Спиной к ветру

            — Кто это? — самая младшая мисс Поттер пальчиком указывает на самую большую и самую неподвижную картину в одном из коридоров дома в поместье в графстве Норфолк; Гарри поправляет съехавшие на нос очки и встает, откладывая газету, говорит: — Где? — и смотрит на типичный семейный потрет: строгий отец в строгом костюме, роскошная мать в юбке ниже колена, трое детей — мальчик-наследник и две девочки с пустыми глазами — и большая пушистая собака. — Это бабушка Лили и дедушка Джеймс, ты же знаешь, милая. — Знаю, — самая младшая мисс Поттер кивает, — а это, — она улыбается, — ты. Но я никогда не видела этих девочек. Кто это? Гарри возвращается обратно в свое любимое кресло и заклинанием разжигает огонь в камине. Их было трое. Генриетта — отец тогда очень разозлился — родилась первой; она забрала все самое лучшее, что было в ее родителях: черные блестящие волосы и колдовские зеленые глаза, которыми славилась мать, и благородство и полное безразличие. Она не могла не впечатлять — истинная наследница, наследницей она бы все равно никогда не стала; однако отец всегда говорил, что он рад, что у него есть такая дочь. Она стала пожирательницей смерти, когда пришло время; темному лорду ужасно хотелось заполучить первенца Поттеров в свою коллекцию, а отец и не думал возражать — это было почетно. Она стала пожирательницей смерти и, когда Орден Феникса, с которым их семья никогда не была связана, одержал победу, была приговорена — как особо опасная преступница — к поцелую дементора. Родители не проронили ни единого слова и ни единой слезы; «на красивом лице Генриетты даже пустота выглядела красиво», — писала Рита Скитер. — Та, рука которой лежит на плече моего отца, — твоя тетушка Грета. Их было трое. Кассиопея — со смешным именем; отец чуть с ума не сошел! — родилась через два года после Генриетты; она забрала веселье и баловство, забрала то, чего никогда не было ни в Блэках, ни в Поттерах. Она любила бегать по коридорам и вдребезги разбивала дорогие вазы из китайского фарфора, она пряталась от старшей сестры на чердаке и заливисто смеялась, когда младший брат приносил ей рогалики со сгущенкой с кухни, она умела находить что-то хорошее даже тогда, когда найти что-то хорошее было невозможно. Однако отец никогда не видел всех ее достоинств; он говорил, что она оказалась его самым большим разочарованием. Мать в минуту отчаянной ярости выжгла ее с родового гобелена, когда она сбежала с магглорожденным волшебником, грея в ладонях свою самую большую мечту. Она присылала открытки на Рождество и в день Самайна — на каждой из них была она, рыжеволосая и невозможно солнечная, и ее муж, и они улыбались так ярко, что у Гарри темнело в глазах. Отец приказывал домовым эльфам сжечь их после обеда — в обед приносили почту; мать отменяла приказы и складывала открытки в резную шкатулку — скучала. Она сбежала из Англии, когда пожиратели смерти объявили на ее семью охоту; мать искала ее в Америке и в Германии, даже в России, но не нашла, а писем она не писала. «Навсегда исчезнувшая», — писала Рита Скитер, «найдено тело», — писала Рита Скитер; Кассиопея приехала за день до физической — внутри он умер вместе с Генриеттой — смерти отца; в тот день ей исполнилось двадцать девять. (в двадцать девять в ее волосах появились седые пряди — отец держал ее за руку и улыбался ей в первый за пятнадцать лет раз). — Та, которая сидит на полу, — твоя тетушка Кассиопея. Их было трое. Гарри — отец был настолько счастлив, что устроил огромный торжественный прием, ради которого ему пришлось незримо расширить весь первый этаж; — родился через два года после Кассиопеи; он был особенным — не по годам умный и смышленый мальчик, он умел привлекать внимание. Он научился быть достойным наследником и замечательным сыном, и — отец даже не посмотрел, что он поступил на Рейвенкло, как никто до него, — отец гордился. Он вырос слишком маленьким и хрупким, по мнению Темного Лорда, и, на радость матери, остался со своей родной семьей; он работал в отделе отца в министерстве магии и женился на той, кого ему выбрали. Он не был безвольным, совсем не был; но он точно знал, чего хочет, и это его знание полностью совпадало с его распланированной до самой смерти жизнью. — А где они сейчас? Самая младшая мисс Поттер — Лисандра, в кругу семьи — Лили, в честь бабушки, — смотрит, широко раскрыв глаза, ожидая, как минимум, интересную историю от чересчур задумчивого отца. Гарри кладет руку на ее плечо — точь-в-точь как на портрете — и задумчиво и пристально смотрит на старшую из тётушек. — Не знаю, милая. Мы никогда не были близки, — кажется, дети знают, когда им лгут, но дочь делает вид, что ничего не заметила; она кивает и убегает, роняя дорогую вазу из китайского фарфора. Гарри откидывается на бархатную спинку кресла и улыбается — она так похожа на Кассиопею; однако знать ей об этом не следует. Их было трое. По ночам Гарри брал у домовиков клубничные пирожные и пробирался в комнату — самую большую и светлую — своих сестер; Кассиопея нараспев читала стихи Уолта Уитмена, а Генриетта заплетала ее волосы в косы. — Ты без оглядки на прошлое убьёшь меня, если в этом будет необходимость. Ты понял, Гарри? — спросила у него старшая сестра, когда ему исполнилось девять. Их было трое. Они никогда не считали Кассиопею неподходящей сестрой; они никогда не считали Генриетту чрезвычайно заносчивой; они никогда не считали Гарри глупым маленьким мальчиком. — Дружба и любовь, — шутила средняя сестра и широко улыбалась. Она вообще часто улыбалась. Их было трое. Когда отец уезжал в министерство, а мать — как глава попечительского совета — в Хогвартс, Кассиопея забирала из кабинета волшебный фотоаппарат; они выходили за пределы поместья, и Генриетта учила младшего брата плавать. Кассиопея хохотала над его потугами и делала тысячи фотографий. Их было трое. Когда Гарри бросила его первая девушка, Кассиопея потащила его в бар; Генриетта разозлилась, но нашла пузырек антипохмельного зелья. «Твое идиотское второе имя — легкомыслие!» — ругалась она; сестра смеялась. Их было трое. Гарри сделал то, о чем просила его Генриетта, когда отец не смог; Кассиопея писала: «мне плевать на то, что она сделала. Она была нашей сестрой. Лучшей из нас». Бумага была покоробившейся — когда-то мокрой. Их было трое. А остался лишь он один.