Спиной к ветру

      — Это даже приятно, — Винда хищно улыбнулась и опустила клинок в горячую воду; он сверкнул, отражая приглушенный свет настенных фонарей. Грета сглотнула; говорить она не могла — ей казалось, что от волнения ее связки стянуло в гордиев узел: сложный и невозможный, болезненный. И, тем не менее, приятный. — Сразу чувствуешь принадлежность своей ничтожной души к тому, что действительно прекрасно.       Розье задрала рукав ее тонкой школьной гимнастерки и ногтем, оставляя белые контуры, начертила знак даров смерти; Куинни посмотрела на нее с укором.       — Не пугай ребенка, — она погладила Грету по щеке и улыбнулась по-доброму; этим они и отличались. — Ему не понравится то, что ты ее пугаешь. Она должна принять метку как дар.       — Это и есть дар.       Тонкие пальцы нестареющей Винды сжали волшебную палочку, и через секунду в каменной чаше вспыхнул адский огонь. Грета взглядом проследила за траекторий левитируемого в пламя клинка — она боялась.       — Это совсем не больно, милая, — Куинни поставила перед ней флаконы с обезболивающим и кроветворным и села рядом. Грета расстегнула меховую дурмстранговскую мантию — ей было душно, воздуха не хватало. — Он накладывает какие-то одному ему известные дивные чары, и ты совсем ничего не чувствуешь.       Грета сдержала рвотный позыв; Винда облизнула красные губы и подняла ее подбородок, заставляя смотреть в глаза.       — Я не знаю никого слабее, ma chère. В тебе нет его крови, и я никогда не считала тебя достойной, но я знаю, что в тебе есть сила, о которой ты и сама не знаешь. Я вижу ее, — Розье взмахнула палочкой; клинок перевернулся, и у Греты потемнело в глазах. Лезвие успело раскалиться до желто-красного — она в красках представила, как он соприкасается с ее кожей.       — Он тоже ее видит.       Грета была ребенком: ей едва исполнилось семнадцать. «Это отличный возраст», — пропела в день ее рождения Куинни и ослепительно улыбнулась. Она лукавила.       Послышался характерный для аппарации и калитки хлопок; дверь распахнулась, и в гостиную, стуча каблуками жокейских сапог, вошел Геллерт. На нем было мокрое от дождя и снега пальто; он бросил его на пол и, развернув стул спинкой к себе, сел напротив.       — Готова?       У Винды на предплечье белёсыми шрамами сверкал идеально ровный знак даров смерти; у Куинни — кривой, но одинаково выжженный. И не знак даже — клеймо.       Грете семнадцать; у Греты вся жизнь впереди и несколько больших секретов, связывающих ее с Геллертом Гриндевальдом. Грете семнадцать, и в ней нет ни капли его крови.       — Да.