Повесь на шею мне ярлык

Травка промокла. Края свёртка подпалились еле-еле раза с третьего, и дешовый пергамент пошел облезать кривым серпантином. Черт, даже не дунуть по-человечески. Бросаю косяк и, не без жалости, растираю марихуану носком кроссовка. «Приходи, юный Мидория, если решишься, завтра в пять утра на городской пляж. Я буду ждать». Смешно. Всемогущий? Знаешь, как меня бесит твоя улыбка? У меня от нее сводит челюсть и крутятся спазмы в кишках. Такая концентрация справедливости на каждый микрон твоей рожи, что ты, наверняка, уже стал святым. Твоя моча — золото, пот — лекарство, а говно — лечит рак в последней инстанции. И если я это шепну прошмандовкам из первого токийского, то за тобой будут бегать толпы со стерильными мензурками. О! А это мысль! «Надо признать, мы – герои, сдали в последнее время, сильно сдали, Мидория. Ты ведь заметил это, да? Но сегодня, когда эти остолопы стояли и смотрели, как паренёк умирает, ты кинулся спасать его. И знаешь что, юноша? Я очнулся. Я вспомнил кто я такой. Я же герой, да?» Давно пора допендрить своей кочерышкой это, не находишь, Всемогущий? Но я от части польщён, что ты уловил мой мессадж, старикан. Скоро, говоришь, загнешься? Говоришь, ищешь преемника? Так отчаялся, что готов со своим нытьем лезть к первому встречному наркоту? – Ебанный млять, обмудок! Сучий потрах! Выкидыш! От торта Шигараки не остается и следа. Он смешался с пылью и травкой, липкими шмотками грязи сползает с кроссовок. Не завидую тебе, обувка. Нога тупо ноет и ступню жжет, а злость так и квохчет под ребрами, чешется, не унимается и подмывает еще раз, со всей дури долбануть по асфальту. Представить, что вместо клубничного месива, я глумлюсь над ливером Всемогущего. Как бы это ни было афигенно додумывать, я – всего лишь идиот. Ага. Истерично вершу расправу над тортом и пугаю помоечных котов воплями. «Ты нужен этому миру, юный Мидория». Ой ли? Конкретно бесит дефолт, который случился в мозгах. Мало гнусавых помех и шумов, как в старой радиорубке от постоянно мыслящего народца, так теперь давай, что бы нет, Изуку? Поговори сам с собой, опять же мысленно в мыслях, которые, блять, не твои! Не для этого я годами сходил с ума, чтобы однажды пришел какой-то Всемогущий и послал ко всем ебеням мой рассудок. «Ты нужен миру...» Черт, заело же фразу. Знаешь, куда засунь себе мир, Всемогущий? Догадался или подсказать, старикан? Все-таки пинаю асфальт. Видать, рожу мою так скособочило от удовольствия, что мимо проходящая парочка пустилась трусцой. Один черт, понеслись искать ближайшую будку полиции. Надо шлепать домой. Затыкаюсь наушниками и гляжу на время. Прилично. Все хонорики, наверняка, уже продрали глазенки и выползли на кухню, поискать жрачки. Ну, сегодня Курогири у них в няньках, авось приготовит чего-нибудь. В животе крякает. Лучше бы Курогири состряпал то, что можно прожевать и проглотить. «Ты нужен...» На задворках пекарской лавочки тихо. Он покопался в мусоре и устроился в углублении кирпичной ниши – прикрытии от холодного и острого, предзимнего ветра. Картонка – плед от промерзлой, задубевшей земли. Его выпинал мужик-пекарь прочь от парадного входа. Не удивительно. Его грязное, истасканное невзгодами лицо отпугивало покупателей. Так уж случилось, что люди боятся вида смерти, а он чувствовал, что умирает. Потому что сил не осталось и он не ощутил. Не ощутил боли от тяжелого каблука сапога, щедро промявшего реберные кости. Все вокруг поменялось: стало странно медленным и тихим. А может это он изменился? Наверно. Из-за помойки выполз ободранный кот. Он проволочил свою тощую, будто сдувшуюся, шкуру на трех лапах по земле, оставляя за собой дорожку из грязных капель. Задняя лапа вывернута, волочится тряпьем, как хвост. Кот умирает тоже. Животное доползло до середины улочки и упало. Грудь его поднималась часто-часто и выдранные бока растягивались на ребрах. Мясо на них гнило. Он посмотрел в косую морду с пеной у пасти и засохшими корками крови на раздавленном носу. Глаза животного, голубые, поблекли и походили на застывшую студенистую массу. Интересно, коту больно? Потому что ему стало не больно. Резь голода пропала, ожог от раскаленной кочерги больше не драл спину. Кости не лопались. Он почувствовал все это, но не обрадовался. Никаких эмоций чудесное избавление от боли не вызвало. Он полез к коту. Он хотел посмотреть, что заставило животное показаться на середину дороги. Проволочился ползком на локтях, подтаскивая колени, и лег рядом. Небо серое. Тяжелое. Дрожит. Его кто-то держит? Если не держит, то оно сейчас упадет. Мелкие шарики снега очень медленно поплыли, будто застревая в липком воздухе. – Ты умираешь, – сказали ему спокойно. – Я знаю, – также спокойно отозвался он. Первая снежинка села на кончик носа. Он не почувствовал холода. – А ты хочешь умереть? Странный голос, пытливый. – Не знаю. Я ничего не хочу. – Но ты же захотел лечь рядом с котом? Знаешь почему? – Я подумал, что кот видит что-то интересное, – ответил он. Ему захотелось повернуться и разглядеть говорящего с ним. Но он подумал, что говорит сам с собой и опустил веки. Пусто. Темно. – Кот уже не видит. Он мертв. – А я? – он удивился. Ему даже показалось, что на секунду беспокойство кольнуло сердце. – А ты умираешь, сам же сказал. – Да, – он снова успокоился. Какой странный голос. – Пойдем со мной. – В рай или ад? – Куда захочет мой ученик, туда и пойдем. – Ученик? – Ну да. Можешь звать меня учителем. – Хорошо, – он сдался, хотя и не сопротивлялся. – Я согласен, учитель. Темно. Пусто. – Эй! Я вернулся! Вваливаюсь на кухню. Ну, если, конечно, комнату в десяток метров в подземелье, с железными стенами, железным холодильником, столом, стульями, да блять со всем железным, кроме людей, можно назвать кухней. Как и думал, компания дармоедов уже заседает. – Доброе утро, Изуку, позавтракаешь? Можно не отвечать. Заботливый Курогири уже наполнил железную миску до краев серой жижей. Мысленно он назвал это пересоленной разваренной кашей. Из пшена, быть может. Я потянулся за ложкой. Железной. Шигараки занял свой угол у края стола. Сидел скособочившись, подмяв под зад босую ногу. Он старательно размешивал ложку эдак пятую сахара в чае, умышленно превращая теплый напиток в слащавую ослиную мочу. Он думал о всякой нелепице и пытался чесать шею обрубками ногтей, которые я, не смотря на все его мольбы и проклятья, подрезал ему под корешок. Ждет, пока доем, чтобы накинуться с расспросами. Как мило с его стороны. К счастью, всё имеет конец, и каша Курогири тоже. – Наелся? «Неужели вкусно?» – Да, спасибо. Курогири вздохнул, не услышав комплимента своей кулинарной бездарности, и взялся мыть посуду. – Где он, а, Изуку? – прорезался нервный голосок Томуры. – Ты обещал, за ноготки, помнишь? Эта сахарная квашня в один глоток осушила свою железную кружку и спрыгнула с табурета. Уставился в упор на меня и оттеснил к столешнице, заставляя вжаться в её острый край поясницей. Шигараки на голову выше меня, но его полуживой вид едва ли может нагнать страху на воробья. – Я размазал его по асфальту десятью кварталами раньше, – фыркаю, расправляя плечи и задирая голову. – Можешь сходить, отскребсти. Как же меня штырит от бесящегося Шигараки. Как пятилетка. Сначала его вечно заспанные глаза округляются до размера пятака, а после он поджимает остатки от сжеванных губ. Все лицо его мелко колышется и кудрявые от грязи волосы тоже трясутся, щекоча мне нос. Он шипит и дергается, зажимая четырьмя пальцами мне глотку, а я глухо, полупридушенно смеюсь. – Скотина! Изуку! – Прекрати, я только что поел, – хриплю сквозь смех и чувствую подкативший склизкий комок. Хороша кашка! – Шигараки, придурок, отпусти моего пупсика! Изу-чан! Нет, только не это. Расшумелись и пробудили маньячку. – Съебись, Тога! – орет Томура. – Сам съебись! Заспанная и помятая, в одной футболке, Тога потянулась и прошлепала к кофейнику, сверкая голой задницей. Курогири телепортнулся от сюда, почему-то оставляя меня на едине с этими индивидами. – Сложно надеть трусы, прошмандовка? – шипит Шигараки и отстает, снова пытается снять с шеи кожу. – Глазенки режет? – огрызается она и качает бедрами в мою сторону. – Изу-чан, а где тортик? Я ждала-а. Серьезно? Меня поимел Всемогущий, а все спрашивают про какой-то тортик?! Да ладно, почему я не удивлен? – Он прошлялся просто так и ни черта не принес, – цедит Томура и черпает сахар ложкой, смотря как я морщусь, потирая отметины от его пальцев. Перестарался, придурок. И как он не пожелтел от диабета до сих пор? – Да? — досадует Химико. – Брось, ты сама всю неделю ныла, что поправилась на два кило. Тога замирает с отвисшей челюстью, а Шигараки начинает сипло похахатывать. Уши Химико краснеют, и она оттягивает край футболки, стыдливо прикрывая круглые бедра. Ебаться-сраться, так это она мысленно ныла всю неделю. Прежде чем успеваю отскочить, эта маньячка вспарывает острым ногтем мне скулу и слизывает выступившие бусины крови. – Блять, Тога, ты же знаешь, как я терпеть не могу эту дичь! – вздрагиваю. Такого ничтожного количества крови хватит от силы на пару минут, но Химико уже завелась. Смотрит на меня мстительно моими же зелеными глазами и стягивает футболку. – Я, вообще-то не такой худой и бледный. Наблюдаю, как эта маньячка жадно облапывает торс и мелко пощипывает острые ключицы. – Такой такой, сладкий. Она вылизывает мои губы, причмокивая, и оглаживает свой, то есть мой, а какая разница чей, член. Мерзко, что хочется срыгнуть на нее чудный завтрак, но не выходит. Шигараки катается по полу в предсмертных судорогах. Диабетик криворожий, туда тебе и дорога, придурок! Тога тоже начинает посмеиваться, отлипает и лыбится: – Пойду гулять! – Ага, счастливо! – желаю в догонку. Дверь открывается, и входит Даби. Вернулся с ночной смены. – Приветики! – игриво машет рукой Химико, встречаясь с ним в дверях. Даби апатично осматривает кухню и ничего не отвечает. В мыслях его я чувствую тяжесть, и своей траурной аурой он смог ненадолго привести в чувства даже Томуру. Даби молча залил в себя кружку кофе и ушел не обернувшись. Шигараки все продолжает сипеть. Сейчас говорить с ним о Всемогущем – себе дороже. У него тогда точно сердце встанет. Шикаю на него и удаляюсь в лабораторию. Надо продать то, что наварил вчера. Разговор с Учителем может потерпеть.

***

«Приходи, юный Мидория, если решишься, завтра ...» Весь день пережевывать разговор, слыша одну и ту же честную интонацию. Снова и снова, каждый раз. Каждый, гребанный, раз видеть слепящую надеждой улыбку, правда, немного скисшую от тяжких слов. Самый изощренный способ суицида, походу, только что был открыт и изобретен. Мной, бля. Забавно было бы глянуть на реакцию Всемогущего, когда он застанет свою "надежду" в грязном квартале, за сбытом мета местным нарколыгам. Прям слышу, как раскатистый бас гласит: "Все мы не без греха". Нет, стоп, не так. Символ Мира бы не опустился до уровня людских поговорочек. Он, скорее всего, пожал бы мускулистыми плечами и изрек что-то наподобие: "У каждого есть свой грех. Поэтому прими его и восстань, юноша, дабы продолжить свой путь". И убить дракона, да! Так пафоса хватит? Нормально, а, Всемогущий? С удовольствием бы глянул, но герои сюда и носа не кажут. Слишком грязное местечко для них, а улочки тут воняют не подобающе для тонкого обоняния. Выбираюсь из пыльной лачуги, давясь спертым, застойным воздухом. Повсюду горстки осыпающейся побелки и щебня, и не факт, что кусок отсыревшей штукатурки не свалится тебе на бошку. В глухих коридорах шуршание. Не от сквозняка, нет. Крысы прогрызают ходы в застенках, оставляя следы в виде засохшего помета. Я знаю, местная обитель не досчитается жильца. Новенький шлепок крови на полу и коричневатые разводы на серой, облупившейся краске. Почему новый? Выглядит ярче, чем множество других, рассеяных по углам, успевших поблекнуть и замылиться побелочным осадком. Но здесь, в полупустых, бетонных казармах ничего никогда не случается. Здесь проживают финансово необеспеченные люди, занимающие жилье в старых районах города. "Здесь — просто строения, подлежащие сноске", —вещают власти с больших, как и их снобские хари, экранов. И, конечно, они не врут. Смягчение слов, это не враньё! Сегодня назовем нищих — раззорившимися физическими лицами, завтра жертв насилия — недобровольными получателями спермы, после завтра наркоманов — гражданами, употребляющими нейростимуляторные и психотропные, запрещённые законодательством, вещества. Эти длинные понятия не травмируют занеженную психику. Не заставят тебя переживать, или, о ужас, задуматься. Сиди и дальше на диване, поглощая дерьмо СМИ и уповая на любимых героев, человек. Сиди, пока мифические вандалы не вломятся в дом. Надейся на спасение и будь уверен, что твою бесславную смерть, федералы классифицируют как инфаркт или инсульт, а то и вовсе объявят о несчастном случае. "Подскользнулся на кожуре от банана, с кем не бывает, ну? " — выходит забавный некролог. Смешно? Да ебись оно все конем через все поля. Унцию наркоты сплавил местной красотке. Джилл – наркоманка пятилетней выдержки, с развившейся цингой и глаукомой на правом глазу. Такая уж постоянная клиентура у моего творчества. Но все это не имеет значения. Важно, что в кармане – две штуки. Весьма неплохой дневной заработок для беспризорной семнадцатилетки. Свои риски тоже имеются, но всяко лучше, чем перебиваться на подденках и подхватах как Курогири, Даби и Тога. Поразительно, что Химико вообще удалось устроиться на работу с ее-то замашками, вроде презирания нижнего белья и прочей девичьей ебнутости. Правда и работенка – кассиршей в бистро за пару долларов в час. Зато Шигараки, как самый умный, естественно, устроил все по-умному. Выклянчил у Учителя комп и не работает вовсе, а мотает деньги на биржу. Ну и сладости. Куда же без них, мля. Лига злодеев – крутое название, да? Альянс злодеев, как однажды обозвал Шигараки, ваще чума, отпад! Все примкнувшие к нашему кружку онанистов надеются на неебическое финансирование с верху. Ага, счаз! Вот и приходится надрачивать на трех подработках, чтобы на кусок хлеба хватало. Будь они все немножко умнее и в состоянии отличить круглодонную колбу от плоскодонной и запомнить: сначала – вода, после – кислота, сделал бы своими помощниками. А так... Какой толк в том, что шкафы ломятся от чистейшего метамфетамина, если не способен сбыть? Все равно, что состояние, которое, теоретически, конечно, есть, но на практике твой помирающий троюродный-герцог-королевы-седьмой-воды-на-киселе в завещание тебя не впишет. Обидно, забыл про дальнего родственничка. Да и учитель занятия моего не поощряет. Не для того, мол, тебя я химии учил... Но деньги я почему-то свои не вижу. Все исчезает, стоит переступить порог железных застенков. Смеркается, торчать тут до темна — безрассудство. Напродавал сколько смог. Пора возвращаться. Пролезаю сквозь дыру в ограждении и выворачиваю на оживленный проспект. Другой мир. В нем все в огнях, сверкает и переливается фантастичным неоном. Пластиковые мусорочки, гладенький, блестящий асфальтик, восковые, стриженные кустики и бесчетные витрины лавчонок. Люди-марионетки, с счастливыми лицами, передвигаются по этим кукольным декорациям и не замечают раскинутой сети ниточек. Не признают торчащего из собственных тел кривого пластика и папье-маше. Конечно, они ведь другого не видели. Им другого — не показали. И трущобы за колючей проволокой, за поворотом их крошечного мирка, вряд ли покажутся возмутительными и отвратными. Это же просто строения, подлежащие сноске. Что в них особого? – Молодой человек, купи цветы! Это меня окликнули что ли? Оборачиваюсь и вижу бабулю, в платочке и в бежевом пальто, все как положено. Сидит на краю тротуара, подле синего ведерка с чахлыми розами, развесившими алые головы. Не слишком ли позднее время для торговли? Подхожу. – Сколько? – По два доллара за штуку. Достаю плотный скруток из двадцаток и слушаю. «Неуж-то все купит? Богатый, чай. А не похожей на богатея, замызганный какой-то. А вдруг краденные деньги-то». Перебираю цветы, делая вид, что выбираю посвежее. Один фиг – все увяли. Нахожу три более менее живых и протягиваю старухе двадцатку. «Краденными хочет мне дать! Бедная голова моя, за что, мне. Если б не нужда, а то... Выгоняют с квартиры. Отправлюсь наконец к дедку. Побоялась одна в деревне остаться, а надо было, остаться. Пущай там... Не хочу в городе...» – Я эти три возьму. – Ступай с богом, милой, – отмахивается бабуля и вздыхает. «Зря цветы только срезала. Жалко цветов-то...» – Пусть твой бог меня бережет, бабуля, – всовываю в ее шаршавую, мозолистую ладонь скруток. Там где-то сотни четыре. Старушка смотрит пугливо и недоуменно мотает головой. В мыслях ее сумятица. – Не бойся, не крадено. Бери, говорю. Шагаю прочь. В руке – три мертвых цветка. «Ты нужен этому миру...» – Спасибо, милой! Зато этот мир мне не нужен. Совсем.

***

Возвращаюсь непозволительно поздно. Впрочем, как и всегда. Курогири уже отключил осветительную систему, и в бункере примерно так же темно, как в консервной банке. Редкие энергосберегательные лампочки тускло перемигиваются вдоль стен. Ух и устал я за сегодня. Добираюсь до кухни на свидание к любимой турке. Единственная моя личная и неприкосновенная вещь в этом подземелье. Собственно, ничего другого я не имею, а комнаты настолько одинаковы и так быстро сменяются, что даже привязаться не успеваю. Кидаю розы на стол. От бутонов тут же отстает пара лепестков. Достаю фонарь из шкафчика и принимаюсь за кофе. Помешиваю черную ароматную жижу, переминаясь с ноги на ногу. От любимого запаха весь слюной истек, а на кончике языка будто уже ощущается знакомая, маслянистая горечь. Но даже насладиться напитком мне не дали. Голова Курогири, возникшая из стены, сообщила, что меня ждет Учитель. Немедленно. Комната Учителя – самая дальняя и глубже всех зарыта в землю. На солнце он не показывался добрый десяток лет. Кабинка старого лифта медленно сползает, постанывая. В прошлом Лига злодеев была мощной организацией. Красные кружочки по очереди вспыхивают, показывая, на котором из заброшенных этажей я нахожусь. Задрали порядком ночные разговоры. Давно опостылело слушать сказки про справедливое отмщение, возврат былой гордости и прочее. Оставьте слащавые небылицы Шигараки, а меня тошнит от сладостей. Хочу свой кофе и свою положенную горечь. Не желаю обсуждать вопрос о наследии, особенно актуальный в связи с вашим паршивым состоянием. Томура будет главой, вот и ведите с ним дебаты. А, забыл. В нем кроме наивной ненависти к Всемогущему, которую вы разделяете, нет ничего путевого, да? Не пора бы увидеть обратную сторону медали? Он же большой мальчик, ему девятнадцать. С какой целью вы вырастили из него такое? Двери разезжаются на пятом кружке. Приехали. – Звали, Учитель? В комнате кромешный мрак. Такой густой, что кажется пурпурным, когда закроешь веки. Пахнет лекарствами и скорой смертью. Слышатся далекий писк воздуховода и ломанные стоны скрипки. – Послушай, это Escala Palladio, Вивальди. По памяти опускаюсь в старое, промявшееся кресло. Скрипка надрывается, с каждым звуком вытягивая душу. Ничего, когда я учился играть, кроме липкого пота и дрожи в руках, дьявольский инструмент у меня не вызывал. Но Учителю нравится классика. Поэтому я покорно играл, до тех пор пока не выучился и не растворил деревяшку химически. – Виделся с Всемогущим, – заговариваю, не выдерживая. – Увы, вам привета не передал. – Такое невежество в его духе, – звучит спокойным, размеренным голосом. Раньше, когда не мог слышать мысли, думал, что Учитель не испытывает эмоций при разговоре. Но это не так. Он давно лишился собственного голоса, а протез может создавать только такую речь: спокойную, ровную – механическую. Об его чувствах догадываюсь, слыша мысленные интонации. Сейчас это охряное недоумение и бардовое раздражение. – Мне предложили погеройствовать немножко... Щупальца без предупреждения проникают в нутро. По ощущениям они скользкие и холодные, напоминают длинные тела змей, копаюшихся в твоих внутренностях. Не вдохнуть, одна змея забила глотку, перекрывая трахею. Весьма неприятным методом пользуется Учитель, добывая информацию. От нехватки кислорода кружится голова. Щупальца нехотя покидают тело. – Ступай завтра к нему на встречу и исполняй все приказы. – Кто сказал, что я пойду? После таких проникновений кожа зудит, а от злости и раздражения хочется содрать ее, как Шигараки, до кровавых расчесов, а может и дальше, разрывая пальцами мышцы и выскрябывая ногтями реберные кости. – Иди, ты все слышал. Погоди-ка, так просто не пошлешь! – Хорошо, я уйду. Не боитесь, что без меня тут все развалится, Учитель? – выбрасываю денежные скрутки из карманов как фантики. Упиваюсь своей идиотской дерзостью. – Нет, я спокоен. Давай, скажи что спас меня, дал все что мог, а что не смог, тем одарил твой сумасшедший внучек Шигараки. Выдумай что-нибудь по заковыристее, этой чушью меня уже не пронять. Что молчишь, Учитель? – Некуда идти. Нравится тебе это или нет, но не найдется места, где ты бы смог прижиться. И ты это прекрасно понимаешь, Изуку, сколько бы себя не обманывал. Ты нужен здесь и нигде кроме. – Лучше бы я этого не осознавал. «Ты нужен этому миру, юный Мидория». – Безусловно, лучше бы.

***

– Ба! Изуку! Шигараки подлетает со спины, накидывается с воплями. Часть кофе выпрыгивает из кружки и с плеском разбивается о кафельный пол. Затираю лужу носком, уже не до чего. – Что такой кислый? – не унимается Шигараки. Он возбужден пуще обычного: вьется мотылем вокруг стола, черные глаза искрятся бешенством. – Учитель мне все-все-все-е рассказал. Черт, я даже завидую. Ааа! Томура встряхивает меня за плечи, скалится. – Теперь мы точно прибьем этого ублюдка, Всемогущего! Мы с тобой прикончим его, только представь, Изуку. Мы! От слов Томуры кофе скис. Вобрал в себя металлический привкус от кружки. Противно. Невыносимо. – Ты что делаешь?! Томура такой смешной. Особенно после кружки горячего кофе на голову. – Тебе что, блять, весело, что ли? – Да, а тебе нет? Хочу уйти, но меня, кажется, не пропускают. Хватают за руку и прижимаются к губам. Губы Шигараки омерзительные. Точнее, их почти полное отсутствие, вот что омерзительно. Обычно, мы не целуемся. Все поцелуи – сухие и острые, скребут как наждак. Но Томура расстарался и не задел зубами. Оценил бы его попытку, но в другой раз. – Ты пьешь такую гадость, – отлипает Шигараки, морщась от непривычной для него горечи. – Тоже самое могу сказать про тебя. Руку продолжают сжимать тиски. – Пусти меня, Шигараки. – Нет. Пальцы ползут по шее, оттягивая воротник. Там где они коснулись, нестерпимо жжет. Приходится прикусить губу, чтобы сдержать стон. Сиплый выдох проходит сквозь сжатые челюсти. – Давай-ка ты сегодня, – щурится Шигараки и отводит пятый палец подальше от моей шеи. – Давай, соглашайся, ты знаешь, я могу сделать намного больнее, чем ты мне. Катись ко всем чертям, Шигараки! Что есть сил толкаю его локтем посередь груди. Томура сипло кашляет, впечатываю локоть в согнувшуюся спину. Глухой стук, он падает на колени, успевая выставить вперед руки, чтобы не пропахать плитку лицом. А сам лыбится, больной ублюдок! Ничего, хлебнешь ещё сегодня! Становится будто бы легче, но ненамного. Теперь надо довести до конца это. Тащить извивающегося Шигараки до своей комнаты и вталкивать пинком в дверь, следуя сценарию. А он вовсе не пушинка. Нет ни желания ни сил, но я это делаю. Темно. Слышно лишь сипение Шигараки и тонны грязи, тонущие в тоннах похоти в его мыслях. От этого кровь вскипает и шумит в висках. Сжимаются кулаки. Хочется придушить гада, и я повинуюсь порыву. Бросаюсь в темноту, смыкая руки на шее Томуры. Седлаю. Тело подо мной бьется, пятится к стене, хрипы придушенной глотки подначивают, распаляют. Удар о стену и по всей комнате тянутся вибрации. Железо, чертово, ненавистное железо! Дыхание сбивается. Становится тяжело удержаться. Я бедром чувствую, у Томуры стоит. Больной ублюдок! Приходится ослабить хватку и дать ему глотнуть воздуха. Отнимаю одну руку, находя возбужденный пах. Шигараки порывается что-то просипеть, но я не позволяю. Делаю пару размашистых движений вдоль ствола, с нажимом так, чтобы кожа сминалась под ладонью. Его хриплый стон раздражает. Хочется сделать еще больнее, еще сильнее впечатать треугольник кадыка, додавливая до самого затылка. Сломить большим пальцем надгортанник и навсегда сомкнуть трахею. Но мне не позволят. Если Шигараки почует неладное, стоит его пятерне коснуться меня – рассыплюсь. Это выбешивает и мешает провести точный расчет. А рассчитать нужно точно. Чтобы ничего уже не понимающий Шигараки не откинул коньки, путая оргазм с асфиксией. Но я не ошибусь, поэтому позволяю надавить чуть сильнее. Еще ни разу не ошибался. Поддерживаю эрекцию дрочкой и слышу, какой кайф ловит это сипяще-хрипящее чучело. Живот подводит, в нем что-то булькает и переворачивается. Это что-то походит на омерзительного слизня, и я решаю, что это отвращение. Кофе встрял где-то по середине башки, и хочется слить его от туда через глаза, ноздри и уши. Выплевать. Сухая ладонь смачивается клейкой спермой. Отпускаю Шигараки. Его тело бьет мелкая судорога оргазма, а склеившиеся легкие агонизируют. Раскрытая глотка сипло булькает. В ушах звенит, а кофе в башке вскипает. Глаза горячие, губы сухие, ладони липкие от чужой кончи. Размазываю ее по собственному члену и рвано надрачиваю. Хочу, чтобы этот ад кончился. Так устал от шума. Не чувствую облегчения от разрядки. Не чувствую ничего. Цветные картинки мелькают, не вижу где и какие именно, но знаю, что они кружатся и что-то, да значат. Утираюсь о край одеяла и падаю на кровать. Я жалок. «Ты нужен миру...» Правда? Такой, как я? Я действительно кому-то нужен?...