Boy meets Evil

Сплетаясь, соединяясь и разрушаясь, огоньки смешивались на лице доктора, заползая своим ярким светом в глаза. Юноша нехотя раскрыл слипшиеся усталые веки и тут же подскочил на месте: Юнги не было. Джин осмотрелся по сторонам и, встав со стула, нервно пробежался по всей площади палаты, а после замер, прикладывая руку к холодному челу. Доктор выглянул в окно — и солнце первородной красотой своей заехало ему кулаком по лицу с возмущенным криком. Джин бы и сам себя ударил, вот только времени у него не было, как и не было сил или возможности. Из окна на него смотрели алые бусинки вороньих глазок. Птица, будто бы парализованная, сцепила когти свои с решеткой и вдавливала юношу в землю, выворачивая наизнанку весь тот стыд, что за время сна успел исчезнуть. Скопление черной грязи превратилось в черную дыру и стало засасывать доктора Кима куда-то внутрь, куда-то, где нет ни воздуха, ни любви, и даже отчаяние там — скорее ангел с окровавленными крыльями, чем вышедшая из глубин магма, способная сжечь все на своем пути. Джин сделал несколько шагов назад не в силах оторваться от рябиновых глаз, похожих на пуговицы. Все, что касалось Юнги, было каким-то фальшивым, ненастоящим. И юноша знал, почему: Юнги — один из осколков болезненного прошлого. Но больше доктор Ким не мог позволить себе резаться о края разбитых звезд, не мог позволить себе спрятаться в своей боли, захлебнуться ей и отхаркивать одну только злобу. Когда он ехал в обезумевшем, опустевшем поезде, где разве что тени могли обрести себе покой, он поклялся, что оторвет от себя память об этом и наконец смирится с тем, что трус и слабак, чтобы возмужать, возродиться и воспарить над миром фениксом. Ворона продолжала смотреть в карие, резко обретшие яркий блеск глаза Джина, а после сорвалась с места и с криком взмыла в алое утреннее небо. Юноша проследил за ней взглядом, а после побежал дальше по коридору в поисках своего нового сокровища. Память отклеивалась от него, тащилась мертвым грузом, цепляясь за беспокойные ноги, но всякий раз, когда болезненные воспоминания своими цепкими пальцами хватались за острые щиколотки, всякий раз, когда они выли и тянули его назад, он отрезал им пальцы своей заточенной уверенностью в завтрашний день. И юноша продолжал бежать — никто и не догадывался, сколько усилий ему для этого нужно. Никто не видел уродливые кровавые сгустки, багровые пятна, намеренно оставленные позади. Джин забежал в телевизионную и, переводя дух, огляделся: Юнги здесь нет. И никогда не было. Юноша тяжело выдохнул и хотел уже было побежать дальше, как кто-то робко схватил его за рукав. Джин повернулся и увидел перед собой дрожащего Чонгука. Маленький, он ломался среди этого воздуха, среди этих волчьих стен. Но доктору было сейчас совершенно не до этого: холодная война с прошлым, рассыпанным по телу шрамами, все еще продолжалась. Это была лишь гонка вооружений. — П-помогит-те… П-прошу… — прошептал мальчик, зажмуривая от страха глаза. Джин на секунду бросил взгляд в конец коридора, но после развернулся, наклонился и похоронил свои руки на костлявых плечиках, заглядывая в огромные мазутные глазки. Мальчик вырвал из себя тяжелый вздох и слегка приподнял голову, тело его вдруг налилось бездыханной надеждой, слюдяным утром налились бледные щечки. — Прости, малыш, я помогу тебе немного позже, — с улыбкой произнес Джин и, вкладывая новые конфеты в чужие руки, потрепал ребенка по голове. Оставляя свой болезненный шрам отказа на сердце, он помчался дальше, к уборной комнате. А Чонгук так и остался стоять среди разрушающихся стен, с застывшими на малиновых губах словами. Мальчику вовсе не хотелось конфет, не хотелось ласки — все это детское и ненужное. Потому что для этого ребенка детства не существует, существует только клетка, глупо названная кем-то жизнью. Чонгук уронил на пол конфеты, а за ними руки, а после и всякую надежду. Вот только надежда-то хрупкая, драгоценная — она разбилась. Мальчик мог видеть, как ее осколки разлетаются по всей телевизионной, как шаровая молния боли вырывается из его тела и начинает по-хозяйски разгуливать по окрестностям. Чонгук закрыл глаза и тяжело вздохнул, поворачиваясь лицом к дикому ужасу, смотрящему на него безумными глазами Чимина, податливого и гибкого, одичалого от нехватки ласки. Спасения не будет. А Джину было вовсе невдомек, что Чон Чонгук не стал бы просить помощи просто так, что вокруг этого мальчика жизнь превращается в бисерную молнию и ослепляет, что жизнь эта скручивается в крысиный хвост и давит, давит на шею, пока та не выгнется в другую сторону, не расплавится и не превратится в пыль. Юноша продолжал бежать из одного коридора в другой, а сердце его с каждым разом билось все сильнее и тревожнее. Доктор заглянул в подсобки, в банные комнаты, в палаты всех, кого видел, и даже в кабинку к техническим работникам, но Юнги нигде не было. Джин выбежал на улицу и первым делом помчался в курилку, желая отогнать от себя сомнения: разве же мог этот пациент находиться с тривиально вводящими в себя яд мужчинами? Оглядев всех посетителей данного места и тяжело выдохнув, доктор сильно стукнул кулаком по стене и поплелся вдоль сада, яростно откидывая золотые и бронзовые листья клена с дороги. Лужайка громоздилась у запасного входа в больницу, посему никто и не старался следить за ее чистотой. Все в этой местности казалось каким-то одиноким и неуютным, маленьким и смешным. Джин на секунду остановился, чтобы оглянуться еще раз: солнечные слезы алым бархатом потекли по небу, озарили его, словно оголяя раны. Высотки, похожие на акварельные пятна, терялись в умалишенной туманной дымке, а деревья, соединившись в одну золотую линию, в одну тонкую струну на арфе зрачка, добродушно качались из стороны в сторону. Прямо перед носом юноши свалилось воронье перо, оседая на ноги тяжким грузом. Он проследил за свободным изящным падением, а после поднял голову и облегченно вздохнул. На маленькой лавочке, самостоятельно очищенной от привычной осенней грязи, укутавшись в тонкое пальто бежевого цвета, сидел Юнги. Доктор на секунду замешкался, но, взяв волю в кулак, стал медленно подходить к пациенту, что грустными глазами пытался проглотить окружающий пейзаж, чтобы навсегда отпечатать его в своем воспаленном мозгу. Услышав приближающиеся звуки, Юнги резко повернул голову и подскочил с места, испугано отходя в сторону и выставляя руки вперед, чтобы защититься, но тут же опуская их вниз, словно ненужные отростки — будто бы ему, такому мерзкому и грязному, могла быть нужна защита. Юноша тяжело вздохнул и поджал губы, смущенно опуская голову и запечатывая слова в себе. А Джин тем временем замер на своем месте, боясь подойти ближе, боясь разрушить чужое спокойствие, что так ненадолго посещает болезненное человеческое тело. — Послушайте, — произнес доктор и посмотрел на лохматую макушку, — вы меня боитесь? Юнги не ответил, лишь виновато опустил голову, низко-низко, так, что даже шея его хрустнула. Юноша начал неуверенно и нервно разрывать никогда незаживающий нарыв на руках, сразу же выпуская капиллярную кровь на свободу, прочь из тела. Он закусил губу и начал больно разгрызать ее, но после все-таки прошептал: — Я не боюсь, мне стыдно… И он продолжил: — Ужасно стыдно… Зачем… Зачем вы меня вообще спасли… Лучше бы не спасали… Хотя… Может, вы и правы. Может, я не достоин… Даже смерти… — Посмотрите на меня. Посмотрите, прошу вас. Юнги нервно выдохнул и послушно поднял голову, вознося свой тяжелый взгляд вверх, но тут же вздрагивая и замирая. Джин стоял перед ним на коленях, будто бы перед божеством. Доктор покорно опустил голову и низко поклонился, касаясь челом промерзшей земли и чувствуя, как сухие листья под ним издают свой предсмертный хруст и умирают. Юнги замахал руками и сделал еще несколько шагов назад, утыкаясь спиной в грязную стену и тут же отлетая от нее. Джин не поднимал головы, он продолжал ломаться, чувствуя, как все его старые шрамы затягиваются, как они прорастают прекрасными лилиями — он поклялся ухаживать за своим садом. — Пожалуйста… Поднимитесь с колен… Что вы делаете… — растерянно шептал Юнги. — Вы правы, — поднимая голову, произнес доктор Ким и вдруг тепло улыбнулся, — вы не заслуживаете смерти. Знаете почему? Потому что вы заслуживаете самой прекрасной жизни. — Вы не знаете меня, — юноша печально посмотрел на искривленные мостики чужих губ, а после поднял на Джина тяжелый взгляд, — как и я не знаю вас. Я не понимаю, за что вы извиняетесь… — А вы послушаете, если я вам расскажу все? Юнги не ответил, он лишь скрестил руки за спиной и слегка наклонил голову набок, однако доктору Киму этого было вполне достаточно, чтобы открыть свой рот, открыть его по-настоящему, единственный раз открыть его честно перед кем-то и высказать все, что еще ни разу никому не говорилось. И юноша начал, тихо и вкрадчиво, боясь посмотреть в глаза Юнги, что замер на парализованной холодной земле, кутаясь в свое пальто. Джин рассказал немногое, но многое и не стоило того, чтобы о нем говорить. Однако для пациента даже эта ужасающая правда, правда о брате, чье плачущее лицо каждый чертов день появляется перед его глазами, правда о брате, которого он так стремился защитить в детстве, больно ударила в самое сердце. Но как бы больно Юнги ни было, он продолжал внимательно слушать, впитывая в себя каждое слово, боясь порвать эту хрупкую ниточку. Почему-то юноше казалось это важным, ужасно важным и пугающим, поэтому он слушал, а когда солнце пролилось на них молчанием, прошептал: — Поднимитесь с колен. Но Джин не поднялся, он лишь снова опустил голову и прижался лбом к земле, повторяя свое тихое: «Простите». Ему было действительно жаль, так жаль, что хотелось закричать от чувства собственной ничтожности. Но одновременно с этим было так легко, вероятно, впервые в жизни стало легко. Потому что прошлое стекало из его рта, расположилось горящим трупом между двумя юношами, но Юнги, несмотря на это, храбро держал голову, храбро говорил и ни разу в его глазах не промелькнуло отвращение к такому ничтожеству, как доктор Ким. Джин знал, что пациент все еще боится его, даже знал, что он ему совершенно не верит и, возможно, не поверит никогда, но врач впервые поделился чем-то сокровенно-уродливым, чем-то, что хотел ото всех скрыть и разорвать. Юноша будто бы выбрался из кокона и превратился в прекрасную бабочку — улыбка его не знала своих границ. Джину захотелось счастливо рассмеяться и заплакать: он так долго хранил это в себе, так долго, что и забыл уже, как это — жить без груза внутри. А теперь он будто бы на секунду смог воспарить в алое небо и, промчавшись среди облаков, самостоятельно вернуться на землю. — Поднимитесь с колен, прошу вас… — продолжал настаивать Юнги, смущенно опуская голову и раздирая уже новое место. — Как скажете, — юноша кивнул и выпрямил ноги, отряхиваясь от грязи, — я знаю, что все то, что я вам рассказал, — не оправдание моим поступкам, вы не обязаны меня прощать, вы должны на меня злиться. Я просто хотел… Я даже не знаю, чего я хотел, когда рассказал вам о своем прошлом, но- — Вам стало легче? — вдруг спросил он, прикусывая губу и опуская голову еще ниже. — Да, — кивнул доктор Ким, делая шаг вперед, — намного легче. — Хорошо… Тогда и я хочу вам сказать кое-что, — Юнги вдруг стал говорить совсем шепотом, будто бы за ними кто-то следил, будто бы он собирался поведать какую-то тайну вселенной, после чего должно было бы случиться по меньшей мере Второе пришествие, — я на вас вовсе не злюсь. — Но вы должны. Это реакция нормального человека. Вы должны меня ненавидеть. — Если бы я… Был нормальным, я бы здесь и не находился. — И то верно… Джин уже было открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но все слова обрушились на землю и обесценились, разбились и умерли. Юнги, обрамленный туманным саваном, стоял на земле и слегка, почти незаметно улыбался. Впервые за несколько месяцев. Впервые его не раздирала изнутри память о тех мужчинах, первые не хотелось снять с себя кожу и прыгнуть в жерло вулкана. И от этого вдруг нахлынувшего спокойствия захотелось улыбнуться — такой улыбкой, до которой боишься дотронуться: не дай бог разобьется. Доктор Ким был не в силах пошевелиться: это кроткое, детское и такое невинное выражение лица все в нем перемешало, все взорвало — и следа не оставило. Юнги резко покраснел и сразу же вернул губы в привычное положение, а после неловко поклонился и молча пошел дальше по улице, надеясь на то, что Джин за ним не пойдет. И он не пошел, он остался стоять там, боясь потревожить эту хрупкую радость. Но в сердцах юноша поклялся себе, что защитит эту невинную улыбку во что бы то ни стало.

***

Чонгук вспомнил. Вспомнил все до единой капли, вспомнил и зарыдал в голос, пытаясь найти в себе силы сделать хотя бы один единственный вздох. Сегодня утром, когда солнце было похоже на выбитый зуб, а небо — на мешок для трупов, мальчик проснулся с истошным криком, уже зная, что никто ему не придет на помощь. Никто и не подумает спасать убийцу, никто и не подумает о том, что монстры тоже плачут. И Чонгук действительно был монстром. Потому что знать то, что знал он, не должен ни один живущий человек на земле. Тело ребенка содрогалось, выгибалось и ломалось под весом собственной памяти. Только теперь он понял, о чем говорил Чимин, — помнить гораздо страшнее. Кровавые слезы стекали вниз по впалым щекам, стыд заполнял душу и иссушал ее. Воспоминания со вкусом сточной воды вливались в измученный рот с оторванными губами, разрезали глотку, а затем — пищевод. Чонгука несколько раз вырвало, отчего его бедное тело потеряло последние остатки сил. Он даже подняться не мог — настолько воспоминания эти были страшны. Чонгук вспомнил трупы, но не те, что были в столовой, а те, что он увидел раньше: иссохшие детские тела, утопающие в болотах под песни прихожан. Он помнил, как его отец, облаченный в какие-то тряпки, стоял на выступе в звериной маске и кричал: «Да пожертвуем же эти грешные тела во славу Седьмому дню!» И мужчина резко поднял руки, заставляя и других повторить это действие и начать кланяться, разбивая собственные лбы о мертвую землю. А тела детей, изувеченные, истерзанные, продолжали тонуть. Тогда Чонгук замер в оцепенении, но сейчас, лежа в собственной рвоте и слезах, мальчик понял: как же хорошо, что все они умерли. Потому что другое воспоминание не заставило себя ждать. Потому что память использовала разум ребенка в качестве своей пепельницы, с силой вдавливая горящие сигареты в мясо, прожигая кости насквозь. Чонгук вспомнил, как отец впервые взял его на болота, вспомнил, как они зашли в грязный сарай, куда даже само солнце боялось сунуться, боялось сойти с ума от увиденного. Мальчик тоже боялся, но с тех пор, как его родную мать убили и он поселился у отца и мачехи, его всегда забирали без его желания. Так и тогда было. Его просто подхватили с теплых рук брата и отвезли сюда, повторяя ему уже, вероятно, в сотый раз: «Ничего не говори Чимину». Чонгук был послушным: он молчал. Но даже если бы попытался сказать, то не смог бы. Потому что это нельзя выразить словами. Потому что в том сарае он увидел, как прикованные дети убивают друг друга, съедают друг друга, как они ползают на коленях в своих же испражнениях, ползают и молят о том, чтобы их убили. Мальчик хорошо помнил, как его отец подошел к одному такому ребенку, схватил его за тонкую ручку и стал проводить ножом по голому грязному телу, а после вложил этот нож в руки Чонгука и сказал: «Убей его, чтобы доказать свою веру, иначе Седьмой день никогда, слышишь, никогда не отпустит тебе твой грех». И мальчик выстрелил, но вовсе не из-за веры — веру он сразу же потерял — а потому что для этого ребенка не было никакого другого выхода, потому что это был подарок. Смерть — наслаждение, если жизнь напоминает Ад. Пациента снова вырвало, теперь уже собственной желчью и кровью. Мальчик схватился за горло, но тут же оторвал свои руки. Тут же сел смирно и попытался собраться, потому что сейчас он единственный, кто помнит все это. Сейчас нельзя умирать. Но стоило ему только об этом подумать, как память вновь схватила его кости и стала скручивать их, вертеть, крошить, ломать. Чонгук бы помолился — да только теперь он прекрасно помнил, как его бывшую одноклассницу, совсем еще девочку посадили на землю около болот, руки и ноги ее держали мужчины в страшных масках животных. Девочка кричала и плакала кровью, кричала и просила Господа защитить ее, но здесь, среди этого гнилья, был один единственный бог — Седьмой день. И во имя его этой девочке сначала отрубили кисти рук, откидывая их в тину, а после вставили нож ей в глаз. И снова. И снова. И вновь. Чонгук начал рыдать, вспоминая, как крепкие отцовские руки держали его за плечи и заставляли смотреть, смотреть, как худое тонкое тело разбирают на куски, как мясо валится из нее, как трава вокруг окрашивается даже не в красный, а в черный. И было так страшно, так жутко, так унизительно. Чонгук хотел бы вернуться в то время, когда ничего не помнил, потому что сейчас он помнит так много, что ему не хочется дышать. Трупы, вокруг одни только трупы. И все они смотрели на мальчика голодными глазами, и все они просили чего-то. Чего же? Защиты. Но Чонгуку было всего лишь четырнадцать лет, ему было так мало, что от этого хотелось кричать. Его руки были подобны тонким железным прутикам, ноги — двум спичкам, а тело — вешалке. Что он мог сделать? Как же он мог кого-то защитить? Мальчик схватился за голову и стал вырывать на себе волосы, пытаясь привести себя в чувства, пытаясь перестать слышать металлический голос отца: «Ты же любимчик Седьмого дня, ты должен исполнить его волю». Чонгук смутно понимал, что такое этот Седьмой день, потому что никто ему ничего так и не объяснил, потому что по мнению всех остальных вера — безусловный инстинкт. Но мальчик ни во что не верил, потому что верить во что-то было безумно сложно, когда перед твоими глазами твой собственный отец взял маленькую девочку, намного младше тебя, на руки и стал ласкать ее, пока та плакала и просилась домой. И когда ласки прекратились, мужчина пихнул ребенка на кровать и, раздвинув маленькие ножки, стал грубо входить внутрь, попутно сжимая в руках нож. И когда девочка стала кричать так, что крик ее оглушил Чонгука, когда она сломалась, в живот ее прилетел кинжал, а после прошелся по ней, устроил уроки выкройки. И пока она еле-еле была жива, пока она боролась за свою жизнь, мачеха подвела мальчика к ее телу, дала в руки охотничье ружье и сказала: «Стреляй». И Чонгук опять выстрелил, чтобы не мучить бедное тело, чувствуя, как сам он превращается в монстра, как он лишается права не только быть ребенком, но и права на звание «человек». Он был машиной. Самой настоящей машиной. Вот только чувства все еще были при нем, и ему хотелось разорвать свое сердце. Особенно сильно ему хотелось этого, когда ему дали в руки не ружье, а топор и, указав пальцем на трех женщин, плачущих и дрожащих, сказали: «Убей их всех ради Седьмого дня, ибо грешны они. Все они — ничтожества, все мы — ничтожества. Есть лишь одна истина — Седьмой день скоро явится, и когда явится он, все мы должны быть мертвы». Но ребенок не стал убивать, бросил топор на кровавую землю и заплакал. И тогда мужчина, зачем-то названный ему отцом, схватил мальчика за волосы и кинул в болото умирать, а когда понял, что Чонгуку смерть только в радость, достал и кинул к гниющим иссохшим трупам, пообещав, что по приезде обязательно сломает ноги Чимину, ибо знает о его любви все, знает, что жизнь свою это отродье решило связать с мужчиной. Чонгук ударил себя по лицу со всей силы, пытаясь привести рассудок в норму. Он больше не мог здесь находиться, поэтому резко поднялся с кровати и побежал в телевизионную, он просил у всех помощи, просил, падал на колени, хватался за руки медсестер, но те смотрели на него волчьими глазами, которые шептали ему: «Убийца». Мальчик помчался к доктору Киму, но и там получил только отказ и сладости. Ему хотелось истерически рассмеяться, ему хотелось заплакать. Его руки дрожали, а разум то и дело отказывал. Вот бы сейчас тоже поверить во что-то и перестать чувствовать, забыться или утонуть в тех болотах с запахом смерти. Но Чонгук не мог позволить себе это сделать. Мальчик побежал к палате Чимина, чтобы убедиться в том, что он цел, чтобы рассказать все, но жесткий страшный голос доктора О остановил его. Чонгук опустился на корточки, чтобы удостовериться в том, что дверь заперта, и, когда данная информация была получена, он заглянул в маленькую щелочку, чтобы увидеть происходящее. Желудок болезненно завыл, а новый ком рвоты уже подступил к горлу, стоило только Чонгуку разок взглянуть туда. Мужчина с дьявольской улыбкой держал в руках камеру, на нем не было ни больничного халата, ни вечно грязной рубашки под ним — одна только кожа, покрытая татуировками. Его огромный, покрытый черными волосами живот уродливо выпирал над брюками, словно застывшая лава, а слюна так и текла по жирным пухлым губам, искривленным в нечеловеческом оскале. А Чимин сидел у него в ногах, словно бы животное какое-то, сидел и зачарованно смотрел куда-то сквозь, куда-то в свои воспоминания. Чонгуку захотелось завыть от боли и испуга, но все, что он мог, — наблюдать. Потому что нет никого, кто пришел бы ему на помощь. Оставалось только находиться в этом кошмаре без возможности выйти. — Эй, Чимин-и, сними свою рубашку, — облизывая губы, сказал мужчина, включая камеру, — давай же, малыш. Я хочу увидеть тебя полностью. — Но… Тэ, ты же никогда не просил меня об этом… Мне кажется, еще рано… — А ты любишь меня? — Очень люблю! — Тогда не рано, снимай. Чимин неуверенно кивнул и стал медленно расстегивать пуговицы, оголяя белоснежное тощее тельце, чистое и никем не тронутое. Оно всегда было только для одного — только для Ким Тэхена. И раз он об этом просит, то подросток никак не может отказать. Чимин смущенно улыбнулся, не поднимаясь с колен. Доктор О, не сдерживая мерзкую довольную гримасу, положил свои жирные пальцы на измученные высохшие губы и провел по всей их длине, а после забрался внутрь, заставляя ребенка перед собой пошло открыть рот и издать какое-то подобие стона. Камера нервно фиксировала каждое действие, мечтая расплакаться кровавыми слезами, мечтая сломаться и умереть. — Ты же любишь меня, да? — спросил доктор О, расстегивая ширинку. — Тогда, может, поможешь мне? Я ведь не прошу о многом, всего лишь коснись его. — Н-но… Я же не умею… И… Тэхен… — подросток опустил голову, но ее тут же подняли тяжелые мужские руки. — Давай же, иначе я обижусь. Мы ведь не маленькие, я не сделаю тебе больно, Чимин-и, я не твой папа. Со мной будет только приятно. Попробуешь? Чимин кротко кивнул и придвинулся, проводя пальцами по возбужденной плоти мужчины. Чонгук резко подорвался с места и, пытаясь сдержать в себе рвотные порывы, попытался убежать. Он должен был найти доктора Кима во что бы то ни стало, потому что только он мог помочь ему, только он мог выслушать его. Мальчик был уверен, что если объяснит все, то ему обязательно помогут. Он собрал свою разбившуюся надежду, наспех склеил ее и уже был готов побежать, как дверь со скрипом открылась, как его схватили за руку и грубо отбросили в сторону. — А ты у нас не только убийца, но и вуайерист, как я погляжу, — засмеялся мужчина, наклоняясь к уху мальчика, — ты так смотришь на меня, неужели вспомнил? Вспомнил. Он все вспомнил. Вспомнил, как доктор О убил его приемных родителей, а после всунул автомат в руки Чонгука и засмеялся, вспомнил, как он взял тело его мачехи и стал трогать ее грудь, как накачивал детей наркотиками, как выходил в страшной маске и резал женщин, а после топил их в болоте, как читал проповеди, а если кто-то не слушал или уходил раньше времени, выслеживал его и со звонким свистом затаскивал в сарай, темный и грязный, привязывал к стулу и снимал живьем кожу. Чонгук покосился назад, упираясь головой в стену. Он хотел бы закрыть глаза, хотел бы исчезнуть, но ничего не получилось — он был здесь, он был жив и, к сожалению, он был цел и невредим. — Знаешь, — томно прошептал доктор О, — твой брат такой трус. Совсем уже из ума выжил, а я даже еще ничего не сделал. Но у меня на него большие планы. Ваш отец был красивым мужчиной, хорошо, что вы оба пошли в него. Знаешь, что я собираюсь сделать с твоим братом, а? — он засмеялся, дотрагиваясь жирными пальцами до лица ребенка. — Я собираюсь сделать с ним то, что делали со всеми красивыми мальчиками у нас. Ты же знаешь, о чем я? Чонгук по-звериному завыл, не зная, куда деть всю свою боль и отчаяние. Конечно же он знал, прекрасно знал, потому что крепкие отцовские руки всегда держали его при себе как главного посланника Седьмого дня, как мученика — вот бы сейчас тоже умереть. — Знаешь, ему повезло. Я продам эти видео очень влиятельным людям, что помогают нашим церквям, — он облизнулся, — жаль, что тебя трогать нельзя. Если бы Седьмой день не выбрал бы твою душу, я бы тебя изнасиловал. И делал бы это до тех пор, пока ты бы сам не стал от меня возбуждаться. А потом я бы утопил тебя, как и всех других детей твоего возраста. Или нет, — он провел рукой по чужим ключицам, — сначала бы я изнасиловал тебя, а после расчленил и скормил бы прихожанам. Ты же такой сладкий — он провел своим языком по шее Чонгука, а после со смехом отстранился. Мальчик даже заплакать не мог. Безвольной куклой он лежал на холодном полу, переводя взгляд то на Чимина, что качался из стороны в сторону и шептал сам себе что-то, то на довольного доктора О. Или как его правильнее звать теперь? Ведь Чонгук помнил совершенно иное имя. Он помнил, как прихожане, съезжавшиеся на болота со всей страны, в диком дурмане звали его Великим псом. — Ты знаешь, один мудак, что зачем-то вступил в наши ряды, но не ходит на проповеди, задолжал мне крупную сумму денег, — мужчина сложил камеру в свою сумку и стал надевать рубашку, — он не смог отдать эти деньги раньше и продал своего брата. Клялся, что брат этот настоящая шлюха, а теперь он лежит в этой же больнице и лечит свою душу. Он никакая не шлюха, вернее, теперь да. Мы его таковым сделали, но по характеру он просто трусливый урод. МинХо, сука эта, все еще не вернул долги. Я вот думаю, что нужно его запугать. — З-зачем в-вы г-го- — Зачем тебе это знать? — закончив с одеждой, доктор О достал из рюкзака кинжал и, приблизившись к Чонгуку, вложил оружие в детскую ручку. — Ты же хочешь спасти своего брата? Хочешь? Я не буду его трогать, если ты убьешь для меня Мин Юнги из последней палаты третьего крыла. Самой последней. Он низкого роста, очень худой и бледный, кожа у него, словно мел, а на руках перчатки. Ты ведь и так здесь просто ожидаешь смертной казни. Одним убийством больше, одним убийством меньше — ты все равно умрешь. Так что убей эту шлюху ради Седьмого дня и своего дорогого братца. — Н-нет… — Да, — отрезал он, — а если кому-нибудь скажешь, то я отдам Чимина тем детям в сарае и скажу, что это их еда, а тебя буду держать там на привязи, чтобы ты лицезрел, как одичавшие люди заживо съедают твоего дорогого брата. Он засмеялся, а после ушел, хлопнув дверью. А Чонгук так и остался лежать на полу, чувствуя, как разум катится под откос. Мальчик закрыл лицо руками и, приняв позу эмбриона, стал безутешно рыдать. — Эй, Чонгук-и, папа опять сказал тебе что-то? Не плачь, маленький, — Чимин подобрался к ребенку и стал гладить его по грязным волосам. — Я защищу тебя от всего, главное — верь в меня! Твой брат самый сильный, а Тэхен обязательно мне поможет, так что мы защитим тебя. — Уйд-ди… — прошептал Чонгук и зарыдал еще сильнее.