Спиной к ветру

Собирайтесь, цветы, на войну! Защитите прекрасное. Затопите шоссе и проселки, Как армии грозный поток, И в колонны людей и цветов Встань, убитая Аллисон Краузе, Как бессмертник эпохи — Протеста колючий цветок!

            У Анжольраса на груди расцветала революция; ее лепестки были окрашены в цвета французского флага — бывший шармбатонец был искренне привязан к стране, в которой родился. Аполлин его не осуждала. — Этот ваш самопровозглашенный министр магии, — на его пухлой нижней губе промелькнуло выражение глубокого презрения, — устроил настоящий геноцид, неужели ты не понимаешь? Остальным членам правительства все равно, они заботятся о такой ерунде, как Международный Статут о Секретности и доверие нового президента МАКУСА. Но мы, гражданские, не должны спокойно смотреть на то, что происходит, пока беззащитные люди, мирные люди, у которых нет магических способностей, гибнут по чьей-то глупой прихоти. В ярко освещенную пустую столовую ворвался теплый майский вечер — он принес за собой запах магнолии, тонкие ветки которой проникали в комнату сквозь настежь открытые окна, и притаился под деревянным обеденным столом; Аполлин расхохоталась, будто бы действительно могла увидеть всю эту забавную картину, крепко зажмурилась и с блаженством вдохнула. Анжольрас нахмурился — он решил, что она смеется над ним. — Отнесись к этому со всей серьезностью! Я не шучу. Она покачала головой; Анжольрас даже не заметил, как ветер растрепал его светлые кудри и прикоснулся к румяным щекам. Он говорил, и речи его горели строгим энтузиазмом и пылкой решимостью; Аполлин смотрела, и видела не сияющего молодостью юношу с золотыми ресницами, а искушенного и мудрого мужчину, говорящего от имени страждущих на языке справедливости. Воздух превратился в домовика и поставил перед ними по большой дымящейся кружке; она сделала большой глоток, собираясь с мыслями, а потом прервала его: — Чего ты хочешь добиться? — он вскинулся и отвернулся — ему не нравилось, когда она спрашивала об этом. Аполлин дотронулась до его плеча. — Посуди сам, что есть твое слово, слово известного только в узких кругах французского беженца, против слова британского министра? За ним стоит Сама, а за тобой — кучка таких же, как ты, увлеченных мальчиков, фантазирующих о революции и мирном сосуществовании волшебников и магглов. — Когда же ты поймешь, что магглы — такие же люди, как мы? — Он порывисто поднялся и опрокинул свой стул. — Если совместить их научные достижения и нашу магию, можно достичь небывалых высот: изобрести лекарство от смерти или, я не знаю... Ты слушаешь? Аполлин посмотрела на него с сочувствием: она слушала, но отказывалась понимать. Для нее было очевидно — магглы, с древних времен не приветствующие ничего волшебного, начнут банальное истребление. Что же останется от их и без того крошечного сообщества? Руины. Анжольрас выставил вперед ладонь, и через мгновение из кармана его красного пиджака, брошенного в дверях, вылетела волшебная палочка; он трансфигурировал свой носовой платок в цветок, который был похож на тот, что был приколот к его рубашке, и положил его на ее ладонь. — Мне жаль, что твои идеалы далеки от моих, — он поднял руку, принуждая ее молчать: этот жест заменял негласное правило. — Однако я буду рад, если однажды ты присоединишься к нам. Аполлин промолчала. В абсолютной тишине она бросила в камин горсть летучего пороха, перешагнула через кованую решетку и обернулась; Анжольрас смотрел прямо на нее, иногда моргая, и поджимал губы. — Я подумаю, — произнесла она с полуулыбкой и призвала забытую на столе кокарду; прежде, чем она исчезла в зеленом пламени, ей показалось, что он рассмеялся. xxx Кафе «Мюзен» было самым приличным заведением в Лютном переулке; там было относительно чисто и светло, и кенкеты горели на каждом подоконнике, освещая старые и пыльные, потрескавшиеся от времени стекла. Единственная официантка с усталостью провела рукой по мокрому лбу и раздражённо поморщилась: с самой дальней комнаты в очередной раз слетело заглушающее, и до нее и нескольких поздних посетителей донесся отрывок чьей-то пьяной песни. — Простите, — она встрепенулась; девушка, про которую она совсем забыла, щёлкнула пальцами перед ее носом. — Я повторяю свой вопрос: я могу снять комнату? — Двадцать пять сиклей за ночь, — девушка высыпала на ее ладонь серебряные монеты; они переливались в пламени горящего масла. Официантка выдала ей ключ, махнула рукой в сторону лестницы и убежала — откуда-то из подсобки раздавались громогласные крики: видимо, хозяин заведения очень желал ее видеть. Аполлин — это была именно она; странным было то, что официантка ее не узнала, — поднялась ровно на десять ступенек, а потом, оглянувшись по сторонам, свернула за угол и толкнула тяжёлую дверь. В нос ударил терпкий запах дешёвого алкоголя; кто-то разбил гранёный стакан у самого входа. Темноволосый юноша — она слышала, что он подписывал все свои письма большой буквой R; он казался ей горделивым, — обнимал полупустую бутылку и горланил всякого рода бессмыслицу, иногда прикладываясь губами к горлышку. — Только представьте! Как хорошо будет, представьте! О смертные, вы не понимаете всей глубины моих рассуждений, не понимаете, что так, как я предлагаю, будет лучше. Хочется выпить, боже, как же хочется! Забыться. Она хихикнула, скользнула в темную тень от огромного старомодного серванта, заполненного пыльной фарфоровой посудой, и притаилась; ей нравилось за ними наблюдать — это казалось забавным. Она знала только троих — каждый из них был выпускником Шармбатона; отчаянно краснеющий Курфейрак, с которым она танцевала на святочном, по-прежнему смущенно улыбался и теребил краешек студенческого пиджака, Анжольрас пытался отобрать у вышеупомянутого нахлеставшегося Грантэра полупустую бутылку, а помятый со сна Жоли смешно потирал глаза и зевал. Мальчики за покосившимися низким столиком совсем рядом с ней — они были похожи на хогвартских первокурсников — кого-то тихонько обсуждали, и по описаниям она с удивлением узнавала своих бывших профессоров. Она чихнула; Анжольрас мгновенно обратил взгляд своих строгих голубых глаз в ее сторону и в один большой прыжок оказался рядом с ней. Он заметно расслабился, когда узнал ее. — Черт бы тебя побрал, Поттер! Я думал, ты шпионка из министерства, — мы все под надзором, сама понимаешь. ххх — Прекращайте это, — она щёлкнула пальцами, и пробка со свистом вылетела из бутылки. — Я говорю максимально серьёзно — прекращайте. Он отмахнулся от нее, как от назойливой осы, — неосмотрительно и напрасно. Она покачала головой. — Послушай меня. Аполлин сжала его пальцы; он вырвался и подскочил и принялся взволнованно ходить по комнате, резко бросая ей в лицо: — Если ты пришла за тем, чтобы остановить нас, наше движение, чтобы заглушить голос народа, которым мы говорим, — можешь убираться! Она раздражённо втянула носом воздух и выхватила из рукава палочку; его отбросило к стене и прижало так, чтобы он не смог пошевелиться. — Приди в себя! — он зло сверкнул глазами. — Маггловская военная техника сильнее любого волшебства, как ты не понимаешь? Ты даже прошептать о своём хваленом равенстве не успеешь, как отправишься в добрый дальний! — Освободи меня. У нее защемило в сердце. Она встала, накинула на голову капюшон и взмахнула рукой — он тут же поднялся и обиженно засопел. — Если ты сейчас уйдешь, ты будешь последней дурой. Она замерла в дверях; остальные заметно напряглись, когда она появилась на границе барьера: они не привыкли, что в их скромный кружок попадали девушки. К тому же, такие хорошенькие, как Аполлин. Того, что она хорошенькая, Анжольрас не замечал. Для него не существовало ничего, кроме революции. — Если ты сейчас уйдешь, я больше никогда не приму тебя обратно, — воскликнул он. Ей не нужно было объяснять, почему Анжольрас, с самого детства считающий ее безмозглой маленькой девочкой, у которой «напрочь отсутствует логическое мышление», так настойчиво просит ее остаться: она оставалась сестрой национального героя; а то, что она не видела его практически ни разу с самой победы, было пустяком. В самом деле — кому до этого было дело? Она не обернулась. xxx Гвардейцы королевы заключили их в круг: отступать было некуда. Она хотела было подойти — с ее палочки почти слетело первое непростительное, когда тучный мужчина, смутно напоминающий ей дядю Вернона, прошипел ей на ухо нечто невнятное и толкнул за свою спину. Они прятались за сооружённой на скорую руку баррикадой — ее передёрнуло, когда она оказалась прижата к лакированной крышке гроба. Анжольрас держал Грантэра за руку; на его талии светилось красное знамя — он всегда, ещё со школы, говорил, что красный есть цвет победы. — Мы не враги вам. Только представьте... ххх Последнее, что Аполлин видит прежде, чем ее затягивает в водоворот стремительной аппарации, — пуля пробивает златокудрому Аполлону голову и проходит навылет. Кровь блестит на ярком июньском солнце.