Boy meets Evil

— Можно мне поиграть с вами? — спросил Юнги, неуверенно опуская голову и складывая маленькие ручки в замок за спиной. — Пожалуйста… — Эм, — неуверенно промычал Шуга, глядя на свою компанию, — нет, иди отсюда. — Но мы же братья… Ты со мной даже дома не играешь, — опуская голову еще ниже, прошептал мальчик и сделал шаг назад, — я что-то сделал не так? Ты злишься? — Нет, просто… — он опять обернулся на своих друзей, звериными глазами смотрящих на братьев, — Юнги, просто уйди. Понимаешь, тебе ведь все равно не будет интересно с нами играть. — Но мне будет! Я никогда не играл в салочки, почему мне нельзя присоединиться? Почему только у тебя есть друзья? — мальчик глубоко вздохнул, пытаясь сдержать ком обиды в себе и не заплакать. — Я не хочу быть один… — Слушай, — обозленно прошипел Шуга, хватая брата за воротник, — ты вообще понимаешь, что говоришь? Думаешь, ты одинок?! Думаешь так, да?! Да ты же всеобщий любимчик! Мама и папа вечно только тебя хвалят! И учителя все время только о тебе и говорят! Мои друзья — все, что у меня есть, я не отдам тебе их! Тебе и так много чего от жизни досталось, уйди уже! — он с силой пихнул ребенка на землю, отчего тот упал и ободрал себе хрупкие ладошки и коленки. Гиены засмеялись, глядя, как по кукольному грязному личику катятся стеклянные слезы — не от обиды, не от боли, а от одиночества. Юнги так устал быть один, так устал вечно просить разрешения на все, что ему захочется сделать, когда его брату позволяли делать все, когда его брат был истинно свободен и весел. Мальчику иногда казалось, что если он улыбнется без разрешения, то небо разверзнется — и на него накинутся демоны, разрывая сахарное тельце на куски. А во главе этого мракобесия обязательно будут стоять и родители, и учителя — и все они будут кричать: «Ты должен беречь себя!» Юнги не хотелось этого делать, Юнги хотелось бегать и кричать, хотелось смеяться и играть в пиратов, как это делал Шуга, хотелось тоже взять себе новое имя и позабыть свое настоящее, хотелось лишний раз посмотреть телевизор, а не ходить в балетную школу, чтобы и там видеть эти волчьи взгляды. А еще хотелось иметь друзей, так хотелось, что кости ломались под этим желанием, что с каждым днем все росло и росло — вскоре в мальчике не осталось места для чего-то другого. Но друзей не было, как и не было тех, кто хотел ими стать. И обиднее всего было то, что сколько бы людей ни соглашались быть с ним друзьями, стоило ему только снять свою маску и открыться, как от него бежали, как от огня. И каждый раз Юнги оставался один. Вот и сейчас он был один и сидел на ободранных коленках около ног своего брата перед другими мальчиками. И казалось бы, можно и рассмеяться, можно и начать кричать гневно на Шугу, но он, как самый последний слабак, заплакал, закрывая лицо руками. А гиены продолжали смеяться, и смех был такой мерзкий, такой липкий, что Юнги показалось, что он не на земле сидит, а в патоке утопает, как какое-нибудь насекомое. — Блин, хватит плакать, папа опять на меня кричать будет, если ты придешь с красным лицом! — завизжал Шуга и стал нервно стирать слезы со щек брата. Юнги сидел на своей кровати, пытаясь собраться с мыслями, вот только их было так много, что юноша потерял им счет, потерял, на какой мысли все вокруг превратилось в хаос. В какой момент море превратилось в пустыню, а пустыня — в море? Когда он потерял себя и стал лишь мечтать о смерти? Юноша не знал ответа, он ломался, ломался прямо здесь и сейчас: рука его свисала с окна, ноги его лежали под кроватью, а голова покоилась в пруду, что окружил одинокий сад, словно бы пытаясь сожрать его целиком. Пласты памяти отклеивались и сползали второй кожей, отклеивались и проедали пол, сваливаясь на самое дно. Юнги был жертвой отряда 731, вот только тысячи человек соединились в его же отражение в зеркале. В отражение, что неустанно шептало: «Ты ничего не стоишь». Юнги слегка улыбнулся и устало поднял глаза на люстру, думая: «Вот бы пол подо мной раскололся — и меня бы сразу же утащили в Ад». Зачем эти прелюдии, зачем этот фарс? Почему люди просто не могут исчезнуть, никому не мешая? Юноша вздохнул и, мысленно просчитав до десяти, поднялся с кровати, что со скрипом разогнула свою спину и, выпрямившись, стала рыдать. И стены эти тоже рыдали, а слезы их заполняли пустыню соленым океаном. Юнги скрутил украденный из подсобки ремень и завязал на нем петлю, чувствуя, как руки его начинают дрожать. Умирать страшно, но не так страшно и не так тяжело, как говорить правду. Как знать правду. Юноша и забыл о значении этого слова, забыл обо всех словах, потому что мир его сузился до одной только этой петли и до одной только люстры, что уродливым великаном была похоронена на потолке. Юнги взял табуретку и поставил ее на пару сантиметров дальше от люстры, а после вскарабкался на свою мнимую гору и привязал ремень к металлическому выступу. После того, как путь в тот мир был готов, юноша неожиданно слез со стула и подошел к снятому зеркалу, что было спрятано за кроватью. Он схватил кристаллическую поверхность и в последний раз посмотрел на себя: уродливый, мерзкий и грязный. Будто бы красота никогда не касалась этих иссохших губ, будто бы глаза эти кто-то выколол и вставил туда два мутных стеклышка, две разноцветные пуговицы. Юноша чувствовал, насколько же криво, насколько неправильно его тело. Шея Юнги была разорвана словами, что так и не обрели физическую форму, лицо обезображено гримасой смерти, а разбитые, раскрошенные в пыль ключицы резали кожу острыми кинжалами. А дальше смотреть пациент боялся, потому что дальше — холст из трещин, одна больная колотая рана. Дальше были оторванные руки и ноги, дальше — обезумевшее одинокое тело, порванное чужими телами, дальше, внутри — розы, чьи лепестки были подобны трупам военнопленных. Обезглавленное, теснилось время, обездушенная, ночь лилась на землю. И вокруг была одна лишь тишина. Юнги аккуратно положил зеркало в сторону и подошел к окну, всматриваясь в тихие блики города, что, уснув вечным сном, умер под самолетами. Горящие высотки в предсмертной агонии улыбались юноше, отражаясь в его глубоких карих глазах, словно бы путеводные звезды. Юнги хотел бы перед смертью вдохнуть чистый свежий воздух, сходить в лес и укутаться мхом, рухнуть под деревом и чувствовать, как по его белоснежной сахарной коже ползут маленькие муравьи, как длинные стройные сосны наклоняются, чтобы поцеловать его малиновые тонкие губы. Как солнце на секунду скрывается, чтобы и облака могли поселить в своем воздушном омуте чужую душу, спрятать ее и полюбить — так, как еще никогда его никто не любил. Но окно было плотно заколочено железными прутьями, посему Юнги пришлось давиться воздухом в собственной палате отчаяния. Юноша поднял взгляд на небо и слегка нагнулся, чтобы рассмотреть его полностью. Оно же смотреть на пациента совсем не хотело — смущенно закрылось темно-синими облаками, чтобы спрятать звезды. Юнги не злился, не мог злиться. Он бы не доверил себе такое сокровище: не заслужил. Такому ничтожному пустому сосуду разве что только кровавые сгустки отдать можно, поселить в сердце. Ошметки разбитого неба отражались в душе Юнги, и тогда он понял: пора. Пора уходить. Попрощавшись с нерешительным небесным сукном и с уснувшим городом, Юнги несмело развернулся и кротко стал подходить к табуретке, теряя уверенность в правильности своего поступка. Забравшись на стул, юноша обхватил руками, облаченными в перчатки, края кожаной петли и пару раз потянул ее вниз, чтобы проверить на прочность. Кивнув самому себе, он с рваным выдохом всунул голову в смертельную ловушку и закрыл глаза. Как ему следует начать? Следует ли поговорить с самим собой? Нужно ли просить у кого-нибудь прощения? Увидит ли он что-нибудь перед собой в момент, когда агония захватит все его тело? Как люди умирают? И зачем люди живут? Просто потому, что так надо? Просто потому, что они родились? Тогда почему же люди умирают? Потому что так заведено? Потому что они устают? Юнги, очевидно, устал. Устал жить в заточении собственного тела, его душа была измождена вспышками ненужной памяти, что так бестактно посылала болезненные сигналы прямо в его голову. Он устал, устал от себя и от ненависти к себе, устал помнить, как чужие руки касались его во всех местах, которые он мечтал сохранить для одного единственного человека, как его рвали изнутри как физически, так и морально, как его душу взяли и положили на конвейер смерти. Сначала ее заразили сибирской язвой, после вызвали гангрену, а еще позднее — опустили в ванную с кислотой. Как же теперь Юнги жить дальше? Как жить, если душа превратилась в уродливый обрубок и теперь валилась из тела потоками страха? Юнги правильно поступает. Он не может иначе. Он не может позволить себе — такому испорченному — жить дальше и отнимать кислород у тех, кому он нужнее. Юноша мечтал о том, чтобы в мире существовал банк жизни — разве не потрясающе? Юнги становилось еще хуже от осознания того, что он лишает себя жизни, за которую так много людей прямо сейчас борются. Он хотел бы оказаться сейчас в теле какого-нибудь солдата, над трупом которого плачет его дорогая мама, чтобы восстать из мертвых и вернуть этой женщине счастье. Он хотел бы подарить свою жизнь умирающему от рака ребенку, но это было невозможно. Он не герой — таких слабых никто восхвалять не будет. Юнги оставалось только умереть самой позорной смертью. Юноша закрыл глаза, чувствуя, как еще одно воспоминание червем пробирается в его мозг. — Мама, почему… Почему МинХо не хочет играть со мной? — спросил мальчик, сидя на коленях женщины с выжженными белыми волосами и очками. — Я плохой? Неправильный? Почему со мной никто не хочет дружить? — Солнышко, понимаешь… Все немного наоборот, — она ласково улыбнулась и положила голову сына на свою грудь, — люди — сложные существа. Наш мир — совокупность несовершенств, названных кем-то нормой. И любое отклонение от нормы является чем-то преступным для этого мира, чем-то слабым. Во многом это как настройка гитары. Знаешь, пьеса не будет звучать хорошо, если хотя бы одна из струн будет выше или ниже настроена. Ты у меня очень добрый и талантливый, поэтому с тобой и не дружат. — Я не хочу быть талантливым, можно я уйду из балетной школы? Я хочу кушать сладости, я люблю их… Я не хочу танцевать… — Прости, малыш, но я не могу просто позволить тебе бросить это. Помнишь, что говорила твоя покойная бабушка? Помнишь? — А… Все нужно доводить до конца? — он взглянул на женщину своими черными огоньками и слегка улыбнулся. — Да, все нужно доводить до конца. Доведи и это до конца, хорошо, малыш? — Хорошо, мама, — прошептал Юнги, затягивая петлю как можно сильнее на своей шее, — я закончу. Надеюсь, ты будешь мной гордиться. Дверь тихо открылась, так тихо, что юноша и не сразу заметил тень, стоящую в проеме и больными, измученными глазами смотрящую на силуэт в петле — чертов Актер, мечтающий о стране счастья, мечтающий излечиться от того, от чего излечиться невозможно — от самого себя. Юнги сначала даже показалось, что это смерть его вошла тихонько, чтобы забрать его разум и добить до конца память, чтобы навсегда забрать с собой все, чем так дорожат люди, — пустоту. Вот только смерть эта, кажется, не собиралась действовать, она была будто бы парализована ужасом. Высокая, стройная, она стояла в самом сердце ночного безумия. — Зачем вы это делаете? — тихо прошептала смерть голосом доктора Кима. И тогда Юнги, пару раз моргнув, разглядел черты лица, что вызывали приступы паники, что заставляли сердце болезненно сжиматься. Но только не сейчас, потому что сейчас юноше было все равно, кто на него смотрит. Вернее, нет, ему было стыдно, ужасно стыдно, насколько, что чувства все сначала оголились, а после — затупились, перестали испытывать хоть что-то, словно бы никогда и не было никаких чувств. Была только эта петля, и она — единственная его правда, истина в последней инстанции. — Это из-за меня? — немного громче и решительнее спросил доктор Ким. Юнги промолчал, продолжая затягивать на своей шее петлю, сдавливая кожу до посинения. Слова намотались на него, как на катушку, и выпрыгнули молчанием. Он ненавидел это в себе, но сейчас это уже не имело никакого значения. Его рот больше не имел вопросов и не имел ответов — все кончено. — Смерть — не выход, — делая шаг вперед, сказал Джин, — тем более, для вас. — А что тогда выход? — улыбаясь, спросил Юнги. — Тем более для меня? Почему же? — Потому что- — Неужели я настолько отвратителен, что даже смерти не заслуживаю? — Нет, все наоборот, я думаю… — Даже если я исчезну, ничего не изменится. Всем будет только лучше. Мне жаль… Простите, что снова доставляю вам неприятности, но меня не выпустят отсюда, я могу умереть только здесь. Простите… — он закрыл глаза, ощущая, как чувства снова заполняют его тело и мечтая, чтобы это все уже поскорее закончилось. Нити молчания окутали их с ног до головы, опоясали тонкие талии. Джин сделал еще один шаг вперед, продолжая смотреть на изможденное тело перед собой. Звук падающих на землю слез был подобен землетрясению. И пусть для других они были неслышны, пусть другие бы и не увидели, как слезы эти режут впалые щеки, как льются вниз водопадами, как они наполняются металлическим алым цветом, доктор Ким прекрасно знал, что они есть, что они реальны и это — единственная реальность. Юнги терял свой физический вес, убивая себя своим же разумом, а Джин превратил свое собственное тело в клетку, пытаясь беззвучно наказать себя отрезанием головы. Ведь это он виноват. Он заслужил наказание в десять тысяч лет одиночества и страданий, в вечно повторяющиеся муки. — Послушайте… — тихо начал юноша, делая еще один шаг вперед. — Нет, не подходите, прошу вас… Просто уйдите… Ну пожалуйста… Пожалуйста, позвольте мне просто умереть… Я не хочу жить так… Не хочу быть собой… — Послушайте, — уже более настойчиво и громко произнес Джин, продолжая приближаться, — я не хочу делать вам больно, прошу, спуститесь сами. — Почему я должен спускаться? — надрывно прошептал пациент, с болью зажмуривая глаза. — Вы так сильно меня ненавидите? Вам так нравится меня мучить? Боитесь потерять свою игрушку? — Нет, я боюсь потерять человека, заслужившего прекрасную жизнь, — он сделал еще один шаг. — Не говорите глупости… Хватит… Я все равно вам не поверю… — Вы ведь хотите жить, ну хотя бы немного, разве нет? — Нет, — отрезал он и затянул петлю еще сильнее. — Вы лжете, часть вас хочет жить и хочет быть любимой, хочет, чтобы все было хорошо. Хочет жить счастливо. Разве не стоит остаться хотя бы до того момента, как и эта часть в вас умрет? — Я знаю, что заслужил вашу жестокость, но мне все равно больно, когда вы говорите такие вещи… — первые настоящие слезы скатились по лицу, умирая в ночном молчании, — ну почему вы просто не можете уйти? Почему я должен продолжать это?.. — Пожалуйста, спуститесь сами, у вас все равно уже не будет достаточно времени, чтобы умереть, прошу, я правда не хочу делать вам больно… Юнги больше его не слушал, не хотел его слушать. Юноша закрыл глаза, понимая, что доктор Ким прав: его нашли слишком рано, даже если он сейчас и откинет эту табуретку, даже если сейчас повиснет в воздухе, его спасут. Спасут даже до того момента, как он успеет потерять сознание. Спасение обозначало лишь то, что вся та боль, от которой он хотел избавиться, все те чувства, что уже успели осесть на остатках разума мерзкими жужжащими мухами, снова ворвутся в его душу, снова начнут ее кромсать и рушить. Снова будет больно, намного больнее, чем сейчас. Но и позорно спуститься он не мог, просто не мог. Не мог снять петлю и просто встать там, перед доктором Кимом, с оголенными нервами, выпустить все свои эмоции и расплакаться. Поэтому Юнги позорно откинул табуретку в сторону, на секунду повис в воздухе, чувствуя, как теплые милые руки смерти сползают с потолка за ним. Но не успел он даже насладиться их видом, как колючие человеческие руки схватили его за талию, ломая ее. Схватили, приподняли вверх, а после отбросили в сторону, продолжая крепко держаться за протухшую тушку животного. Юнги лежал в объятиях Джина на полу, чувствуя, как все вокруг начинает заполняться мучительной звериной болью. Потому что руки доктора Кима напоминали колючую проволоку, шипы которой впились в тонкую кожу и разорвали ее. Нет, то даже не шипы были — настоящие кинжалы. И Юнги завыл, согнулся и зарыдал. Джин продолжал держать его в страхе, что юноша, получив физическую свободу, попробует разодрать себе вены зубами. Юноша бился и продолжал кричать, бился и продолжал испытывать мучительную боль, заполняющую все его тело, каждую его клеточку. Разум будто бы запихнули в мешок и бросили в озеро. Словно умирающий котенок, Юнги продолжал бессознательно избивать своего спасителя-палача, мечтая освободиться хотя бы на секунду от рук, чье тепло не согревало, а сжигало. Еще немного — и пациент точно заживо сгорит. Юнги кричал от боли и стыда, что свалился на его измученную голову острым копьем и разрубил ее. — Тише, скоро все закончится, — Джин аккуратно достал шприц и моментально вставил его в вену пациента, — мне жаль… — Мне тоже, — сказал Юнги, чувствуя, как силы покидают его тело. Удары юноши становились все слабее и слабее, а вскоре и вовсе превратились в отчаянные попытки схватиться за воздух и порезаться о края острых звезд. Юнги начал терять сознание, чувствуя, как по его щекам катятся позорные слезы, как обессиленное тело начинает терять вес и становится ватным, как прикосновения перестают приносить физическую боль. Вот только та боль, что спряталась внутри, никогда не исчезнет. От нее нет спасения, она — его тело, она — его часть, отвергнутый матерью ребенок, навечно застывший во чреве. Вскоре Юнги окончательно потерял рассудок, безвольной куклой падая в объятия своего убийцы и ненавидя себя еще больше. Джин почувствовал, что тело в его руках наконец успокоилось, но не спешил расставаться с этим теплом. Он ужасно себя чувствовал, словно тело его кто-то подвесил на крест и расстрелял. Все его мысли запутались в чужих пальцах, потекли по чужим румяным щекам и разбились о голую землю. Юнги был ужасно хрупким, настолько, что Джин боялся сломать его, настолько, что ощущение монстра в себе отдавалось теперь не просто шепотом чьим-то из-за плеча, а уже настоящим звонким криком. Доктор осторожно уложил Юнги на его кровать и накрыл одеялом. Осмотрев безжизненное бледное тело, Джину самому захотелось залезть в эту петлю, потому тот стыд, что забрался к нему под кожу, воспламенился — теперь он весь горит. — Что я натворил… — прошептал сам себе юноша и встал на стул, аккуратно снимая петлю, сделанную с такой безумной ненавистью к себе, что она, кажется, прожгла ему руки. Джин спрятал ремень куда подальше, в подсобку, а после вернулся и присел на эту злосчастную табуретку, наблюдая за тревожным сном пациента. Юноша скрестил руки на груди и ударил себя по голове, переводя взгляд на окно. «Боже, я обращался с серийными убийцами лучше, чем с ним», — подумал он, глядя, как маленькая хрупкая звездочка на удивительно чистом небе слетает вниз и разбивается о ледяную космическую ширь. — Чертов отброс! — закричал мужчина и ударил ребенка ремнем по лицу, отчего тот свалился на землю и, закрыв лицо руками, стал плакать. — Что с тобой не так, а?! Зачем ты вообще родился?! Почему ты просто не мог умереть, будучи младенцем? — Папа, пожалуйста, не бей его, — взмолил Юнги, закрывая дрожащее тело собой, — пожалуйста, прекрати… — Малыш, отойди, твой брат должен понять, что он позорит нашу семью. Он должен быть таким, как ты. — Но он это он, папа! Почему ты не понимаешь? Пожалуйста, ради меня! Просто перестань, иди отдохни… Просто оставь его в покое хотя бы на один день… — Ладно, — он тяжело вздохнул и, всунув ремень обратно в штаны, ушел в другую комнату. Юнги рухнул на колени перед плачущим братом, лицо которого пестрило шрамами и увечьями, сердце которого обливалось кровью от одиночества и зависти. Шуга не мог остановить собственные слезы, не мог перестать дрожать. Он боялся, что в один момент, что когда-нибудь отцовские руки убьют его, спрячут его труп и даже не дрогнут при этом. И что после эти же руки будут нежно гладить голову Юнги, что этот рот, что искривляется в недовольной гримасе всякий раз, когда видит Шугу, будет нежно говорить брату о том, какой он замечательный. — Прости меня, — опуская голову к самой земле, прошептал Юнги. — До пошел ты, — сказал Шуга и, поднявшись на ноги, побежал прочь из дома. — Прости… Прости… Прости меня… — продолжал шептать мальчик, роняя на пол горькие слезы.

***

Чимин очнулся в незнакомом ему коридоре и тут же перевернулся на спину, чувствуя, как стены начинают сужаться, а потолок — падать. Подросток почему-то не чувствовал ни страха, ни боли — какое-то неясное горячее чувство заполняло его, заливало пустой разрушенный сосуд, чтобы, кажется, превратить его в прекрасную каменную розу. Чимин улыбнулся, пытаясь вспомнить, как же так получилось, что он лежит здесь совершенно один. Последнее, что он помнил, последнее, что он знал, — чувства трупа, похороненного заживо. Он помнил, как бежал по своей палате от двух сиамских близнецов, как они с каждой секундой становились все больше и больше, как в конце концов ему больше было некуда бежать — и они, разорвав его на две части, проглотили полностью. Словно Кронос, пожирающий своих детей, фальшивый монстр дал Чимину шанс на возрождение. Боль отступила, память тоже. Остался ли разум? Мальчик не знал ответа. Он отлепил свое тело от холодного пола и, поднявшись, стал оглядываться по сторонам: пустота. Но подросток не чувствовал одиночества, не чувствовал его, потому что он не был больше одинок. Да и с чего бы ему быть одиноким? Он станет таковым только если лишится Тэхена, только если земля под ним разверзнется, откроет врата Ада и истребит всех его близких. Но такое произойти не может, точно нет. Чимин был в этом полностью уверен. Все ведь здесь — вон как людно. Все здесь: вон в том уголке около двери сидит его мама и что-то шьет, вероятно, опять эти странные животные маски, которые вечно куда-то исчезают, а вон и его папа, рисующий какие-то странные символы на большом холсте. Мальчик приветливо помахал им рукой, вдыхая всей грудью такой чистой отравленный воздух. Чимин пошел дальше по коридору и вдруг остановился, услышав ласковый голос:

— Чимин-и, ну где ты?

Хриплый, знакомый и такой родной. Чимин улыбнулся и, закусив губу, неслышно спросил: — Эй, Тэ, ты где?

— Я здесь.

— Где?

— Рядом.

Чимин оглянулся по сторонам и пошел по зову сердца — оно-то обмануть не сможет точно. Разум у подростка уже немного отказывал, немного сливался в сточную яму, дичал и умел теперь только кусаться да царапаться. Но сердце обмануть не сможет, сердце всегда на месте и всегда предательски бьется, даже если этого и не хочется. Хотя с чего бы мальчику думать об этом? Как глупо! У него же вся жизнь впереди, ему только семнадцать, и он только-только начал встречаться с самым прекрасным юношей на всей планете — краше и добрее нигде и никому уже не найти. Чимин отхватил лучший кусок, все еще не веря в собственное счастье.

— Я так люблю тебя, Чимин, так люблю, почему же ты все еще не в моих объятиях?

— Я не могу тебя найти.

— Ну как же? Я здесь!

Уткнувшись носом в дверь, из которой лился свет, подросток без раздумий открыл ее и вошел в огромное помещение, видя, как его самое яркое солнышко — Ким Тэхен — стоит у окна и смотрит на него такими глазами, что Чимин уже здесь был готов умереть и задохнуться, готов разрезать собственное тело и пасть жертвой этого точного взгляда, напоминающего небесное полотно. Подросток мило улыбнулся и тотчас же бросился в объятия своего Тэ, утыкаясь в чужую грудь и зарываясь в чужие ключицы, не в силах надышаться этим сладким запахом. — Тэхен, ах, я так скучал, — прошептал Чимин, — я не видел тебя в школе сегодня, я так волновался… — Ч-чимин?

— Солнышко, тебе не стоило волноваться, я просто прогулял день, чтобы нарисовать кое-что для тебя, — улыбнулся юноша.

— Ч-мим-мин, ч-что т-ты д-делаешь-ешь?.. — Правда? И что же ты нарисовал для меня? — Ч-чим-мин!

— Твой портрет, конечно же! Да, знаю, я часто это делаю, но что я могу поделать, если я не могу на тебя налюбоваться. Если бы только твои родители не были помешены на этом своем Седьмом дне, я бы уже сейчас забрал тебя жить к себе.

— Ч-чимин, п-пож-жалуйст-аа… От-ответь-ть м-мне… Ч-что п-происход-дит? — Хах, правда? — подросток улыбнулся и облизнул губы. — Я бы тоже хотел жить с тобой, но ты же знаешь: мои родители вечно уезжают куда-то на болота, я должен присматривать за церковью и братом. — Чим-мин-н!

— Знаю, малыш, знаю, — надувая губы, произнес Тэхен, — мне от этого так грустно. Может, ты меня поцелуешь? Тогда я точно перестану грустить!

Чимин игриво заулыбался и потянулся к любимым губам, забираясь своими короткими пальчиками в чужие русые волосы. Подросток закрыл глаза и углубил поцелуй, заваливая Тэхена на спину и начиная томно вздыхать. Было так сладко, так нежно, так…Нереально. Чимин резко открыл свои глаза, забывая, как дышать. Перед ним сидел испуганный плачущий Чонгук, отчаянно пытающийся отползти в сторону. Подросток болезненно выдохнул из себя отчаяние и зажмурил глаза, надеясь, что сейчас он снова утонет в собственном иллюзорном мире, надеясь, что это не он целовал предателя. Но это была реальность, и она была удушающей. Чимин сидел на полу в палате того, кто лишил его счастья, и, черт возьми, целовал его, касался своими губами губ Иуды и хотел еще! Хотел большего. Подросток схватился за свои волосы и стал вырывать их, давясь слезами и слюной. Он был возбужден, и от этого было еще более мерзко. Ярко-красные волосы, словно осенние листья, слетали на пол, алая кровь вдруг потекла вниз по шее, раздирая заново все шрамы. Чимин потерял над собой контроль. После того происшествия, после того дня, когда он кричал так, что сорвал себе голос, когда разбил все, что было в его доме, он поклялся, что не позволит себе сойти с ума. Он поклялся, но что это обещание сейчас значит? Сейчас, когда губы его отливались свинцом и болезненно ныли, когда на них осталась слюна собственного брата, личного убийцы. Чувствуя, как кровь, стекающая с головы, пачкает одежду, Чимин вдруг закричал и ударил себя по возбужденной плоти. Он не чувствовал боли: в нем осталась одна лишь ненависть. Подросток стал нещадно наносить удары, попадая то по паховой области, то по коленям, то по полу — все равно никаких чувств не было. Чонгук вжался в угол стены, не зная, что ему делать и не находя в себе силы позвать на помощь. Его наручники закрепили к спинке кровати, и ему ничего не оставалось, кроме как смотреть на отчаянные попытки брата вырывать из себя душу. По губам мальчика стекала слюна, а во рту все еще стоял этот печальный вкус чужого тела. Чонгук попытался закрыть глаза и абстрагироваться от того кошмара, в который превратилась его жизнь, но истошный крик раз за разом вырывал его из мечтаний, будто бы говоря ему: «Ты обязан страдать». Мальчик отмахнулся и спрятал голову в коленках, дожидаясь момента, когда весь этот кошмар закончится. Но он не заканчивался. — Эй, что происходит? — прозвучал хриплый мужской голос. Чонгук резко поднял голову и с надеждой посмотрел в сторону двери, ожидая увидеть там добрый заботливый взгляд доктора Кима, но все, что он увидел, — жирного, грязного, мерзкого и отвратительно пахнущего доктора О, на устах которого могильные плиты сложились в две изогнутые вверх линии. Мужчина снял свои круглые очки и, вытирая руки с липким сладким кремом о ткань своего халата, стал медленно продвигаться к пациентам. Чонгука парализовал страх, он попытался еще сильнее вжаться в угол и спрятать свое лицо, но было поздно. — Думаешь, я не узнал тебя, Чонгук? — засмеялся доктор О. — Думаешь, я не знал, что ты и Чимин здесь? Совсем глупый, что ли? — П-прошу… Н-не трогайте-те… С-снова… — Ну что ты, — он поднял одну бровь, садясь рядом с Чимином на корточки, — я не стану трогать тебя. Разве ты не забыл? Ты же любимчик Седьмого дня, ты должен быть хорошим мальчиком и готовиться к исполнению Его последней воли. Разве забыл, зачем здесь и зачем убил всех этих людей? Ах, точно, ты забыл, — он дьявольски потупил взгляд и вколол Чимину успокоительное, — тогда мы тебе напомнил, не переживай. Жди пока что, жди. Седьмой день скоро позовет тебя. Тогда и мы придем. — Т-тэхен? — теряя сознание, прошептал Чимин и дотронулся до обвисшей от жира щеки мужчины. — Да, это я, Чимин-и, — сладко ответил он, чувствуя, как новая игрушка сама попадает к нему в руки. — Н-не тр-рогайт-те ег-го… — через страх прошептал мальчик. — Ха-ха, малыш, — мужчина улыбнулся, — он ведь сам этого желает. Разве ты не хочешь для брата счастья? Боже, узнай ваш отец, чем вы тут занимаетесь, он бы опять сломал Чимину ноги, как это было тогда, когда ты предал своего брата, Чонгук. Помнишь это? — Н-нет…