Поющая в терновнике — femГарри, Ганнибал Лектер
— Мне не нужен психиатр, доктор Лектер. — Все так говорят, миссис... Я могу называть вас по имени? — В этом нет необходимости.
Доктор Лектер говорит с ней о муже и о родителях; иногда — просит рассказать о школе и обучении и о несуществующих друзьях. «Был ли в вашей жизни какой-то поступок, за который вам до сих пор стыдно?», — спрашивает он; Генриетта смеется: «моя свадьба». — Мы могли бы прогуляться до ближайшего ресторана. Хотя, если быть до конца откровенным, я больше люблю то, что готовлю сам. — Я наслышана о ваших кулинарных талантах, доктор Лектер. Однако вынуждена в очередной раз повторить: нет. Ему смешно; он — доктор Лектер — смеется, и она вскидывает брови, будто спрашивает: «над чем?».— Вы счастливы в браке? Ваш муж оплатил вам пятнадцать сеансов и попросил «вправить» вам ваши мозги. — Спасибо за откровенность, доктор, однако мне сложно ответить на неё правдой. Наверное, я сейчас просто не готова. — Я вас не заставляю. Поужинаем?
Доктор Лектер провожает ее до дверей и очень удивляется, когда не замечает у тротуара чёрного лакированного автомобиля; он задаёт вопрос одними глазами. — Я велела водителю ждать меня около Дворца Правосудия. Хотела прогуляться по Лондону — в последний раз Биг Бен я видела в средней школе. — Позволите составить вам компанию? Я знаю отличный ресторан, в котором мы могли бы поужинать. В крайнем случае, покатаемся на Лондонском Глазе и выпьем кофе.— У меня сложилось впечатление, что вы ненавидите собственного мужа. Я прав? — Частично. В детстве я много времени проводила с матерью моего крёстного отца — мои родители работали за границей и не могли брать меня с собой. Стоит, наверное, отметить, что работали они большую часть моей жизни? Поэтому практически все свое детство я провела именно с ней. Вот, кого я действительно ненавидела! Она была ужасно консервативна — имела смутное представление о личных границах и том, что каждый должен сам строить свою судьбу. А потом вдруг оказалось, что у ее племянницы рос сын моего возраста, — так что особенного выбора у меня не было. Простите мне мою сумбурность. — Вы намекаете, что у вас не было права голоса? — Я намекаю, что в то время, когда мои родители зарабатывали деньги и присылали открытки, моя, так скажем, бабушка пыталась проложить мне путь в светлое будущее.
Он с излишней долей брезгливости разглядывает картинки в меню и, окончательно разочаровавшись, поднимает голову и поднимается сам и подаёт ей руку. — Я в последний раз предлагаю вам хорошо поужинать. Мы достаточно долго с вами общаемся, чтобы я понял, что вы привыкли к самом лучшему. — Вы невероятно скромный человек, доктор Лектер. Однако я хотела не ужинать, а прогуляться, и вы обещали составить мне компанию. Осенний Лондон ее завораживает; накрывает покрывалом своего тумана, посыпает голову золотыми с зелёными прожилками листьями и улыбается сквозь занавес туч. На таком радостном фоне они выглядят двумя темными изваяниями — доктор Лектер, высокий, в длинном темно-синем пальто и с тростью в руках, и она, несколько ниже, в чёрном; маленькие дети в разноцветных костюмчиках с динозаврами с интересом разглядывают их необычную пару.— Кем вы работаете? — По образованию я лингвист. Сейчас консультирую студентов отечественных и зарубежных университетов и прочих учебных заведений: это помогает мне сохранить рассудок.
Доктор Лектер умеет убеждать; у него красивая веранда и огромная — занимающая практически весь опорный этаж — кухня. — Я не голодна, доктор Лектер. Но буду благодарна, если вы сварите мне кофе.— Расскажите мне о том времени, в которое вы учились в школе. — Это... Очень трудно. У меня не самые лучшие воспоминания, и я не уверена, что должна делиться ими с вами, но... — Но? — Это будет правильно; к тому же, я никому об этом не говорила. Знаете, я училась в частной школе для девочек — такая же, только для мальчиков, находилась через дорогу и была заключена в каменный круг высокой, в детстве мне казалось, что до самых небес, оградой. Мой друг, мальчик, с которым мы жили на одной улице, учился там; в первый же год обучения мы нашли лазейку и каждый вечер забирались на самую верхушку забора. Смешно, но тогда мы чувствовали себя покорителями вселенной. Мне было десять. — И что же случилось потом? — Он упал. — Разбился? — Нет, но потерял возможность ходить. Моя «бабушка» забрала меня оттуда на следующий же день; выписала огромный чек на имя родителей мальчика и судьи, оплатила операцию и, как могла, замяла это дело. Она запретила мне с ним общаться — после этого он написал мне всего лишь раз, и я навсегда запомнила то, что он считал, что я его предала. Если вдуматься, то он прав, доктор: я не только предала, но и продала своего единственного друга.
Она рассматривает фотографии в витых рамках на его каминной полке и улыбается; потом хмурится и спрашивает, стараясь быть деликатной: — Эта женщина на фотографии — поделитесь со мной, кто она? — Одна из пациенток. Умерла несколько недель назад. Она вздрагивает; он со стуком ставит перед ней высокую чашку.— Вы когда-нибудь чувствовали какую-то сильную привязанность? Ваш друг не в счёт. — Нет. Все люди в моей жизни были проходящими. Мимолетными — и мимолетными были их имена и касания. Теперь я не помню и половины из них.
ххх — Присаживайтесь, Генриетта. Она впервые приходит вовремя; стряхивает с зонта холодные дождевые капли и оставляет темные туфли в дверях; она будто бы не уверена. Доктор Лектер впервые встречает ее не в костюме — и впервые не в офисе. — Почему вы перенесли сеанс к вам домой? — Я хочу, чтобы мы стали немного ближе. Такая обстановка этому способствует, вы знаете? — Не понимаю.— Если бы была возможность, вы бы изменили что-то в своей жизни? — Да, наверное. Многое.
Доктор Лектер предлагает ей сесть и протягивает наполненую душистым чаем чашку; «это травы», — говорит он, и Генриетта недоверчиво принюхивается, прежде чем сделать глоток.— Расскажите мне о ваших родителях. — Я вам уже тысячу раз говорила. Много работали, много работают. Живут достаточно далеко отсюда, и я не могу сказать, что скучаю. — Не скучаете? — Я скучала раньше; потом отпустила. Им не было до меня никакого дела, но они любили меня. — Почему же тогда они позволили вашей, как вы говорите, бабушке решать вашу судьбу? — У нее никогда не было внуков, о которых она мечтала. Поэтому — несмотря ни на что — я могу сказать, что она любила меня. По-своему.
Доктор Лектер откидывается на спинку кресла и складывает руки на груди. Чаинки плавают по безветренной водной поверхности, кружатся в замысловатом танце и завораживают; ее клонит в сон — и она встает, пытаясь держать равновесие. — Уже уходите? — Я совсем забыла... У меня назначена встреча. ххх — У вас что-то случилось, — не спрашивает, утверждает доктор. Генриетта вешает на крючок пальто и растягивает горло водолазки так, словно ей не хватает воздуха. — Очень видно? Я пытаюсь делать вид, что ничего. — Я вижу. Она дышит через силу, потом садится; холодная кожа кресла принимает ее в свои объятия, и доктор Лектер чувствует, осязает, видит себя на месте этого кресла. — Она разбилась. Моя семейная жизнь — я ее разбила. Вчера подала на развод, сегодня приехала оформить бумаги. Все случилось так быстро. — Мне стоит вас поздравить? Я не стану. Она прикрывает глаза; он мысленно до нее дотрагивается, приподнимает подол юбки: он уверен, что у нее идеальные бедра. Она прикрывает глаза, и время в кабинете резко замедляет свой ход. — Я думала, это должно быть легко. И я так решительно пыталась это сделать; но теперь сомневаюсь. — О чем вы? — А вы? ххх— Чего вы хотите от жизни? — Раньше я думала, что хочу родить ребенка. Мне казалось, что он — или она — скрасит мое времяпрепровождение в огромном и пустом доме, что я буду слышать не собственное эхо, а детский смех, и стану счастливее. Потом ребенок появился — и не принес мне ничего, кроме очередного разочарования. Да и не была я хорошей матерью. — Почему вы так думаете? — Мой сын мне так сказал. Во второй раз, когда родилась Лили, я надеялась, что все будет намного проще, я рассчитывала не повторить старых ошибок. Но снова были бесконечные няни, потом — частная школа и дорогие подарки, которыми я пыталась купить ее внимание, за ними — университет. И вот она — самая родная, но чрезвычайно далекая, — уже машет мне рукой и уходит, чтобы начать жить самостоятельно. Знаете, несколько месяцев назад она написала мне, что любит меня. Видели бы вы меня! Хорошо, что не видели. — Вы так и не ответили на мой вопрос. — Я хочу стабильности.
— Помните, доктор, мы говорили с вами о привязанностях? Что, если я скажу, что привязалась к вам? — Я не завожу привязанностей с пациентками, Генриетта. Вы из-за этого подали на развод? — Нет, не из-за этого. Однако я не стану об этом говорить — это ломает все установленные мною рамки. — Выпьете? — Если только то, что будет крепче вашего чая. В этот вечер — он был или не был? — она не уезжает. И куда делись высокоморальные принципы и формальное «доктор Лектер»? Она бы не ответила. ххх — Вы убили ее. Генриетта опаздывает на две недели и даже не извиняется за то, что так внезапно исчезла из его дома. — Пациентку на фотографии? Что вы. Я превратил ее в реликвию. — Вам самому нужен психиатр. Она с трудом заставляет себя переступить порог его кабинета; он, как и прежде, одет в свой самый лучший костюм. Встречает ее с улыбкой и говорит, словно ничего и не произошло: — Присядьте, Генриетта. Выпьете? — Меня вы тоже убьете? — Вы мне нравитесь. Поэтому сейчас мы выпьем кофе, вы расскажете мне о том, как продвигается ваш бракоразводный процесс, а потом уедете и никогда больше не вернётесь. И если мы встретимся на улице, мы кивнём друг другу, как старые друзья; но я дурного вам не сделаю. — А если я уйду? — Это будет ваше право. Однако я не изменю своим словам и сделаю так, как сказал. Она садится напротив. И понимает, что падает грудью на самый длинный и самый острый терновый шип; и предсмертная песня ее станет единственным прекрасным, что когда-либо видел свет. — Поужинаем?
