Boy meets Evil

Зараженное, грязное, время теснилось в уголке. Время — сумасшедший мячик, шарик воздушный, что лопнул, разорвался на части и погиб, навсегда исчез из пространства. Все часы этого мира сложились меж двух лиц и похоронили себя сами. Джин чувствовал, как его легкие заполняются песком, как легкие Чонгука медленно перестают работать, перестают танцевать. Юноша то и дело злобно смотрел на охранников, что запретили им видеться лично, никак это не объясняя. Они просто поставили доктора перед фактом: этот ребенок не имеет права познать ласку. И если бы только Джин мог схватиться за меч и разрезать глотки тем, кто ему это сказал, он бы обязательно это сделал. Если бы вдруг кто-нибудь сейчас подарил бы ему целый мир, он бы его разрушил, оставляя на руинах одно лишь царство своих сокровищ, своих цветов, которые обязался защищать до конца. Но защитить кого-то через стекло и черную трубку телефона, на обоих концах которой раздаются одни лишь помехи, невозможно. Оружие Джина — его слова, а теперь его губы могли порождать лишь отчаяние. Вся эта комнатка, темная и маленькая, похожая на труп сбежавшей из цирка уродов артистки, вытесняла истину. Потолок был так низко, что, казалось, еще чуть-чуть — и он с грохотом свалится на пол, соединится с ним в долгожданном поцелуе, будто бы те были любовниками так давно, что об этом уже никто и не помнит. На стенах не было привычных волчьих глаз, не было томных взглядов, но было нечто еще более страшное — безразличие. Не такое, как у всех тех волков — то было безразличие на грани сенсационного голода и страха, а здесь оно достигло своего абсолюта. Здесь безразличие граничило с пустотой, обширной, мерзкой, похожей залитые кровью луга, на очередную бутылку в доме алкоголика. Перед Джином был маленький узкий столик и стекло, через которое он видел Боль с человеческим именем Чон Чонгук. Сзади юноши, как и сзади мальчика, стояли грузные охранники — потрошители времени. И хотелось убежать домой, к своей семье, запереться в своем доме и больше никогда, никогда, никогда не высовываться в реальный мир — слишком уж здесь страшно. Джин тяжело вздохнул и приложил трубку телефона к уху, пытаясь услышать хоть что-то кроме молчания. Он постучал по стеклу длинными пальцами, чтобы привлечь к себе внимание ребенка, но тот умирал от стыда там, а в другой комнате, в другом мире. И сколько бы доктор ни кричал, сколько бы ни плакал и ни звал Чонгука к себе, это тонкое стеклышко навсегда отрезало их красную нить. И оно не остановилось на этом, оно стало резать их руки, их ноги и вскоре добралась до глаз — и их оно вырезало, сожрала и засмеялось — Джин хорошо слышал этот красный смех. Октябрь забрался в легкие, сжег их. Юноша забыл, как дышать, потерялся в этой комнате, потерялся в себе. Он не знал, что ему стоит делать, поэтому просто продолжал стучать по стеклу, оглядывая своего мальчика, мальчика с низко опущенной головой. — Я помогу тебе, — говорил доктор в трубку, зная, что на том конце ребенок услышит одни лишь помехи. Если бы у юноши спросили, что такое боль, то он бы без раздумий ответил, что это сидящий по ту сторону стекла Чонгук с кровавыми запястьями, с выбитыми зубами вместо глаз. То он был ответил, что это ребенок в наручниках, чьи губы и глаза потеряли свой блеск, но чье сердце все еще дрожит от страха. Он бы ответил, что это чувство, когда накрываешь собственного брата бомбой, чтобы спасти, потому что другого пути больше нет. Если бы у Джина спросили, что такое отчаяние, то он бы сразу же засмеялся, а после разорвал бы на себе кожу, сломал бы свои ребра и дрожащими руками вырвал бы себе сердце, преподнося их на тлеющих ладонях королю — пусть полюбуется. А после, когда все те, кто ищет ответов, закрыли бы глаза, доктор взял бы это самое сердце и разгрыз бы его, словно зверь протухшую рыбу, разгрыз бы и выбросил ошметки в целующее небо море. И ни о чем бы не сожалел. Но у Джина никто ничего не спрашивал, он просто продолжал душиться этой тишиной и этим молчанием в окружении безразличных охранников. А Чонгук так и продолжал ломаться под весом собственного стыда. И не было спасения. Но вдруг мальчик поднял глаза, похожие на снежную лавину, и прошептал сухими немыми губами, прошептал так, будто бы инъекцию смертельную ему вводят уже сейчас: «Спасите». И Джин понял, понял, что за этой фразой стоит нечто иное, что за ней стоит: «Мне страшно, мне ужасно страшно, я не знаю, что мне делать, я ведь всего лишь ребенок, я просто хочу жить нормально, почему же со мной происходит все это? Я бы хотел гордо поднять голову и принять все, как подобает сильному, но мне страшно, мне очень страшно. Я боюсь всего, что происходит. Я хочу быть счастливым, я хочу играть, как и все дети, я хочу просто побыть хоть немного ребенком, почему же я обязан тогда сидеть здесь и готовиться к своей смерти? Я не хочу умирать…» Юноша подскочил с места, из-за чего железный стул, что был под ним, с глухим ударом свалился на измученный кровавый пол и засмеялся. А доктор приложил руки к стеклу и стал беспрерывно шептать: «Я спасу тебя». Но Чонгук знал, что его не спасут, никто не спасет. Никуда не убежать от этого культа, никуда не деться, потому что он есть порождение этого мира. А от мира сбежать можно только будучи мертвым. Но Джин не останавливался, никогда бы не остановился, потому что единственным ребенком в этом помещении был именно Ким Сокджин, что верил, что нет тех, кого спасти было бы невозможно, что есть только те, кого спасать не хочется. Один из охранников, доселе напоминающий статую, сдвинулся на несколько шагов вперед, будто бы пробуждаясь, а после грозно двинулся на доктора. — Время приема окончено. — Но вы даже не дали мне с ним поговорить! — Время приема окончено, попрошу уйти. — Но… — Уходите, иначе мы вас выгоним. — Когда его казнь?! — крикнул он прямо в лицо. — Я не знаю. — Когда его казнь, блять? Я имею права знать. — В субботу. В шестой день. Мужчина более не хотел ничего говорить, он похоронил свой голос и осколками костей выгнал Джина из комнаты, отправляя его в ледяную пещеру коридора, отправляя подальше от смертников, не зная, что все люди и есть смертники, все люди, словно в тюрьме, проживают жизнь в клетках собственных тел. Выйдя из здания, куда Чонгук был переведен сразу же после убийства Чимина, куда его отправили так, будто бы он был бездушной куклой, доктор Ким на секунду остановился и зажал руками рот: хотелось кричать. Но он должен был держаться, он запретил себе быть слабым. Юноша оторвался от своих кровавых губ и, до боли закусив их, посмотрел на время, а после вызвал такси и с дьявольским сиянием глаз направился в ненавистную больницу. Он знал, что собирается сделать, он знал, что поможет. Не может не помочь, он обязан сделать все так, чтобы Чонгук умер, зная, что спасение есть.

***

Стоило Джину открыть дверь и выйти на огромный балкон в ординаторской, как доктор О улыбнулся и мерзко, грязно засмеялся. Мужчина выглядел сегодня даже более отвратительно, чем обычно: на нем был болотного цвета свитер с высоким горлом, в котором его три подбородка потерялись и задохнулись, на его руках были грязные часы, а глаза его напоминали двух фруктовых мух. Джин фальшиво улыбнулся и подошел к нему, свешивая руки вниз и поворачивая голову в сторону этого монстра. — Я не знал, что вы курите, — подал голос мужчина, выпуская облако дыма из жирных губ. — Недавно начал, но забыл пачку сигарет. — Одолжить вам? — Ну если будете так добры, — он дьявольски улыбнулся и выхватил чужую сигарету из рук, зажимая ее в своих пальцах. — Я имел в виду не это, — настороженно произнес доктор О, — вы странно себя ведете. — Дальше будет хуже. Мужчина не успел и рта открыть, как Джин со всей силы ударил его по лицу, а после и по ногам, чтобы грузное тело, похожее на сгусток тины из болота, свалилось на землю. Юноша присел на него и стал наносить удары, один за другим, снова и снова. Он не знал, как ему утолить всю свою ненависть к этому человеку. Поэтому продолжал его избивать, пока доктор О безвольно лежал и смеялся, смеялся так, как смеются восставшие из могилы трупы, как смеются солдаты, расстрелявшие по ошибке собственные семьи. Джин проигрывал. Проигрывал, пока свинья под ним смеялась. — Что еще за культ? Что за Седьмой день? Что ты сделал с Чонгуком? Он ведь из-за тебя убил Чимина, да? Животное ничего не ответило: слова все съел смех. Джин безэмоционально схватился за чужие волосы и стал бить чужую голову об бетонный пол, бить до тех пор, пока там не осталось уродливое красное пятно. — Отвечай, сука! Но доктор О не отвечал, только лишь засмеялся громче прежнего. Его тело превратилось в бомбу. Джин подорвался, выпрямил ноги и, схватив свинью за свитер, приподнял зверя, заставляя его встать на ноги. Его лицо уже было похоже на разбитый арбуз, где выбитые зубы семечками светились и сияли, будто бы это был их дебют. Безумную песню пели зудящие кости и съехавший разум. Джин прибил мужчину к перилам и свесил его огромное тело с балкона, нагибая его так, чтобы большая часть находилась в воздухе. Юноша повернул голову набок и прошипел: — Хочешь сдохнуть, что ли? Отвечай! Мужчина резко перестал смеяться. Он вдруг схватился за держащие его руки и, перенаправив весь свой вес вперед, завалил юношу на землю, а сам присел сверху — больше угрозы падения не было, но было юношеское красивое тело прямо перед ним. Джин попытался ударить его, но его руку перехватили. Доктор О наклонился к уху юноши и сладко прошептал: — Никто нас не остановит. А после свинья завизжала, завизжала, и Джин почувствовал, как горячий стояк упирается ему в живот. Юноша вырвал свою руку и, не дав опомниться, нанес сразу несколько ударов по лицу, чувствуя, как кожа под ним лопается и пузырится кровавыми сгустками. Выплюнув еще один выбитый зуб, мужчина попытался схватиться за волосы юноши, чтобы ударить того головой о стену, однако удар его был перехвачен. Джин поменял позиции, поднялся на ноги и стал бить ногами по ребрам, повторяя свои вопросы, но уже более требовательно, страшнее. Юноша возложил тяжелый ботинок на стоящий колом член доктора О и стал сильно надавливать на него, прибивая жирное тело к земле, прибивая его полностью, как Иисуса. Свинья же только продолжала смеяться, чувствуя, что выхода не будет. Он не победит, поэтому оставалось только лишь не ронять лицо. Джин был не просто зол, он был в ярости, он готов был разрушить все, что видел, он готов был превратиться в монстра и вырвать собственными зубами этот смех из чужого горла. Юноша харкнул прямо на лицо свинье и наклонил к разбитому телу. — Отвечай уже, блять. — Ха-ха, — мужчина посмотрел на небо из-под набухших от ударов век, — хочешь, покажу тебе кое-что? — Что? — Посмотри записи на ней, посмотри, вон она лежит, — он улыбнулся, указывая на холодное дуло своего объектива. Мужчина знал, как сделать больно. И он сделал. Джин потянулся к лежащей на столешнице камере и первое же видео вырвало в нем стон. Юноша продолжал держать доктора О в объятиях своих тяжелых ботинок, просматривая фотографии и пытаясь не останавливаться на видео — их смотреть сил не было. Дети. Это были чертовы дети, множество детей. Красивые мальчики и девочки, красивые подростки. У всех, как на подбор, взгляд потерянный, словно глаза эти им вырвать пообещали. Все тела были оголены, все души были выкорчеваны. Джин нажал на кнопку и перелистнул на следующую фотографию, а после со всей силы ударил по чужому огромному животу и зашипел. Чимин. Это был этот подросток, сладко сосущий огромный грязный член. Джин нажал на кнопку проигрывания видеозаписи и сразу же услышал этот голос — голос доктора О, что стонал и шептал: «Ты же любишь меня?» И Чимин с затуманенным, очарованным взглядом отвечал ему: «Конечно, Тэ, я люблю тебя больше всех». И подросток продолжал сосать, яро веря в правильность своих действий. Джину захотелось вывернуть свой желудок наизнанку, но он вывернулся сам, когда видео закончилось и резко началось другое, где уже Чонгук — его светлый мальчик, его солнышко — сидел среди грязи на чужих коленях и с видом подступающей истерики трогал себя, а жирные руки трогали его: проводили короткими обрубками пальцев по голым ключицам, забирались ногтями в ямочки на ребрах и очерчивали губы. Джин хотел выкинуть эту камеру, хотел разбить ей череп мужчины и уже собирался это сделать, уже замахнулся, как сзади ему кто-то сказал: — Остановитесь. Юноша обернулся и увидел сотканного из бумаги уборщика, держащего пистолет. Мужчина сверкнул глазами и кивнул на свинью. — Он уже вне себя. Что вам еще нужно? — Почему вы- — Не спрашивайте, просто не спрашивайте, — он вздохнул, — я знаю, почему вы его избили, но вам нельзя в это лезть. — Да что с вами? — Джин отошел от лежащей крестом свиньи и стал яростно подходить к уборщику, но резко остановился, когда на него направили дуло пистолета. — Вы с ним заодно? — Я бывший детектив, доктор Ким, я не могу быть с ним заодно. Я против их всех, я их ненавижу, но я не ненавижу вас. Если вы ввяжетесь в это, то погибните. Вы не такой сильный, как думаете. — Вы… Вы работали вместе с Чон Йонгом? Вы тот самый его друг Ван? — Откуда… Ладно, это не так важно. Важно, чтобы вы сейчас убрались отсюда. Увольтесь и никогда больше не связывайтесь с этой историей. Яма глубже, чем вы думаете. — Да что происходит? Почему вы так говорите? Как я могу оставить это все? Как я могу вот так просто- Договорить юноша не успел, а уборщик не успел что-то сделать. Свинья, придя в себя, завизжала и с безумным смехом забралась на перила, а после сбросилась с них и полетела вниз. Джин на секунду замер, а после бросился к поручню: красное уродливое пятно десятью этажами ниже, красный прогнивший мак, распустившийся прямо на холодном асфальте. Ван оттащил доктора и откинул его в сторону, позволяя всем прохожим, что вдруг задрали голову вверх, насладиться своим профилем, заснять себя. Джин закрыл лицо руками и наконец разрешил себе закричать. Потому что это было безумием. Это все было безумием, его жизнь — сплошное сумасшествие. Когда все стало так плохо? Когда станет лучше? И станет ли вообще? Юноша знал, что это не самое худшее, что бывает и хуже, но сейчас было так невыносимо, что даже когда на его лицо сперму выливали гиены и снимали это на камеру, когда он был трусом, не было так страшно. Так мерзко от самого себя. Джин просто сидел и распадался, держась за голову. Было легче быть трусом, потому что сейчас он сильный, а раз он сильный, он не должен бояться, но ему, черт возьми, безумно страшно. Пролетая десять этажей, это животное смеялось, ему было так весело — почему же тогда Джин так не может? Почему оставаться в рассудке так сложно? — Беги. Но юноша не мог. Как бежать, если ноги сломаны? Он разбился. Он больше не выдержит, он должен, но он не выдержит. Слишком сложно. Слишком. Сколько еще можно его мучить? Сколько еще можно? Он должен быть сильным. Но нельзя быть сильным, когда сломаны кости. Но Джин должен, поэтому он поднялся на дрожащие ноги и под чужие крики выбежал из ординаторской, а после выбежал и из своего тела. Пустой скелет повис на волчьем молчании, а душа, изодранная, продолжала все куда-то бежать. Сам же Джин так и остался в коридоре, он стоял там и думал: «Хочу исчезнуть». И он хотел. Но не исчезал. Он просто стоял в коридоре, вслушиваясь в крики, а после направился в теплую палату, надеясь свалиться там и умереть. Юнги бы, наверное, понял, почему он боится, потому что Юнги такой же отчаянный и добрый трус — это доктор точно знал. И Джин просто поплелся дальше по коридору, а с рук его стекала свиная кровь, а из глаз его текло отчаяние. Пролет в десять этажей — и свинья мертва, пролет в десять этажей — и теперь к болотам нельзя подобраться. Юноша даже не хотел сейчас думать об уборщике — думать слишком тяжело, когда кто-то со смехом выпрыгнул и даже ни разу не вздрогнул, будто бы и нечего бояться, будто бы смерть — наслаждение. Юноша ударил себя пару раз по щекам, чтобы привести себя в чувства и вдруг осознал: у него их нет. Вдруг стало все равно. А через секунду снова стало плохо. А после вновь все равно. Голова разрывалась, он начинал, кажется, седеть. Дышать было тяжело. Джин схватился за стену и пошел дальше, потому что должен был. Потому что не мог отступиться. ведь он пообещал защитить всех.

***

Он вошел незаметно, горько. Так, как люди входить не должны — Юнги это точно знал. Точно знал и поэтому превратился в открытую рану, в натертые от пуантов ноги, в сбитые звезды. Юноша вдруг превратился в маленького мальчика, закутался в больничное одеяло, пропахшее хлоркой, и спрятался. Но он знал, что прятаться некуда. — Ну привет, — насмешливо сказал Шуга, снимая с себя капюшон, — давно мы не виделись, брат. — Давно… — прошептал он. — Зачем ты спрятался? — Чтобы тебя не видеть. — Почему? — Ты делал так в детстве. Спроси у себя. — Я так делал, потому что ненавидел тебя. — За что? — Юнги стянул с себя одеяло и устало посмотрел в глаза своего же отражения. — За что? Я любил тебя. Я любил всех вас. — Ты не понимаешь, что это. Не понимаешь, что значит быть мной. — А ты понимаешь, что значит быть мной? — он грустно улыбнулся и указал дрожащей рукой на себя, наклоняя голову набок. — Я вспомнил. Все вспомнил. И себя тоже. И знаешь что, МинХо? Сейчас мне не кажется, что я виноват. — Что? — юноша прошел дальше, закрывая за собой дверь. — Не виноват? — Не закрывай дверь, — потребовал Юнги, поднимаясь с кровати и отходя к окну, — я боюсь тебя. — И правильно делаешь, что боишься. — Я знаю, что ты сделал со мной. Я не злюсь, но- — Что именно? То, что я тебя продал? Это твоя расплата! — Шуга стал надвигаться на брата, спрятав руки в карманы. — Не подходи ко мне… Не подходи, пожалуйста… Но его не слушали. Словно змея, Шуга рассекал воздух, медленно, но точно. Он приближался, и Юнги не знал, куда себя деть, не знал, как смотреть и как закричать. Никто не придет на помощь, никто не услышит. Потому что он одинок, его одиночество — тюрьма, из которой нельзя выбраться. Он в кандалах, как самый страшный преступник, он в петле из фиалок, словно Офелия. Юнги на секунду закрыл глаза и сделал несколько шагов назад, в оглушающую тьму. Стоило пациенту раскрыть свои веки, как острое лезвие повергло его в слепоту своим алым кровавым сиянием. Юнги посмотрел на оружие в дрожащих руках брата, а после ему в глаза, но увидел там только тупое желание и испуг. Шуга был не монстром, Шуга был трусливым червем, бесхребетным существом, что было обречено на смерть. МинХо закатал рукава, оголяя гниющие вены, оголяя свою похищенную душу перед собственным отражением. Шуга был похож на еврейское кладбище во времена холокоста: разрушенный, грязный, он шагал вперед так, будто бы знал, что не будет завтрашнего дня. Он шагал, а рука его с каждым шагом начинала дрожать все сильнее. — Что ты хочешь сделать? — тихо спросил Юнги, цепляясь руками за подоконник. — Они сказали, что убьют меня и не дадут мне новую дозу, меня ломает, ужасно ломает. Пожертвуй собой ради меня, пожертвуй, давай. Сделай подарок, ведь тебе всегда было легче, — нервно засмеялся он, — давай, знаешь, как мне было больно? Папа всегда избивал меня, каждый день, всегда-всегда. Я все еще помню это. Я не забуду. — Когда тебя били, мне было больнее, — Юнги протянул свои руки в сторону брата, — пожалуйста, опусти оружие, прошу, не подходи… Слушай, я отправлю тебя в больницу, хочешь? Давай я просто отправлю тебя в больницу… — Знаешь, из-за кого я стал наркоманом? Из-за тебя! — Шуга махнул ножом в воздухе и еле-еле устоял на ногах. — Ты стал принимать наркотики из-за собственной слабости, а не из-за меня, прекрати обвинять во всем других… Прекрати, брат… Мне больно смотреть на тебя… — А мне смотреть на тебя противно! Шуга бросился на пациента, сжимая в руках кинжал, но стоило Юнги сделать всего лишь один шаг в сторону, как ослабленный и изможденный наркотиками юноша потерял ориентир и рухнул на землю, роняя оружие. Это было так мерзко и так жалко, что МинХо просто повернулся на спину и остался лежать так, сломанной куклой, с убитым кукловодом в руках. Юнги тихо присел рядом с братом и облаченными в перчатки руками стал отодвигать рукава старой черной толстовки. Гниющие вены, словно высушенные реки, разрезали белоснежное ромашковое поле. Черные дыры гематом цветами по всему телу распались, пеплом кровавым разрослись. На другой руке кожа была похожа на песок, кто-то его взорвал — и он рухнул, так, что костные проводки торчали и извивались, так, что еще немного и рука насквозь прогниет. Юнги тяжело вздохнул и закрыл руками глаза, поворачиваясь спиной к брату. — Я ненавижу тебя, — сказал Шуга, — но во мне нет смелости убить тебя. Даже за дозу. — А продать меня смелости хватило, да? — Ты сам это предложил, сам сказал, что встретишься с ними и поговоришь. — Они изнасиловали меня. — Да? — он улыбнулся. — Ну так тебе и надо. — Так мне и надо, — Юнги слабо улыбнулся и кивнул, чувствуя, как его сердце начинает разлагаться.

— Иди к себе в комнату, иди к себе, мразь, я не хочу с тобой разговаривать, — прошипел МинХо, вытирая с лица кровь, — это мой подвал. Я наказан. Почему ты пришел? — Потому что я не хочу, чтобы ты был один, — ответил мальчик и присел рядом с братом, — я знаю: быть одному ужасно. — Я всегда один, Юнги, я всегда один. Ты мне не нужен. — Пусть так, но я никуда не пойду, я буду рядом, — он обнял брата и прижал его близко-близко к себе, так, будто бы боялся его отпустить, боялся, что он вот-вот исчезнет, — я люблю тебя и не жду ответных чувств. Можешь меня ненавидеть.

Шуга вдруг вновь схватился за кинжал и набросился на брата, но тот даже не попытался сопротивляться. Ни писка, ни крика, ни стона — ничего Юнги не издал, он лишь улыбнулся, кротко, нежно и ласково. Так улыбаются взрывающиеся гниющие нарывы, так улыбаются сумасшедшие отрубленные головы и сломанное солнце. МинХо знал это, понимал и видел, поэтому он закрыл глаза, мечтая исчезнуть. Он сжал свои руки на тонкой шее брата и стал сдавливать ее, стал душить и убивать. Юнги тоже закрыл глаза и протянул свои руки к лицу Шуги, прикладывая ладони к чужим впалым щекам и продолжая надломлено улыбаться, будто бы разрешая распоряжаться своей жизнью. МинХо резко вырвал свои руки, откинул брата в сторону и залез в уголок, прячась в собственных мыслях, в собственной боли. — Убей, если так хочешь, мне уже все равно… — Сука… Ты просто сука… Мерзкая мразь… Ты просто играешь со мной… Юнги почувствовал, как вес чужих слез ломает его. Он подвинулся ближе к брату, присел перед ним и стал стирать пальцами горькие слезы, стал шептать что-то на ухо и гладить измученную голову по лохматому морю. Шуга качал головой и пытался не позволять брату трогать себя, но прогибался под каждым нежным движением, под каждым вздохом и взглядом. — Все будет хорошо, все будет хорошо, — шептал Юнги, — я помогу тебе. — Я продал тебя, — вдруг помрачнел юноша и взял руки брата в свои, — много раз продавал.

— Я не злюсь.

— В детстве, когда нам было двенадцать, когда ты не смог поехать в Нью-Йорк из-за травмы. Я специально прыгнул на тебя так, чтобы ты сломал ногу.

— Ерунда.

— Когда ты приехал из Парижа, я специально сжег твой диплом, — он посмотрел на нож и зажал его между рук брата.

— Ничего страшного.

— Это я пустил слух в твоем театре, что ты шлюха. Я пришел туда и сказал, что ты шлюха, Юнги, вот так вот просто.

— Я пережил это.

— Я специально соврал тебе, что отец умер, чтобы ты отдал мне все свои деньги. Я потратил их на дозу, — он поднес руки пациента с зажатым кинжалом к своему горлу.

— Все нормально.

— Они изнасиловали тебя из-за меня, — МинХо безумно улыбнулся и закрыл глаза, — ты должен меня ненавидеть.

— Но я тебя не ненавижу.

Шуга еще шире улыбнулся и придвинулся ближе к испуганному брату. Лезвие впилось в его горло, алая дорожка потекла вниз по синим ключицам. Юнги попытался отодвинуться, попытался вырвать свои руки из железной хватки Шуги, попытался отодвинуться дальше, но было уже поздно. МинХо прошептал: — Я ненавижу тебя. Но все равно не могу тебя убить. Я глупый. А после вставил нож себе в горло, позволяя артериям порваться, позволяя фонтану отчаяния вырваться наружу и забрызгать лицо Юнги. Юноша бросился в сторону, закрывая глаза руками. Выгибаясь в агонии, Шуга лежал на полу и бился руками с собственной болью, давился безумным смехом. Но вскоре тишина обрушилась на близнецов. Спина Юнги сломалась, позвоночник выпрыгнул из тела, а голос сам себя заживо закопал. Юноша свалился на колени и тут же резко дернулся, чуть ли не теряя сознание. Дверь открылась — и облик Джина вырезал на веках красное кружево. Доктор замер, а после подлетел к пациенту с истошным нервным криком. Последнее, что помнил Юнги перед тем, как потерял сознание, — обвивающие его тело руки Джина и тихий шепот: «Мы уходим отсюда».