Спиной к ветру

Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный Волны, плеснувшей в берег дальний, Как звук ночной в лесу глухом. Александр Пушкин

ххх       Эта Белла такая же приторная, как виноград. Она с неповторимым послевкусием, притягательно терпкая, но настолько банальная, настолько «не его», что вяжущий комок собирается в его горле и мешает дышать.       Белла ведет себя странно: называет его профессором, носит родной Сириусу красный с золотым шарф и пьет дешевую вишневую наливку из «Кабаньей головы». Играет в квиддич, общается с грязнокровками из Гриффиндора и вместо закладок в учебниках использует карточки из шоколадных лягушек. Тихо смеется, на спор танцует в коридорах под музыку из магловского проигрывателя и забывает глупые пароли от факультетской гостиной, созданные второпях. Мастерски владеет трансфигурацией, с третьего курса вызывает патронуса и не стыдится своего незнания. Улыбается, сверкая ровными зубами, заплетает волосы в косы и читает бульварные романы о любви. Плачет, будто большой ребенок, смотрит на мир сквозь цветную призму и нарушает все мыслимые и немыслимые школьные правила.       — Хороших каникул, профессор Блэк, — со смехом говорит она и вручает ему перевязанную лентой коробку; он открывает ее сразу — Беллу или коробку, без вина уже точно не вспомнить, — и непременно разрешает ей себя обнять. — Отец пригласит вас на квиддич в первую среду января — вы приедете?       Белла у Поттеров отмечает каждое своё Рождество — будто бы там ей рады больше, чем в родном доме; и Сириусу это так знакомо. Стоит ему приехать, она бросается ему на шею, если Лили не видит, и заливисто смеётся. Белла красивая: у нее заостренные черты лица и ярко выраженные скулы, излишне аристократические, выделяющиеся на фоне деревенской обстановки дома его школьных друзей. Белла будто бы из другого измерения — с фирменным блэковским безумием, скрытым пеленой изумрудной зелени глаз, и с совершенно чужой фамилией. Белла будто бы заколдована; девушка, которую он знал, ни за что бы не променяла звучное «Блэк» на забавное «Поттер».       — Как прошло ваше лето, профессор Блэк?       От Беллы пахнет клубникой и карамелью, иногда — ноябрем; Сириус вдыхает так глубоко, как только может, и, если есть возможность, зарывается носом в тёмные густые волосы. Задыхается. И пьянеет от одной только мысли.       Белла просит его рассказать ей о родителях. Она жалуется, что они никогда не распространяются о своей молодости; то, что он говорит про пропитанного сигаретным дымом добродушного Сигнуса и красавицу-хохотушку Друэллу, смущает ее и притягивает ещё сильнее.       У Беллы имя чужое, не подходящее ей ни капельки, славянское; и каждый раз, когда Сириус его слышит, он не понимает, почему она позволяет кому-то так себя называть. Белла старше на восемь лет, но выглядит на шестнадцать. Белла коварная; играет им, как девочка мячиком. Томно вздыхает и смотрит из-под ресниц, лукаво улыбается и делает вид, что не замечает его направленные на нее — на нее одну — взгляды.       — Поцелуйте меня, профессор, — шепчет Белла ему в плечо; и Сириус не знает, кто из них больше выпил. И платье на ней светлое выпускное — ему кажется, будто свадебное, — с золотой вышивкой по подолу. И кожа у неё такая бледная, такая тонкая, что он даже не сомневается.       В нем, в Сириусе, отражаются ее порывы необузданной страсти; он ловит каждое ее движение, каждый изгиб податливого тела. И он целует ее так, что у неё сводит скулы, так, что она падает на дно и утягивает его за собой.       И Сириус счастлив падать. Белла хохочет и кусает его губы — он чувствует металлический привкус крови во рту и оставляет багряные полосы на ее шее и на груди. Белла хохочет; она перед ним раскрывается, зубами достаёт пробку из початой бутылки и пьет.       — Жалеешь? — спрашивает. Белла качает головой — другого он от неё и не ожидал. — Правильно. Сожаления для слабаков и трусов. Блэки никогда ни о чем не жалеют.       Белла теперь намного мягче, чем раньше; он помнит, какой жестокой она была в детстве и до падения Темного Лорда. Белла гладит его лицо и кудрявые волосы и улыбается. Она нравилась ему тогда, нравится и сейчас, но с мягкой Беллой ему намного, намного проще.       Джеймс присылает ему вопиллер спустя полтора месяца после того, как Белла возвращается в дом на Гриммо, двенадцать. Присылает — и обвиняет его в том, что он убил в его дочери все хорошее, что в ней было.       Белла запрокидывает голову и выкрикивает его имя, когда отдаётся ему на столе в его кабинете. На неё с колдографии с осуждением смотрит величественная и великолепная Беллатрикс Блэк, смотрит с насмешливой улыбкой на блестящих губах. Она чувствует ее взгляд.       И если бы Сириус сравнивал Беллу, которую знал, которая за восемнадцать лет Азкабана превратилась из ухоженной чистокровной ведьмы в испитую дементорами бездушную оболочку, с Беллой, которую он знает, он увидел бы одно существенное различие. Но он говорит:       — Я люблю тебя, Белла.       Она кивает, судорожно сжимая пальцами пальцы, и взгляд у неё непонятный. Горький. Точь в точь вишнёвая наливка.       — Грета, Сириус. Меня зовут Грета.