На исходе лета

       Я сбежал.        Сбежал, как самый настоящий глупец и трус, и именно эта мысль никак не даёт мне покоя.        Очнувшись от опутавших меня мыслей, я внезапно почувствовал самое настоящее отвращение, вот только не к Джеймсу — к самому себе. Я повёл себя как чёртова истеричка, наверняка оттолкнув его от себя навсегда, а ведь нужно было лишь на секунду перестать быть социально не приспособленным кретином, да хотя бы сказать что-то в ответ, и всё было бы проще простого, но нет, нет, чёрт побери! Мне нужно было вновь всё перевернуть, да так, что нам обоим стало до жути неловко. И уверен отчего-то — ему было наверняка стыдно за сказанное, пусть он и не был виноват в моей эмоциональной стеснительности. Что ж, всему суждено рано или поздно заканчиваться, и мой постоянно непробиваемый настрой и сдержанность, присущая во всём, не исключение. Прости меня, Джим, но с эмоциями я не справился.        Я с трудом поднялся с пола, отряхнул колени, стянул с себя пальто и кое-как повесил его на вешалку, а сам направился на кухню. Я щёлкнул по выключателю, мелко дрожащими пальцами поставил чайник кипятиться, а сам опёрся спиной о столешницу, скрестив руки на груди. Мысли о произошедшем ранее всё так же тревожили мое сознание, и в один момент мне даже показалось, что моя голова тут же может взорваться к чертям, взвизгнув, как тот же кипящий чайник напоследок.        Конечно же, чужое признание в любовных чувствах было для моего слуха в двадцать семь не ново, однако ранее подобное казалось мне глупым, совершенно недостойным моего внимания: в конце концов, даже к той же Молли я испытывал, да и испытываю до сих пор, исключительно дружеские чувства, несмотря на все её многочисленные попытки обратить на себя моё внимание.        Достав из шкафчика небольшую банку растворимого кофе, я засыпал несколько его ложек в чашку и, залив всё кипятком, размешал, добавив кубик сахара. Дёрнув плечом и крепко обхватив пальцами чашку, я сделал несколько аккуратных глотков, стараясь не обжечь язык. И как только рецепторов настигает столь неприятная горечь кофеина, сонливость, что преследует меня на протяжении последних дней, постепенно прекращает прогрессировать, а я опустошаю чашку уже наполовину и вздрагиваю — слишком горько.        Что ж, у Джима выходит на порядок вкуснее.        В любом случае, сон мне сегодня уж точно не светит: мысли все и так отнюдь не о долгожданном отдыхе, а о чувствах, испытываемых мною к Джиму. Ведь интерес к людям у меня присутствовал и раньше, — да тот же Джон, к примеру! — однако подобное эмоциональное сумасшествие из-за простого знакомого — никогда.        Сегодняшняя ночь будет явно не из лёгких. Хотя, впрочем, разве бывает по-другому?

***

       Спустя шесть чашек кофе, три выкуренные сигареты и ровно два часа и пятнадцать минут, я всё так же не мог здраво оценить моё положение, однако навязчивые идеи уснуть всё же уступили место каким-никаким, но мыслям. Я поднялся с кресла и подошёл к книжному шкафу, дабы найти необходимую литературу; купленные некогда книги того же Фишера или Фрая не смогут полноценно восстановить утраченные годы без надлежащего опыта, но уже хоть что-то.        Многочисленные строки пробегали мимо моих глаз, однако в голове был лишь Джим: его мимолетные прикосновения, периодические воздушные поцелуи на прощания, его угольно-чёрные волосы, угловатые безумные брови, усталые и глубокие глаза, а в них — тёмные омуты и янтарные кольца бликов радужки. Чёрт, чёрт побери, Джим действительно невероятен. Я машинально перевернул очередную страницу, но напечатанное на ней меня абсолютно не волновало, словно я был вновь атрофирован от всего происходящего вокруг.        Я помню весь спектр его эмоций во время нашей первой встречи, помню объятия под дождём и абсолютно несуразные подколы с его стороны, однако во всех совершенных ранее действиях я не видел ничего из ряда вон выходящего, пусть и заметить его заинтересованность мог тогда любой. Но только не я. Я был слеп именно тогда, когда способность быть зрячим необходима.        Символы складывались в буквы, буквы — в отдельные предложения, а предложения — в неразборчивый текст, плывущий перед моими глазами. Я помотал головой, чуть загнул край страницы на случай, если вернусь к чтению, и, закрыв книгу, отложил её на кофейный столик, а сам встал и взял в руки скрипку и смычок. Инструмент был изрядно потрёпан временем, где-то видны царапины, невесть от чего, а с левого боку — мои инициалы, вырезанные очень давно перочинным ножичком. Издав судорожный вздох, смычком я плавно провёл по струнам, вплетая свою нынешнюю меланхолию и вслушиваясь в первые ноты, что издала скрипка. Секунды вновь превращались в минуты, и со временем ясность ума стала ко мне возвращаться, но мысли по-прежнему концентрировались на Джиме.

***

       Неделя прошла, на удивление, быстро, но я до сих пор не пришёл к чему-то конечному и логично завершающему всё, что я так старательно пытался сложить воедино. Хотя, кажется, я подозреваю, как это называется у людей, однако признаться самому себе в том, что я и вправду влюбился, — влюбился чёрт возьми! , — невероятно трудно. И более того, угораздило же меня испытать подобную эмоциональную привязанность к Джиму-чёрт-бы-его-побрал-Мориарти! Я не знаю ни как эти чувства работают, ни как от этого избавиться, что лишь ухудшает моё и без того невыгодное положение.        Кажется, Джон действительно был прав.

***

       Я устало откинулся на спинку стула и закрыл лицо ладонями. Если судить по всему, что я узнал за последнее время, то моё состояние было именно тем, чего я долгое время отчаянно старался избегать, отрезая всевозможные контакты с обществом напрочь — чувство любви. Химический дефект, название которого было придумано людьми, чтобы оправдать собственные слабости и эмоциональные всплески. Что же, и я этому «дефекту», как оказывается, подвержен.        Зевнув, я встал, потянулся и, еле передвигаясь, пошёл вниз за сотовым, который я оставил в кармане пальто. Как и ожидалось, он был разряжен в ноль, поэтому пришлось искать ещё и провод зарядного устройства, прежде чем я всё же смог его включить.        На треснутом экране блокировки виднелись значки нескольких оповещений «Твиттера», какие-то письма, присланные на мой имейл и много-много пропущенных звонков и сообщений от Джеймса. Откровенно говоря, я предполагал, что такое произойдет и, вообще-то, мне не стоило вот так вот его, — без объяснений, — бросать, однако и в мыслях моих не было, что он настолько сильно станет волноваться из-за случившегося.        Хотя, думаю я бы тоже стал на его месте.       «У вас 34 пропущенных вызова.       У Вас 12 новых сообщений»       От: Джим       08.10.17 8:43pm        Шерлок? JM       От: Джим       08.10.17 8:45pm        Я правда не понимаю, что сделал не так. JM       От: Джим       08.10.17 8:46pm        Извини меня. Пожалуйста. JM       От: Джим       12.10.17 8:46pm        Прошу. JM       От: Джим       12.10.17 9:27pm        Чёрт, забудь этот бред, ладно? JM       От: Джим       12.10.17 9:50pm        Это был крайне глупый и безрассудный поступок с моей стороны, извини. JM       От: Джим       14.10.17 4:09am        Господи, Шерлок, хватит строить из себя недотрогу, ответь уже. JM       От: Джим       14.10.17 6:32am        Шерлок, это не смешно. JM       От: Джим       16.10.17 7:10pm        Чёрт побери, ты издеваешься, да? JM       От: Джим       17.10.17 9:12pm        Пожалуйста, Холмс, ответь, я волнуюсь JM       От: Джим       17.10.17 11:38pm        Эй, король сверчков Шерлок Холмс, хватит обижаться! JM       От: Джим       19.10.17 2:39am        Шерлок?        Я выключил телефон, сунул в карман штанов, поднялся и вышел из спальни. С этим необходимо что-то сделать. Игнорирование в моей ситуации определенно не выход, да и какой смысл в этом игнорировании, если оно всё равно ни к чему не приведёт? Джим и вправду тут непричём, виновен лишь я, поэтому мне и отдуваться за всё содеянное.        Рубашка, конечно, чуть мешковата, а штаны смяты, но времени на прихорашивания у меня нет: я и так слишком долго просидел здесь, отмалчиваясь, поэтому необходимо расставить все точки над «i», чтобы не держать никого из нас в пустых ожиданиях. Сейчас я чувствовал себя героем из прочитанного некогда стиха Бродского в переводе, ведь все мои действия на протяжении всех этих дней практически полностью соответствовали советам из стихотворения русского поэта. Ты можешь не выходить из комнаты, Шерлок, но проблемы решать всё равно придётся.        Летний прохладный ветер дунул мне в лицо сразу же, как я дёрнул ручку входной двери на себя и открыл. Уже вечерело, и ярко-алый диск солнца ещё догорал в постепенно темнеющем небе, а люди неторопливо расходились по домам. Загорались фонари. Казалось, если вглядеться в толпу проходящих мимо людей, то где-то там промелькнёт знакомый взгляд карих глаз, однако, как бы я не всматривался, в этой серости ничего разглядеть не смог.

***

       Стоя около его двери, я вновь усомнился в своих выборах и решениях. Нужно ли было вообще приходить? Наверняка он занят или попросту не захочет говорить, ведь я даже не предупредил о том, что приду, а незваных гостей не любит никто, так ведь?        Пересилив себя, я поднёс руку к дверному звонку, нажав. Где-то по ту сторону двери раздался тихий свист, после послышались шаги, и тут же показался Джим, чуть растрёпанный и заспанный.        — Привет, — тут же выпалил я.        — Привет, — он стыдливо отвёл взгляд в сторону, и я вдруг застыл, точно врос в асфальт улицы. Господи.        — Я бы хотел поговорить с тобой. Однако, видимо, я отвлекаю, да? — я кивнул в сторону включенного ноутбука, стоящего на кофейном столике и куче разбросанных бумаг на нём же.        — Нет, нет. Вообще-то, — он прижался лбом к дверному косяку и раздражённо потер переносицу, — вообще-то, я не занят. Ни капли. Боже, какой я придурок…        — Ну, ладно, чего уж сразу придурок. Натворили дел мы оба, пусть и в большей мере виновен я.        — Ты расстроен?        — Нет.        — Разочарован?        — Нет. Дело отнюдь не в тебе, Джим.        — Тогда почему ты ушел?        — Потому что так быть не должно. Это неправильно.        — Я поставил тебя в неловкое положение перед кем-то?        — Нет. Просто я думаю, это было чересчур для меня. Знаешь, я привык к ожидаемому и терпеть не могу, когда всё идёт не по плану. Прости, ты тут не причём.        На минуту в прихожей повисла неловкая тишина. Он явно старался не смотреть на меня — то ли не хотел выдавать своего волнения, то ли разочарования, но вскоре устало выдохнул:        — Проходи. Не хочу говорить об этом здесь.        — Спасибо.        Кивнув, я прошёл в гостиную, отчётливо понимая, что появился здесь совершенно не за этим. Усевшись на подлокотник кресла, в голове не было ни единой мысли, которая сейчас не была бы завязана на произошедшей между нами ситуации. Впрочем, в последнее время они всегда такие, что неудивительно.        Я слабо улыбнулся своим мыслям и перевёл свой взгляд на Джеймса, тихо снующего по кухне с заваркой для чая и чайником. Пальцами он быстро раскрыл упаковку черного чая, маленькой ложечкой, которая тихо зазвенела при соприкосновении с фарфором, аккуратно засыпал в чашки ровно по ложке сахара; чайник взвизгнул. Его волосы всё также были взъерошены, футболка с символикой «Наса» и джинсы чуть смяты, но, впрочем, он тот же. Ничуть не изменился.        Мне не хотелось дёргать и обращать на себя лишнее внимание Джеймса, коего в последнее время было и так сполна, так что я решил оглядеться, раз уж мне выпала такая возможность.        Квартира была небольшой: ванная комната, гостиная, в которой я оказался первым делом, кухня и, судя по всему, спальня — среднестатистическое жильё самого обыкновенного человека. Комната, в которой находился я, была обставлена весьма скромно, однако сразу был виден контраст между мной и Джимом: всё вокруг содержалось в чистоте и опрятности, не было ни единой детали, что выбивалась бы из этой атмосферы порядка и педантичности. Книжные шкафы, сверху доверху заполненные старыми книгами (у некоторых были названия на сторонних английскому языках, из которых я понял только пару фраз на ирландском и французском), маленький диванчик, полочки, забитые пусть и ненужным, однако аккуратно расставленным хламом. Собственно говоря, здесь было много прочей ерунды, однако она не хламилась повсюду, как у меня, а бережно таилась — каждая в своём уголке, ожидая момента, когда хозяин о ней, наконец-то, вспомнит. Единственным исключением же являлся тот самый столик, на котором небрежно валялся его телефон, стопка каких-то бумаг, полу-выпитый стаканчик кофе и включенный ноутбук с открытыми вкладками. Рядом также лежала недавно вскрытая упаковка «Мальборо Медиум», как в тот вечер, когда я его, что уж тут юлить, бросил. Хотя, по-другому это и не назовёшь ведь.        — Держи.        Из мыслей меня вывел голос Джима, раздавшийся в нескольких сантиметрах рядом. Я принял чашку чая из его рук, благодарно кивнув. Сам он сел рядом, устремил взгляд на меня и молчал, не зная, что говорить. Собственно, его состояние я всецело разделял, так как тоже ровным счетом понятия не имел о том, что от меня сейчас требуется. Я должен извиниться? Или объясниться, сказать, что вовсе не хотел показать своими действиями пренебрежение к его чувствам? Наверное, всё сразу, однако в голову, как назло, ничего кроме пустых и клишированных фраз вновь не шло. Не подходит.        — Извини, — начал вдруг он, — я не должен был говорить этого так внезапно. Я не хочу давить на тебя, Шерлок. И в равной степени с этим мне бы не хотелось, чтобы это происшествие как-либо повлияло на нашу дружбу. Спасибо, что пришёл сам. Думаю, через сообщения или телефонные звонки подобное обсуждать — идея не из лучших, а я бы пригласить не решился.        — Соглашусь. Но цель моего появления здесь заключается отнюдь в том, чтобы отказать тебе. Скорее уж наоборот, Джим, — он потупил взгляд. — Я, в смятении, — сознался я, поёжившись на подлокотнике.        — Мне не нужно твоё согласие из жалости, Холмс. Для меня ситуации, подобные этой — обычное дело, повседневность, если хочешь.        — Джеймс, я не испытываю к тебе жалости! Я пытался разобраться во всех своих чувствах всё это время, но не пришёл ни к какому логическому заключению. Когда я вижу тебя, у меня внутри словно взрывается сотня различных эмоций, захлёстывающих меня с головой! Я в тупике и правда не знаю, что делать, — закончил я.        — Чувства — не твоя прерогатива, да?        — Да, — я сконфуженно улыбнулся, на что Джим лишь тихо рассмеялся, вгоняя меня в краску.        Его смех вскоре затих. Мориарти приблизился ко мне и, склонив голову набок, тихо спросил:        — Можно?        — Да.        Джим трепетно провёл кончиками пальцев по моей щеке и поднял свой взгляд, полный смятения, на меня, а затем поддался ближе и с излишним рвением поцеловал, хватая за воротник рубашки. Его губы невероятно сухие, руки — тёплые, а прикрытые ресницы мелко дрожат. Мы целовались тихо; наверное, где-то за открытым настежь окном в сумбурных разговорах ни о чём суетились люди, отдалённо шумели машины, но предо мной был только Джим.        Спустя несколько секунд он отстранился, а в глазах его сверкнул последний луч солнца.        — Я так счастлив, — прошептал он.        Он произнёс лишь три слова, однако я никогда не слышал, чтобы эти слова произносились с такой теплотой и тревогой в голосе. Я знал, несомненно, много людей — у всех были разные имена, увлечения, характеры, — но встречи с каждым из них были мимолётны — одинокие вечера, сумасшедшие дела и расследования, постоянное бегство от самого себя, пустоты и одиночества. И я никогда не искал чего-то иного, ведь знал, что, в конце концов, лишь одиночество по-настоящему останется со мной в итоге, а полагаться можно исключительно на себя. И вдруг я увидел, что нужен и значим для кого-то, и кто-то счастлив от того, что я просто-напросто нахожусь рядом с ним. Без лишних обязательств, абсолютно просто так. Я никогда не думал, что могу быть рад такому взаимно, но мне действительно было тепло на душе от осознания всего происходящего. Уверен, я не создан для того, чтобы жить ради любви. Однако жить ради кого-то, думаю, я бы смог.        Я обхватываю его плечи руками, прижимаю ближе к себе и тихо-тихо шепчу:        — Я тоже.