Спиной к ветру

Что сейчас могло казаться слишком громким? Только тишина. Тишина,

Май, 1923             Когда он спросил юную — совсем еще девочку: ей только-только исполнилось восемнадцать, и он был старше на двадцать лет, — фройляйн Поттер, для чего она это делает, она рассмеялась. — Не понимаю, о чем Вы, господин штандартенфюрер. И отсалютовала бокалом, широко улыбаясь, позволяя известному проходимцу и бабнику Генриху Айхенвальду обнимать себя за талию. Когда она спросила его, хочет ли он танцевать с ней на ее собственной свадьбе, он подал ей руку. — С удовольствием. И она сильно сжала его плечо: он через толстую ткань генеральской шинели чувствовал, как впиваются в его кожу ее острые ногти. Когда он спросил ее, как она, фальшивая немка с британской фамилией, оказалась в Берлине, она щелкнула золотым замочком на дорогом портсигаре. — Хотите? Мой табак много лучше того, что у Вас в кармане, герр Снейп. И закурила, вглядываясь в темную пустоту за круглым витражным окном, выдыхая опьяняющие комки тяжелого табачного дыма; он вызывал в его больном горле привычное жжение. За эту гнусную привычку Снейп ее не осуждал. Когда она спросила его, для чего он это делает, он не знал, что ей ответить.

xxx

Февраль, 1945 В дверь стучат громко и настойчиво. Он собирает длинные черные волосы, застегивает на все пуговицы рубашку и сжимает пальцами рукоять черного пистолета; приваливается к косяку — ему страшно. За ним должны... — Вы действительно думаете, что у Вас хватит сил выстрелить в меня, герр Снейп? — спрашивает она насмешливо; он шумно выдыхает и убирает палец с курка вальтера: — Вы, фрау Айхенвальд, — фрау «бледный румянец, практически прозрачные блестки в уголках глаз и строгий пучок-ракушка», — сведёте меня в могилу. Вы, кажется, должны были быть в кабаре сегодня. Риддл прилюдно пригласил Вас. Он не переживет позора. Фрау Айхенвальд, одна из самых уважаемых, несмотря на все грехи ее супруга, женщина в Берлине, смеется: — Приглашение можно проигнорировать, не так ли? — он с сомнением смотрит на женский мундир, небрежно наброшенный на тонкие плечи, и на белое шёлковое платье и поднимает брови, хочет что-то сказать, но она останавливает: — Герр Риддл будет ждать меня всю ночь и все утро, лишь бы не пострадало его несчастное самолюбие, Вам же известно. Я по делу. — Какие у нас с вами могут быть дела? — он теребит балкенкройц на воротнике; она смотрит слишком серьезно. — Убирайтесь. Женщина разворачивается. На ковре, на котором остаются следы от ее каблуков, между длинными ворсинками теряется белый листок, щедро натёртый воском. «Читайте по губам», — приятнее думать, что с фрау Айхенвальд его по-прежнему ничего не связывает.

xxx

Февраль, 1945 Ее сложно назвать красавицей, но господин группенфюрер, Томас Риддл, от нее без ума. Северус думает, что она не красавица, но она красива, и ему самому это кажется очень забавным. Она смеется, и господа смеются вместе с ней; даром, что шутка вовсе не смешная. Искушенная, Айхенвальд хлопает из истинного милосердия — в молодости она присутствовала на показательной порке таких же милых девочек, как та, что вымученно улыбается на сцене; он следил за ней и он знает. И понимающе молчит. «Без прекрасной фрау Айхенвальд наши вечера были бы такими скучными», — шепчет ему на ухо Яксли, и он не может его оттолкнуть, и он не может не согласиться. И на его душе от этого слишком гадко — двадцать четвертое февраля запечатлено в его памяти криками и просьбами о милосердии, не развлечениями. — Что Вы, герр Риддл? В самом деле? Лестрейндж, верно, получит золотой знак из рук самого фюрера, — она выдыхает дым в потолок и стучит ногтями по лакированной поверхности стола. — Сколько, говорите, пленных она допросила? Потрясающе! Уверена, его это впечатлит. Танцовщица в развевающейся цветной юбке, подающая пузатые бокалы с коньяком, кружится между столиками и вздрагивает, когда офицер хватает ее за руку и тянет на себя. Фрау Айхенвальд кривит губы: — Убожество. И невозможно понять, о чем она, — о распущенности, о напитках, о том, что фанатичка Белла Лестрейндж, преданная партии всей душой и, как сплетничают, телом, получила прозвище «пожирательница смерти» за неописуемую жестокость, — но он думает, что, черт возьми, да. Точно, убожество. Девушка в славянском костюме встает к микрофону. — Вы танцуете? — она зажимает между зубами папиросу, и ее короткие кудри, уложенные в модную прическу, качаются в такт отрицательного кивка. — Ну же, пойдемте, дорогая! Не будете же Вы сидеть на одном месте? Ужасная скука! Молодой унтерштурмфюрер машет разочарованно, ловит в объятия зелёную девочку, которая, как кажется на первый взгляд, совсем не против, и смешивается с толпой; фрау Айхенвальд поднимается из-за стола и стряхивает с пиджака пепел: он снегом падает на пыльный паркет. — Вы могли бы пригласить меня на танец, — она склоняется к нему — их глаза практически на одном уровне; она беззвучно произносит: — Memento mori, — и добавляет, забавляясь, — герр Снейп, приятного вечера. Auf Wiedersehen. Он не верит, когда видит ее ускользающую узкую юбку, скрывающую колени, и слышит удаляющийся стук каблуков. Не верит, ведь «Memento mori» — в разведке — означает «смерть шпионам». — Куда она пошла, Северус, Вы не видели? — Риддл в ярости сжимает кулаки: ему не удается затащить ее в постель. — В дамскую комнату, — врет.

xxx

Февраль, 1945 — Что за игру ты затеяла? — он хватает ее за локоть и втаскивает в пустой кабинет, и она смеется ему в лицо, снимая зажигалку с предохранителя. — Не понимаю, о чем Вы, герр Снейп, — он морщится и отступает на шаг. — Решила, что можешь угрожать мне? Она кривит красные губы. На первой полосе газеты — новости с передовой советской армии. Где-то в середине — падение концентрационного лагеря в Польше, в конце — равнодушные Сообщения о погибших. Она садится в кресло и закидывает ногу на ногу. — Не будь дураком, Северус, тебе все прекрасно известно. Сталин собирается брать Берлин. Как ты думаешь, кто из нас двоих умрет первым? Фрау Айхенвальд не похожа на своих родителей, не похожа на своего мужа. На последнего — особенно, по крайней мере, она не пряталась от начальства под женской юбкой. — Ты не переживешь этот год. А еще — она чертовски права. Даже если он — все они — скроется от советской армии, его найдет гестапо. — Даже если так, Грета, какое тебе до этого дело? На ресницах фрау Айхенвальд растопленные снежинки; он роняет ее прямо на ковер, похожий на тот, что лежит в гостиной его дома. Он бережно касается каждого шрама под ее ребрами, каждой родинки, он пытается не смотреть на ее лицо; он ей безразличен, она сама говорила, но ее безразличие такое странное. И взгляд остаётся безучастным.

xxx

Апрель, 1945 Она приходит к нему ночью, в чужом шерстяном пальто и обожженной военной форме, насквозь пропахшая порохом и медицинским спиртом. Она заваливается в его кабинет и тяжело сползает по стене, прижимаясь лбом к холодному стеклу початой бутылки. — Ты никогда не говоришь о себе. Чему ты учил детей до войны? — Ты вломилась в мой кабинет, чтобы поговорить об этом? — Да. Она рывком поднимается и снимает с себя мундир, и на белой хлопчатобумажной рубашке растекается красное, будто бы красочное, пятно. — Я был химиком в частной венской школе. Она одной рукой смахивает с его стола бумаги и ложится на спину. Он прижимает к рваной ране на животе бинт, пропитанный лекарственной жидкостью, но она не кричит, и это странно для женщины — иметь такую выдержку. — Ее разбомбили в начале войны. Никто не выжил, кроме меня и двух мальчиков-второгодок. — До войны я танцевала, — зачем-то говорит она, отстранённо разглядывая симметричный узор на панельном потолке. — Потом познакомилась с Генрихом, и он отвез меня в Германию. Через год я узнала, что жду ребёнка. Тогда он на мне женился. А теперь думает, что, пока он собирает себя по кусочкам и переходит от юбки к юбке, я, из чувства благодарности, буду оправдывать перед фюрером его глупость. — Он заботится о твоем сыне. — Скорее, до смерти боится, что его найдут, и бегает по закрытым борделям, пока я развлекаю офицеров здесь. У нас идеальный брак, верно? Он сдержанно смеётся, однако теряет все свое напускное спокойствие, когда она благодарно сжимает его руку. На следующий день над Рейхстагом появляется красное знамя.

xxx

Май, 1945 Советские войска появляются в главном здании во время ужина; Розье, Риддла и Малфоя берут сразу же, их лица слишком приметные, невозможно не запомнить; она прижимает его к стене. — Altum silentium, — яростно говорит она, перекрикивая шум и выстрелы, — повторить! — и приказывает, будто бы он — солдат, осмелившийся нарушить ее приказ. — Altum silentium? Их растаскивают в разные стороны, и женщина истерично смеется, заглушая грозное «брать живыми» и визгливое «живо!».

xxx

Июль, 1945 — Все офицеры из генштаба рассказали все, что от них требовали, а эта молчит, как партизанка. Поразительная стойкость! Представляете, мистер Снейп? Даже Риддл, это чудовище, не выдержал, а она... Нет, вы представляете? Это и раздражает, и восхищает одновременно. Бывший британский шпион, штандартенфюрер Северус Снейп, кивает, когда агент секретной разведывательной службы протягивает ему документ об освобождении, и поднимает голову, когда слышит свои же слова о стойкости. — Как вы сказали? Фамилия? — Я не говорил, но ее фамилия Айхенвальд, сэр. Представьте, говорит, что урожденная англичанка! Что ее девичья фамилия Поттер, а сама она скорее умрет, чем что-нибудь нам расскажет! Немыслимо, до какой степени отчаяния они иногда доходят. Говорят, у неё есть сын. Было бы здорово его найти. У Северуса Снейпа, бывшего группенфюрера СС, способного одним взглядом пошатнуть стойкость любого преступника, перехватывает дыхание, как у юнца перед поднятым подолом платья. Altum silentium. Он чувствует, что, наконец, понимает. — Простите? — молодой еще, лет двадцать пять, солдат хмурится и смешно надувает щеки. Это вовсе не код для ее спасения.

xxx

Когда ему позволили встретиться с ней, она криво улыбнулась и щелкнула золотым замочком дорогого портсигара. — Я боялась, что сделала неправильный выбор. Рада видеть, герр Снейп. И закурила, выдыхая дым в крошечное окно у самого потолка. И она так сильно отличалась от той фрау Айхенвальд, которую он привык видеть. Когда он дотронулся до ее потрескавшейся прокушенной губы, провел пальцами над синяком под ключицей, будто бы попытался залечить, будто бы он — волшебник из детских сказок, она отпрянула. — Altum silentium. Вы забрали документы из хранилища в Цюрихе? Для разведчика Вы слишком плохо шифруетесь. И протянула руку. Когда он спросил, для чего она это делает, она пролистала толстую папку до самого конца и поставила свои размашистые подписи. — Сдайте властям моего мужа. Посмейтесь ему в лицо на прощанье и сопроводите моего сына в Лозанну. Адрес найдете в папке. Помните, что я доверила Вам самое ценное, что у меня было. И откинулась на спинку тюремного стула, оставаясь невыносимо гордой, независимой. Даже со спутанными волосами, даже с красными глазами, следами от металла на запястьях и запекшейся кровью на висках. Когда он спросил ее, для чего она это делает, для чего молчит, для чего не рассказывает все, что знает, она рассмеялась. — Я не такая, как Вы. Не святая и невинная — так уж точно. Однако я готова умереть за то, во что верю. И встала, когда он взвел курок и прицелился. У нее глаза — зеленые — осколки малахитовой шкатулки из его кабинета. У нее глаза — «сделайте это быстро», у нее глаза — «давай же». — Пощади меня.

Выстрел.

в которой тебя разносит на куски, как в безвоздушном пространстве.