Спиной к ветру

      — Послушай, — он откладывает газету и смотрит на меня в упор, прожигает взглядом, и я отворачиваюсь. Он ведь даже не подозревает. Я не думаю о том, что ему будет больно.       Ему будет, я точно знаю.       — Слушаю.       Я кашляю, медлю. Он читает меня, словно детскую книгу со сказками, и хмурится: я блокнот с чистыми страницами. Он делает какие-то одному ему очевидные выводы и улыбается самыми уголками бледных бескровных губ; я как никогда рада, что нас разделяет такое немыслимое расстояние длиной в обеденный стол. Раньше мне казалось, что это огромная проблема. Мне не хватало того, что он мог мне дать, мне хотелось большего, я считала, что он слишком далеко от меня.       То, что он никогда в жизни не подпустил бы меня ближе, чем мог себе позволить, мне в голову никогда не приходило.       Я беру в руки кружку; лимон, словно лодочка, плавает на зеркальной чайной поверхности. Я всегда пью по утрам дрянной чай из пакетиков с фильтром, он — кофе без сахара. Они даже похожи — напиток тоже густой и терпкий, иногда горький, крепкий настолько, что оставляет после себя оскомину и длинное послевкусие. Раньше я любила кофе.       — Давай, — говорю я, разрезаю ножом подгоревший кусок омлета и тишину между нами.       На стене медленно тикают часы. Впрочем, им действительно некуда торопиться.       — Давай разведемся.       Его вилка падает на пол. Он смотрит на меня страшными глазами, и морщина между его бровями становится глубже, чем ей должно.       Он аккуратно прощупывает линию моей отвратительной ментальной защиты. Я отворачиваюсь.       О том, что меня с ног сбивает крупная дрожь, когда он ко мне прикасается, мне самой от себя противно, когда он говорит мне о любви и прочих несвойственных ему глупостях, я чувствую себя грязной, потому что я лгунья, потому что пытаюсь убедить саму себя в том, что я не чувствую того, что он чувствует, я не говорю, но думаю; он болезненно морщится и просит так тихо, что мне приходится прислушиваться, чтобы расслышать:       — Повтори.       — Давай разведемся.       «Мы с тобой давно друг для друга чужие люди», — моя мысль достигает его за доли секунды; он опускает глаза — они у него все ещё такие, как раньше. Он вообще весь — такой, как раньше, только в волосах появилось несколько седых прядей. Их почти не видно, но я знаю, что они у него есть. На душе так гадко.       — Я уже не могу врать тебе, понимаешь? Это хуже любой измены.       — А ты изменяла?       Я поднимаю голову, и наши взгляды пересекаются; мой — виноватый, его — убийственно тоскливый. Не могу; я утыкаюсь лицом в свои ладони и чувствую, как он в несколько шагов приближается ко мне; именно чувствую — он ходит бесшумно, но полы его мантии развеваются так, будто бы создают вокруг себя крошечные ураганные ветры. Он кладёт руки на мои плечи; мне кажется, он делает это для себя.       Он ждёт моего ответа с волнением. Я качаю головой и отрывисто и глухо отвечаю:       — Никогда.       На стене напротив плиты и холодильника, работающего на чертовой куче бытовых заклинаний, висит наша свадебная фотография; на ней он улыбается, я — смеюсь, и мы такие счастливые. Фотограф, стоит отметить, выбрал потрясающий момент: я, бесконечно удачливая, падаю в фонтан и, пытаясь удержать равновесие, тяну его за собой. Платье на мне мокрое и липкое, изумрудно-зеленое. Он, конечно, в черном, но, если приглядеться, можно заметить краешек красного галстука с золотыми полосками. Страшно подумать, что мы такими были.       Как же так вышло?       — Спасибо.       — Все было по-настоящему, правда, — я ловлю его музыкальные пальцы; они холодные — он сам холодный. — Веришь?       Он гладит меня по голове — этот его жест получается безумным и отчаянным, и он будто бы прощается. Он выходит и закрывается в своей спальне. Я за ним не иду. Ему сейчас это не нужно. Это неправильно.       Я ни о чем не жалею, мне осталось недолго. Пускай он лучше меня ненавидит.       Потом, когда я исчезну, ему будет легче это пережить.