, поправив очки на переносице. — Это радует, вы, вероятно, единственный мой самый спокойный пациент. Когда вы приходите на прием, я буквально отдыхаю душой. — Правда? — улыбнулся Намджун. — Это мне льстит. — Так что именно вы вспомнили? — Как бы вам так объяснить… — прошептал мужчина, вздыхая. Как объяснить, что он вспомнил чувство обрыва нитей разума? Как объяснить, что он вспомнил выжженное на сердце имя? Как объяснить, что имя это священно и в то же время отвратительно? Намджун вспомнил теплые касания чужих пальцев на своей спине, вспомнил, как испытывал от них страх и жажду, ведь то не руки его обнимали — настоящий шелк. Мужчина чувствовал себя так, будто бы его, бедняка, окутывали в золото и отправляли гулять так по бандитским районам. Разве же можно описать это? Разве же существуют подходящие для этого слова? — Я хотел вспомнить, как лишился зрения, — начал пациент, — и я вспомнил чувство удара о капот машины, вспомнил, как колеса проехались по моим рукам. И чувство чужого горя на своем сердце. Наверное, для вас это мало что значит. — Главное не то, что это значит для меня, а то, что это значит для вас. Если эти воспоминания вам понятны, то не стоит переживать обо мне, — юноша улыбнулся и немного отрешенно посмотрел в окно. — Хорошо, тогда еще я вспомнил, что у меня был дом, очень большой дом, в котором на стенах висели какие-то картины, скорее всего фотографии. — Дом? — доктор посмотрел в личное дело. — Здесь сказано, что вы проживаете один, в элитном районе около Мапхогу. — Люди сейчас любят фотографировать, да? — спросил мужчина, сидя в теплом, нагретом солнцем кресле. — Ты тоже любишь это делать? — Ага, очень люблю, хен, — ответил Хосок, мечтательно вздыхая, — я много фотографирую, ты не знаешь, но весь наш дом завешен этими фотографиями. Надеюсь, ты не злишься из-за этого. — Нет, что ты, зачем мне злиться, — улыбнулся Намджун, — а что ты фотографируешь? — Ну, как бы тебе сказать, хен, я… Я фотографирую все, что кажется мне красивым. — Что, например? — Ну… может, когда-нибудь ты узнаешь об этом. Но уже не от меня, — Хосок засмеялся и обнял мужчину, а после побежал куда-то в другую комнату. Намджун глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Тот голос, те прикосновения — все это вызывало в нем противоречивые чувства. Одновременно они были сладки, словно мед, в котором хотелось утонуть, в котором даже сама смерть не казалась такой уж отвратительной или реальной, но несмотря на это, что-то пугало мужчину. Имя этого юноши отдавалось чугунной тоской на сердце, дрожью в коленях. Намджун хорошо помнил запах пряности и хорошо помнил, насколько ядовиты эти губы. И вроде бы хотелось вновь ощутить их на своей коже, вроде бы хотелось вновь схватиться за эти руки, расцеловать их, а после расцеловать и тонкую шею, но будто бы все в мужчине отталкивало эти желания. Будто бы Чон Хосок — божество, до которого обычному бедняку из Рима и за сотни тысяч монет не добраться, будто бы в имени этом не было уже ничего живого. И Намджуну то ли хотелось навсегда забыть сплетенную из фиалок петлю, то ли навсегда хотелось погрузиться в сладостный сон, где была темнота, шепот, будоражащий душу, взрывающий ее, и глупые детские обещания, что забрались под кожу и выросли там нарциссами. — Хен, прошу, только никогда не оставляй меня, — прошептал Хосок, — я не знаю, как жить без тебя. — Я не оставлю тебя, — улыбнулся Намджун, притягивая его ближе к себе, — пока ты сам этого не захочешь. — Я никогда этого не захочу, — грустно сказал юноша, утыкаясь носом в ключицу мужчины. — Но ты должен. Ты совсем еще ребенок, тебе только-только исполнилось двадцать лет, а мне уже больше тридцати. Я бедный и инвалид. Разве тебе стоит нянчиться со мной, солнышко? Тебе нужно уйти. — Я ни за что не уйду. Никогда. Я не смогу просто бросить тебя. Я очень труслив. — Кстати, а как ваше сердце, все в порядке? Вы хорошо себя чувствуете? — неожиданно спросил Джин, подходя к окну и смотря на то, как золотые листы клена слетают вниз на землю и умирают на ней, изгибаясь в страшной агонии. — Да, оно мне уже, как родное, — улыбнулся пациент, — извините, а вы не знаете, кто был донором? — Нет, имени не знаю, я спрошу как-нибудь. Я только знаю, что это был какой-то самоубийца, — потерянно ответил он. — У вас какой-то печальный голос, доктор Ким. — Я запутался в себе немного, не обращайте внимания. — Удивительно, что даже те, кто помогает другим разобраться в себе, могут потерять себя. — Все мы люди, — вздохнул юноша, — полагаю, сомнения — часть нас, от которой невозможно сбежать. — Думаю, от сомнений можно убежать, — опираясь на трость, Намджун поднялся с кресла и направился к выходу, — если в вашем сердце живет любовь, никакие сомнения не страшны. — Любви не существует, — тихо ответил Джин, когда пациент уже покинул палату. Мужчина шел сквозь пелену своей тьмы, продолжая то тут, то там ощущать на своей коже теплые ядовитые поцелуи. Будто бы губы эти, пронзительные и мягкие, вытаскивали цианид калия из своих открытых ран и бросали прямо на вываливающуюся наружу душу Намджуна. Хосока вворачивало в тело пациента, а после наоборот — оставалось только выплевывать это имя, что с такой ненавистью когда-то произнесло: «Я ненавижу тебя». То была даже не ненависть, а настоящее отчаяние, словно в этом ребенке с самым солнечном смехом на свете выжгли все, душу чайной ложечкой вытянули, намотали на палочку и опустили ее в подвал, к крысам бешеным — настолько слова эти были немыми и страшными. Намджун чувствовал себя пленником собственной памяти, а память эта, как гидра: один раз голову отрежешь, один раз воспоминание спрячешь, как тут же появятся сотни других, еще более зловещих и страшных слов, проникающих под корку мозга скальпелем. Мужчина шел по темному коридору, опираясь на свою трость, а в голове его неумолимо кто-то шептал:

— Я хочу, чтобы ты исчез. Я больше так не могу. Я ужасно устал.

И шепот этот — бомба, вшитая в тело ребенка, которого убедили в правильности своих действий. Мальчик схватился за петлю и вырвал чеку, нажал на кнопку — и больше его уже никто не видел. И даже похоронить его невозможно — остались одни лишь нарывы. Чон Хосок был под кожей Намджуна, расцветал там лотосами, маками, фиалками и ландышами — вот только от запаха этих цветом с ума сходишь. Вот только от запаха этого нет ни спасения, ни лекарства. Они были всем, что у мужчины осталось, и их хотелось вырвать. Сломанные бомбой кости так и крошили и резали душу, так и ранили легкие. Намджуну хотелось бы вырвать это имя из себя, хотелось бы забыть те сладкие губы и то, как ребенок этот мог томно шептать что-то ласковое на ухо, стонать, словно котенок. Намджун помнил все это и помнил, каково ощущать его полностью в собственной власти — и было так безумно больно. Было так одиноко. Ведь после эти же губы, что соединялись то по-взрослому страстном, то по-детски кротком поцелуе, произнесли:

— Никогда не ищи меня, потому что я не хочу тебя видеть.

Намджуну казалось, что ни одного дня в своей жизни он не провел без этих рук, что петлей обернулись вокруг его шеи. И это было страшно. Мужчина не мог понять этого человека, не мог даже вспомнить, в каких конкретно отношениях они состояли, но что самое ужасное, что самое пугающее — он не мог вспомнить, любил ли этого мальчика. Он помнил, как в темноте, присущей слепым глазам, появился свет, помнил, как скрипела кровать и как худое нежное тело под ним изгибалось в наслаждении, помнил, как он любил касаться этих губ и засыпать в обнимку, но не помнил, чтобы хоть раз кто-то из них сказал бы такое простое слово. Никто из них никогда не говорил «люблю». Или, может, Намджун этого просто пока что не вспомнил. В любом случае, это прошлое было и счастливым, и отвратительным одновременно, потому что любые чувства и любые фразы все еще были покрыты саваном безызвестности, тонким кружевом из вопросов, ответа на которые пациент не знал. — Послушай, когда-нибудь это все исчезнет, — неожиданно начал Хосок под покровом ночи, — когда-нибудь, эта связь разрушится. Это будет из-за меня. — Что ты такое говоришь, Хоби? — улыбнулся мужчина и обнял юношу, укутывая его в теплое одеяло. — Поздно уже, ложись спать. — Можешь сейчас не воспринимать мои слова всерьез, но, прошу, запомни их. Я хочу, чтобы ты помнил это. — Что именно? — Когда все исчезнет и ты узнаешь правду, не вини себя ни в чем, хорошо? Пообещай мне это. — О чем ты говоришь? — Просто пообещай, это важно. — Обещаю, — мужчина поцеловал его в щеку и притянул еще ближе к себе, чувствуя, насколько же болезненные слова остались на коже, будто бы звезды разбились и утонули в песчаных часах.

***

Прошло уже больше недели после самоубийства госпожи Ким, но Чимин все еще не мог уснуть. Каждый раз, стоило ему только закрыть глаза, как в темноте, будто бы из ниоткуда появлялось бледное женское лицо с пустыми глазницами, с порванным, искривленным в агонии ртом. Она тянула к нему свои тонкие пальцы, она шла на него на сломанных ногах, и чем ближе она подходила, тем сильнее ее внутренняя печаль отравляла подростка. Эта темнота пожирала Чимина, пожирала его и без того уже порядком израненное сердце. Порой ему даже казалось, что внутри у него ничего, кроме гнили, уже и не осталось. Поэтому он не спал. Поэтому ему было страшно засыпать. Мальчик мог лишь мечтать. Он упивался этими мечтами, этими сладкими периодами. Так он поступил и сейчас — он забылся, позволил телу своему раствориться в кипятке эмоций, словно сахару. Чимин не закрывал глаза: ему это было не нужно. И было страшно и пугающе, ведь в темноте всегда возникал отвратительный истерзанный образ Девы Марии с пробитой грудью. Мальчик сидел в своей палате, представляя, как в нее входит Тэхен, как он садится рядом и мягко говорит:

— Было тяжело, да? Тогда я успокою своего любимого котенка. Твой папа опять сказал тебе что-то? Не слушай его, я знаю: ты у меня самый красивый. Подожди еще немного, я обязательно заберу тебя.

— Правда? Заберешь меня отсюда? — прошептал Чимин, глядя на пустое место рядом с собой. — Я буду очень ждать, когда ты придешь за мной, Тэ.

— Я уже здесь, малыш, — сказал юноша и улыбнулся, — разве ты не видишь меня?

— Я так скучаю по тебе…

— Почему ты скучаешь? Я же здесь, Чимин-и, посмотри на меня, — продолжал он, протягивая свои руки и обнимая пациента, — я не хочу видеть тебя грустным.

— Тебе хорошо там, на небе? Тебе хорошо? Я надеюсь, ты наблюдаешь за мной.

— Я здесь.

— Нет, ты не можешь быть здесь, я боюсь верить в это. Я видел, как ты погиб, я знаю это.

— Но я здесь.

— Ты злишься на меня? Я виноват в том, что твоя мама умерла. Я так виноват перед тобой, — Чимин зажмурил глаза — и первые дорожки слез полоснули щеки, разрезая их насквозь.

— Почему ты плачешь, милый? Ты ни в чем не виноват, я вовсе не злюсь. Мне грустно, но я знаю, что ты не виноват, не плачь, — Тэхен коснулся чужой щеки и мягко погладил ее, пытаясь успокоить ребенка перед собой, — я же рядом. Все хорошо.

— Нет, тебя нет, никого нет. И меня тоже нет. Я забыл о том, кто я и кто такой Пак Чимин. Я забыл о том, что значит чувствовать себя счастливым. Я больше так не могу. Я не хочу больше испытывать эти чувства, я вообще ничего не хочу испытывать.

— Ну-ну, что ты такое говоришь, — ласково прошептал Тэхен и обнял дрожащее тело сильнее, — просто доверься мне.

— Я так скучаю по тебе, я так скучаю, я хочу снова обнимать тебя, хочу снова чувствовать на себе твои прикосновения, я хочу снова быть с тобой. Я хочу вернуться в то время, хочу снова… — он бессильно выдохнул весь застоявшийся в легких воздух и выпустил новые слезы в свободное падение.

— Просто подожди еще немного, солнышко, скоро мы уедем в другой город, я стану художником, у нас будет самая счастливая жизнь на свете. Там не будет твоих родителей и всего этого. Будем только мы вдвоем, — Тэхен поцеловал его в щеку, — обними же меня. Почему ты этого не делаешь?

Чимин открыл глаза — и пустота. Он все еще один. Никого нет рядом. Только эти слезы, падающие на его же руки, только эта болезненно ноющая память, похожая на выброшенный на берег труп кита — такая огромная, что и не знаешь, куда бы ее засунуть, куда бы спрятать. Чимин сидел с вытянутыми руками, а вокруг него испарялось счастье, оставляя на полу черный пепел. Подросток закусил губу, боясь, что крик сломает ребра и вырвется наружу, что грудь его разорвется — и оттуда вылезет сумасшедшая душа, начнет крушить все вокруг, начнет разрушать палату, а потом и больницу, и весь мир. И после посадит Чимина, как короля, на трон из руин, возложит на голову корону грешника из костей Чонгука. Это будет новое королевство, королевство с именем «Боль», с флагом в виде моря из крови, с гимном в виде истошных предсмертных криков. Чимин вдруг улыбнулся и засмеялся, засмеялся, чтобы не начать снова рыдать, чтобы отогнать от себя трупный запах. Голос Тэхена забрался в его волосы и поселился там, оплел его шею своими сладкими руками и сдавил ее до хруста. Чимин мечтал просто исчезнуть, взять сейчас и расщепиться на атомы, потому что тот низкий манящий голос заполнил его уши и забыться уже никак не получалось. Потому что не хотелось ни дышать, ни открывать глаза. Чимин поднялся со своего места и, успокоив дрожащие руки, вышел из палаты, оставляя в ней все свое отчаяние и труп женщины, свисающий с потолка, с разорванным ртом, с глазами, из которых лезли пальцы всех тех других трупов, что рухнули в столовой под дулом автомата, что исчезли из этого мира, и приходят теперь только к Чимину, чтобы спеть свою жуткую колыбельную и помучить его еще одну ночь. В палате стоял гомон, шум, смех, но все это было обесценено тихим вкрадчивым шепотом, похожим на острый нож, вырезающий по телу подростка короткое: «Я здесь». Чимин на секунду болезненно зажмурил глаза и закрыл дверь за собой, отторгаясь от своего же безумия, как от нежеланного ребенка. Мальчик направился в удивительное путешествие до стойки регистрации, игнорируя все взгляды медсестер в свою сторону, игнорируя их мерзкий податливый шепот и белый шум. — Скажите, а где палата Мин Юнги? — тихо спросил он у заведующей, сидящей за белоснежным столом и бьющей пальцами по клавиатуре. — Зачем он тебе? Этот парень совсем необщительный и нелюдимый, — не отрывая взгляд от экрана компьютера, ответила женщина, — он здесь уже несколько месяцев и до сих пор говорил только с врачами, отказываясь контактировать с другими пациентами. — Я хочу поблагодарить его. Вы можете просто сказать номер его палаты? — За что поблагодарить? — Просто скажите номер, — огрызнулся подросток, чувствуя, как сзади к нему подходит труп Тэхена и снова тянется за объятиями, — пожалуйста, я не могу находиться так долго на одном месте. — Почему? — она наконец посмотрела на его бледное, словно мрамор, лицо и указала рукой на пятое крыло. — Самая последняя будет, около окна. Но… Не трогай его. Просто не трогай. — Я знаю, спасибо. Чимин кивнул женщине и быстрыми тяжелыми шагами направился дальше по коридору, чувствуя, как за его ноги хватаются мертвые гниющие руки, как они тянутся за ним и продолжат шептать, как одиночество подкрадывается сзади, смотрит на него этими стенами и вставляет кинжал прямо в живот — такое вот потрясающее харакири от собственного мозга. Подросток ускорил шаг, а после и вовсе сорвался на бег. Достигнув нужной палаты, он вдруг обернулся: в другом конце коридора на него смотрели сиамские близнецы — одиночество и безумие, они выгнули свои сломанные спины, их губы напоминали две окровавленные гильзы, а пустые глазницы так и кричали что-то, но это что-то терялось в пугающей тишине. И вдруг чудовище в конце коридора сорвалось с места и поползло к Чимину, застывшему от страха. Вот оно уже пролетело три палаты, в вот уже и оказалось в метре от подростка и завыла сиреной — той, что звучала при сжигании грязных еврейских тел в Освенциме. Чимин резко открыл дверь и без разрешения влетел в палату, оставляя монстра в коридоре. Мальчик схватился за сердце и стал пытаться отдышаться, опираясь спиной о деревянную поверхность. Вскоре он без сил скатился вниз и закрыл лицо руками. Сидящий на кровати Юнги резко подорвался с места и присел на корточки рядом с подростком, не зная, что ему делать. Его руки, облаченные в перчатки, то и дело хаотично двигались, не слушаясь своего хозяина. — Эм… Т-ты… Все в порядке? Что с тобой? Ах… — шептал юноша, бегая глазами по дрожащему телу. — Скажи просто, что мне нужно сделать… — Все хорошо, — Чимин резко повернул голову и поднялся на ноги, заставляя Юнги сделать несколько шагов назад. — Прости, я… — еле слышно сказал юноша, виновато опуская голову. Юнги было безумно стыдно. Стыдно за то, что он вообще существует. Он не смог справиться со своим страхом и по инерции отбежал от другого человека, боясь обжигающих касаний, боясь самого себя. Юноша закусил губу и начал снова сдирать с себя кожу, страшась заглянуть в глаза незнакомца. — Это вы меня простите, просто… — Чимин вздохнул, — просто было очень страшно сидеть одному. Я хотел поблагодарить вас за то, что тогда вы помогли мне, — подросток низко склонил голову, — спасибо вам большое. — Нет, я… Не стоит, я не сделал ничего такого, — Юнги начал активно жестикулировать и отрицательно махать опущенной головой, — пожалуйста, перестань… — Но я действительно вам благодарен, — Чимин почувствовал, как у него по лицу скатывается холодный пот, как за дверью скребется его Чудовище. — Ты такой бледный, — заботливо-тревожно прошептал юноша, — тебе… Страшно? — Да, — честно ответил подросток, — очень. — Тогда можешь побыть тут… Я… Если моя компания тебя смущает, я уйду… И… Я… — Ваша компания мне приятна, — он попытался выдавить из себя кривую, но искреннюю улыбку, — можете остаться со мной? — Да… Конечно… — И… Мне жаль, что я обнял вас тогда, я просто не знал… — Это не проблема, может, доктор Ким прав: я действительно просто придумал себе все свои проблемы. Может, я просто… Ну… Шлюха. Чимин захлебнулся своим страхом. Он резко поднял голову и шокировано уставился на печальную белую тень, чей взгляд был устремлен куда-то глубоко в себя. Подросток тяжело вздохнул, не зная, что ему сказать. Перед собой он видел только красивую белоснежную лилию, пораженную отчаянием. Юнги был ужасно хрупким, посему каждое его слово будто бы разбивалось в воздухе. Подростку хотелось что-нибудь сказать, что-то вроде «я бы в этом ни за что не поверил» или «вы безумно красивы», но это не имеет никакого смысла, не несет за собой ничего, кроме пустословия, вплетенного в шрамы. Чимин незаметно проскользнул взглядом по рукам юноши и ужаснулся: ни одного живого места. Ничего человеческого в этих руках не осталось, будто бы само одиночество восстало из своей окоченевшей снежной могилы и разорвало этот шелк своим грязными мерзкими клыками. Чимин открыл рот, чтобы что-то сказать, но все слова тут же перемешались и сползли по губам болезненными разрядами тока. Стоило только подростку поднять свои глаза и столкнуться с этой печальной улыбкой, как все вокруг вдруг рухнуло и испарилось. — А как тебя зовут? — спросил юноша, слегка наклоняя голову набок. — Чимин. Пак Чимин, — неуверенно улыбнулся мальчик, — можно ли... Мне приходить к вам? Я бы хотел подружиться с вами… — Прости, — Юнги наклонил голову, — нельзя. Я не хочу делать тебе больно. Поищи кого-нибудь другого, хорошо? — Хорошо…

***

— Мам, я дома! — закричал Джин, входя в маленький тихий домик на окраине города. — Мам? Юноша огляделся по сторонам и, сняв ботинки, поплелся по такому родному коридору, чувствуя приятный запах. Доктор вошел в кухню и увидел своих родителей, смотрящих в окно. Осторожно положив свои вещи на пол, юноша тихо подкрался к ним и встал позади, принимая такую позу, в которой стоял его отец: скрещенные на груди руки, нахмуренные брови и недовольный взгляд. — Почему он все еще не приехал? — спросила женщина, смотря на мужа. — Потому что он негодник! — возмутился мужчина. — Я даже вещи свои постирал, чтобы сына встретить подобающе, а он опаздывает. — Вот негодяй, правда? — спросил Джин, еле-еле сдерживая улыбку. — Да вообще, — вздохнул мужчина, а после резко повернулся назад и засмеялся, обнимая юношу так крепко, как только мог, — вот же гад, хотел обхитрить своих стариков! — Да это просто мы уже глухие, — махнула рукой женщина и, поцеловав Джина в щеку, посадила его за стол, — наконец-то ты дома, я так по тебе скучала! — Я тоже по вам очень сильно скучал, — улыбнулся юноша, — вы даже не представляете, как мне надоело видеть только одних сумасшедших и преступников. — Эта твоя работа сведет тебя с ума. Разве она тебе самому нравится? — Ну, — он вздохнул, — нет, но я хочу помочь тем, кому никто больше помогать не хочет. — Разве можно помогать преступникам? Они же просто гады, совершившие преступления, — возразил мужчина и стал расставлять перед сыном чашки. — Я верю, что любое насилие является порождением другого. — А как же тот парень, что издевался над тобой? Ну, помнишь, как его… А, МинХо, точно. Наркоман этот местный. Ты бы ему помог? — Что? — Джин замер, испуганно глядя на свою мать. — Ты ошиблась. Я не знаю, кто такой МинХо. — Ну как же ты не знаешь, — женщина нахмурилась и присела рядом, — ладно, не будем о том прошлом. Твои сестры скоро вернутся, так что- — Мама, — резко начал юноша, — какой еще МинХо? Объясни мне! — Почему ты так завелся? Ты же сам всегда отказывался говорить про тот случай… — Пожалуйста, мама! Кто такой МинХо? — Почему ты спрашиваешь у меня это? — испуганно произнесла она. — Сокджин, успокойся, чего ты кричишь на мать? — возмутился мужчина. — Что случилось? — Когда семья Мин разводилась, вся улица гудела, неужели ты не помнишь? Это было самое громкое дело, все о нем говорили, — неуверенно начала она, — было много сплетен. Говорили, что господин Мин избил свою жену, а она подала на развод. Ну и у них же детей было двое. Я говорила ей, чтобы она забирала обоих близнецов, но суд решил иначе. Мин Хо остался жить здесь, а второй мальчик… Я не помню, как его там звали… Госпожа Мин забрала его и уехала в другую страну. — Кажется, его Юнги звали… Он еще танцевал очень хорошо, я помню. У меня тогда даже было желание отдать твоих сестер в балет, когда его увидел… Ты чего? Джин закрыл лицо руками и низко склонил голову, из его груди вырвался болезненный стон. Женщина тут же подорвалась с места и подлетела к сыну, хватаясь за его спину и пытаясь разглядеть его лицо, но юноша неуклонно смотрел вниз, пытаясь найти в себе силы, чтобы вздохнуть. Его стало бросать то в жар, то в холод, то в стыд, то в ужас. Он раскусил свою губу, чтобы привести себя в чувства, чтобы взять себя в руки. Но перед глазами стоял лишь печальный взгляд, лишь хрупкое тельце, трясущееся на его столе под грузом его же слов. Джин отвратительный, ужасный и грязный. Ему вдруг захотелось схватиться за свои волосы и вырвать их, а следом взять скальпель и снять с себя кожу, но и этого не будет достаточно. Эти слова раздавили его — осталось одно лишь мясо. Джин резко поднял голову и стукнул кулаками по столу, мечтая, чтобы кто-нибудь ударил его самого. В его ушах раздавался металлический стук смеха Шуги, он шептал ему: «Поздравляю, Ким Сокджин!» — Сынок, что случилось?! — продолжала кричать женщина. — Не трогай его, — мужчина оттянул жену от юноши, — Джин, ты сделал что-то плохое, да? — Я сделал что-то ужасное, папа, — закрывая глаза, ответил он, — МинХо все еще живет здесь? — Да, он вечно шатается около моста. Туда никто не ходит, ты же знаешь, там как та девушка утопилась, так наркоманы стали только собираться… Джин резко поднялся на ноги и сорвался с места, но остановился у двери и крикнул напоследок: «Простите меня». После этого юноша перешел на мучительный бег. Ему хотелось ноги себе вырвать и руки искалечить, но главное — отрезать себе язык и выкинуть его в болото, где ему и место. Джин чувствовал, как рот его истекает желчью, он начал захлебываться ненавистью к себе и отхаркивать ее, вспоминая, что он хотел сделать, вспоминая, с каким сожалением перед ним извинялись. Юноша бежал, расталкивая людей вокруг, бежал сломя голову, мечтая, что его собьет грузовик, чтобы хоть как-то облегчить груз слюдяного ужаса и стыда на сердце. Мост этот был виден сразу же и сразу же было видно, что за компания восседает в этом королевстве дурмана. Огромный кусок железнодорожного полотна уродливым великаном умер среди россыпи колосьев и долин с дикими цветами. Джин сжал кулаки и остановился, когда увидел, как тощие обрюзглые парни валяются на гнилой земле около горящего ковша. Черный питон ночи медленно подползал, одаривая их тела неминуемым осенним холодом. Похожие на трупы, люди здесь лежали со вскрытыми гниющими венами. Кто-то кричал, кто-то смеялся — настоящий цирк уродов. Джин смело вошел в это царство грязи и сразу же увидел короля: он восседал на кучах мусора в короне из зловония. Шуга. Это точно был он. Все с теми же безумными глазами, все с той же мерзкой усмешкой. Вот только теперь он не казался сильным и страшным, теперь он был скорее похож на выброшенную куклу со сломанными ногами. Джин подошел ближе к нему, но Шуга и взглядом не повел, продолжая выдавливать содержимое шприца в свою вену и придерживая жгут губами. Они были настолько не похожи с Юнги, насколько могут быть не похожи день и ночь, солнце и луна. Джин был их личным затмением. Юнги обладал королевской красотой, истинной и неподдельной. Вся его кожа сверкала бархатом, волосы его напоминали шелк, а прекрасные глубокие глаза — сломанное небо во время Судного дня. Его сердце было подобно извержению вулкана, сошедшему с картин человеческому ужасу. А Шуга был пустышкой, просто сосудом с хрупкой и красивой внешностью, которую даже он умудрился испортить. Шрамы Юнги были отвратительными, но в них хранились боль и отчаяние, отчего они казались живыми. Шрамы Шуги — шрамы без истории, пустые, бездушные. В них ни боли, ни отчаяния — одна только луговая ширь и слабость. Одна только зависть и детская обида, помножена на взрослую гордость. Питер Пэн, гоняющий по вене мет, а вокруг — его пропащие мальчишки, мечтавшие улететь, но по итогу упавшие на самое дно. — Эй, блять, — крикнул Джин, толкая Шугу в плечо. — Ну заплачу я потом, заплачу, вам мало, что ли? Я вам такое продал, ну хватит уже ходить сюда! — безразлично возмутился МинХо и скривился. — Сука, — жертва схватила своего палача и повалила на землю, нанося сильный удар по челюсти, — что ты там такое продал, блять? — Ну почему так грубо, почему вы меня бьете, я же вам уже отдал брата, неужели вам мало? Потом заплачу, ну честное слово, я заплачу! — закричал он, пытаясь защитить себя слабыми толчками в чужую грудь. — В детстве, — Джин глубоко вздохнул и скрестил свои руки на чужой шее, — ты, мразь, издевался над мальчиком из параллельного класса? — Ну я заплачу вам! Оставьте меня в покое! Трогайте брата, только брата! — продолжал визжать он, надеясь на помощь своих пропащих мальчишек, но те ловили третий приход в своем мире иллюзий. — Отвечай на мои вопросы, сука, — прошипел юноша и с силой ударил своего палача, так, что его нос издал мерзкий хруст и вывернулся в обратную сторону, — издевался?! — Да! — по-звериному закричал Шуга и завизжал, словно свинья. — Что да, мразь? — оскалился Джин и вновь ударил его. — Издевался! Я издевался! Какое это имеет значение? — Ты хоть имя того ребенка помнишь? — усмехнулась жертва и отхаркнула злость. — Нет! Я не помню! Отпусти уже! Я заплачу! Я за все заплачу! — О да, ты за все заплатишь, — страшно улыбнулся Джин и кивнул сам себе, — но не сейчас. Чуть позже. — Что? — он заплакал, нет, он буквально зарыдал, как самый последний трус, мерзко и грязно. — Ты продал своего брата, так? — палач кивнул. — Почему? Зачем? — Почему я должен отвечать? — сквозь слезы прохрипел он, захлебываясь кровью из носа. — Потому что я так сказал, блять, — Джин замахнулся, но не ударил — такое ничтожество даже бить было жалко: слишком уж много чести. — Я ненавижу его! Я ненавижу эту шлюху! Поэтому и продал! Я ненавижу его… — За что? — За все, за то, что он родился, блять, — Шуга закрыл лицо руками, оголяя свои вздутые лопнувшие вены, из которых сочился гной, — жизнь дала ему все, что только можно пожелать, пусть поплатится за это. — Ясно. Джин нанес последний удар и, пытаясь сдержать всю свою ярость к себе, поплелся прочь из этого мерзкого места, где все пропахло грязью и гнилью. Жертва покидает сцену битвы с головой палача, дудка повела крысолова в море. Джин выходил победителем, но чувствовал себя жалким неудачником: он так долго пресмыкался перед человеком, что не мог на самом-то деле сделать хоть кому-то больно без своих гиен и без своего же запала ненависти внутри. Джин стоял на коленях перед страшным чудовищем, но оказалось, что этот монстр — Питер Пэн, мальчик, что не способен вырасти из своей детской обиды, мальчик, что готов поломать сотни чужих жизней ради возможности навсегда оставаться в своем скромном глупом мире с мертвыми пиратами. Единственный настоящим монстром был страх. Страх дать отпор, страх сделать хоть что-то и защитить себя. Джин возненавидел себя, позволяя боли заполнить свое сердце, но юноша тут же вырвал из себя ребенка и бросил его умирать среди диких цветов. Больше он не позволит себе быть слабым. А чтобы перестать быть слабым, ему нужно было исправить все свои ошибки, самой главной из которых являлась прекрасная лилия Мин Юнги. Джин поклялся себе, что больше никому и никогда не позволит сделать больно этому человеку. Потому что Мин Юнги — настоящее сокровище, несгибаемый стержень. Мин Юнги намного сильнее, чем юноша, намного сильнее всех, кто готов стать монстром ради слепой мести. Так и умерла собака Павлова.