Повесь на шею мне ярлык

Кричу так громко, что уши закладывает. Втягиваю ноздрями влажный, солоноватый морской воздух и с воплем, неровными толчками, выпускаю его из груди. Я это сделал! Ебать, я это и вправду сделал! – Ааа! Ууу! Еей! И! Готов перебрать все гласные, ведь каждый звук, каждый звук сейчас звучит непередаваемо ахуенно. Знаете почему? Да потому, что под ногами скопилась груда мусора. Мною сложенная, метров с восемь, гора старого хламья. Но не вид мусора заставляет сердце выстукивать набатом. Чистый песчаный пляж с разводами от янтарных волн, впитавших этот нереальный цвет от восходящего солнца – вот что по-настоящему волнует. Вот что заставляет выкрикивать алфавит, надрывая глотку. Замираю. Ветер лохматит взмокшие от пота волосы. Морское дыханье! Ты совсем не похоже на сухой и чахлый кашель даунтауна, от которого дрогнешь зимой и плавишься в жару. Ты, влажное и теплое, обволакивающие тело – соленое покрывало. Ловлю твой порыв лицом, губами, руками. Втягиваю щипучую соль. – Смотрю, ты закончил с уборкой, юноша? Всемогущий. Его голос. Но даже появление этого чудика за моей спиной не перекрывает внутреннего умиротворения и... Ликования? Я три месяца стаскивал мусор со всего пляжа в кучу. Без смысла и цели, только потому, что Символ мира так сказал. Все грёбанное лето я вставал в пять утра и тащился на всеми покинутый, забытый, засранный пляж. Тягал рыжее, ломкое железо, гнилые деревяшки, сломанные стиралки, велики и прочее дерьмо. Оно, это дерьмо, смердело и нередко рассыпалось от ветхости прямо в руках. Но я упорно продолжал подчищать людскую грязь и валился с ног от усталости. Задыхался от злости. А потом упустил момент, когда решил приходить сюда поздним вечером, почти ночью. Хотел побыстрее покончить с мусором? Или боялся расспросов от домочадцев? А когда настарался настолько, что сорвал спину, и руки висели плетями целый день, решил, что буду приходить лишь по утрам. Всемогущий отнесся к моему контролю крайне халатно. Являлся через день, да и то много позже меня. Так, заскакивал мельком, на пару минут. По выходным и вовсе своей бесяще-торчащей копны волос не казывал. Не заговаривал. А теперь стоит, запрокинув голову, и широко лыбится, щурясь от солнышка. Глядит на меня, царя мусорной горы, так тепло и открыто, что мелкие морщинки проступают вокруг век. Захотелось улыбнуться в ответ, соскалиться, обнажая зубы и розовые десны, как в детстве. Почему нет? А потом мне вспомнилось, что так же, как урод Всемогущий, сейчас могла бы улыбаться моя мама. И я давлюсь своим зубоскальством, отворачиваюсь. – Красиво, не правда ли? Всемогущий обходит свалку и оказывается впереди меня. Всматривается в пылающую даль, припечатав квадратную ладонь козырьком ко лбу. – Да, красиво, – вырвалось вздохом, каким-то ванильно-сопливым. Я не хотел так сказать. Просто... Бля, да ладно, не все ли равно? – И это благодаря тебе, Мидория Изуку, ты знатно потрудился. Молодчина! – взбодрился Всемогущий и в следущее мгновение снял меня с кучи. Я тут же оказался на песке, так что не успел врезать ему ни локтем, ни даже пяткой за нежное поднятие на ручки. – Дальнейшее предоставь мне, юноша. Не гоже оставлять дело на полпути, верно? – сверкнул улыбкой, заволочил на крутую спину пару центнеров металлолома и съебал в закат. Извиняюсь, в рассвет. Я кидаю двадцатый камешек в воду. Блинчики я лепить не умею, поэтому все мои снаряды, как у пятилетки, плюхаются бомбочкой и съедаются набегающей волной. Кидаю и никак не могу взять в толк: какого хуя? Я, значит, рвал спину, подыхал, раскорячивался как мог и не мог три месяца, чтобы он, Всемогущий, перекидал весь мусор до свалки, меньше чем за четверть часа? Это такой прикол типа? Юмор маразматиков? – Вот и закончили! Юный Мидория, обернись! Посмотри, как славно вышло! Слышу его назойливый, жоподробительный и мозгоимеющий голос уже внутри черепа. Юный Мидория! Тьфу! От этого обращения кисло во рту и больно в печонках. Кидаю камешек со злостью, так, что совсем скашиваю вектор. Чертовы брызги! Конечно, все в меня. Встаю с корточек и оборачиваюсь. Пытаюсь успокоиться, но походу... – Ты злишься, юноша? Не раскроешь причины? Чертов Символ мира оказался болтливее, чем бабка на централке, или Тога, после рюмки чего покрепче кофе. И мне сее явление совсем не нравится. Бля, он даже мысли мои умудрился перебить. – Да, я взбешен, так капельку, самую малость, чуть-чуть... Нет, никакие водяные слова не заменят хорошей брани. Так блять, сука, какого черта я лебездю перед ним и блею?! Неужто хочу показаться культурным и сдержанным? А может нормальным? – Скажи прямо, без прикрас. Ах, без прикрас, старый хуй? А ты? То и дело говоришь высокопарнее герцога или фон-барона. Да что там! Своими канцелярскими фразочками, ты бы мог, Всемогущий, сравниться со всеми юристишками и чинушами, и я уверен, сразил бы их всех разом! Крутая предъява. Жаль, что я выговариваю лишь: – К чему эта показуха, Всемогущий? Унизить меня, мою работу, силы? Показать мне разницу, уровень? Кто я, а кто ты, шкет? Нафига? Я и так все прекрасно вижу и знаю! Всемогущий вздыхает и пробивает себе фейспалм. В мыслях его я доходчиво читаю "придурок" и меня это почему-то не бесит, наоборот успокаивает. Обнадеживает, мол не все потеряно. Ставлю руки в боки и жду своих заслужанных толкований. – Мидория, ты верно, неправильно меня понял. Я... Высокий визг прерывает. В который раз уже. Всемогущий без промедления встает в позу: сейчас он припадет на левое колено и со свистом оторвется от земли. На всех порах помчиться спасать, судя по крику, потерпевшую бедолажку. Но этого не происходит. Ни через секунду, ни через две. Вокруг Всемогущего возникает облако странного, горячего пара, которое быстро разгоняет ветер. Старикашка. Сухой, мелкий и скрюченный, как изюм в скверной выпечке. На нем полотнищем болтаются широкие брюки и футболка. И если бы ту же одежду я не видел на Всемогущем мгновением раньше, ни за что бы его не узнал. – Всемогущий?! – Изуку, – хрипит старикашка, скашливая кровь в пожелтевший кулак. Другой рукой, прямой и тощей, как веточка, кажет в конец набережной. – Изуку! – Понял. Я срываюсь с места и бегу на крик. Сердце стучит гулко где-то внизу живота, а может и в самых пятках.

***

Передаю дебоширщика в руки заспанного офицера. Коп зевает и защелкивает наручники на запястьях пьянчуги. Его телка, источник крика, цепляется за рукав офицера: – Не забирайте, Дерека, не надо, прошу! Он не виноват! Дерек, Дерек? Любимый, ты слышишь меня? — визжит она. Ох, милка, твой любимый, не подоспей я, сейчас бы проделал в тебе дырку вот этим ножом. Провожу по лезвию, пробуя на палец. Острое. Вошло бы в твое рыхлое тельце, как в масло. Хотя, конечно, не факт, что твой милый попал бы. Он в усмерть нагрузился. Думаю и алкоголем и наркотой. – Я больше не нужен, офицер? – на всякий интересуюсь у копа и отдаю нож. Тот протяжно зевает и запихивает аморфного Дерека в машину. Следом идет и его опухшая телка. Возвращаюсь к Всемогущему. Он тоже добрался, сидит и палит ситуевину на лавочке неподалеку. – Изуку, ты как? Все в порядке? Всемогущий-старикашка нервничает и подскакивает, стоит мне приблизится к лавочке. Косит взгляд в землю и сжимает дряблые кулаки. Играет виноватого? – Нормально. Сажусь на резную лавку. Тут, под тенью вишни, довольно приятный вид. Все-таки хорошо, что я расчистил пляж. Вдруг стало интересно мнение Всемогущего о продавцах наркотиков. Ну, чисто как профессионалу, выслушать критику. Надо будет не забыть спросить. – Присядете? Всемогущий кивает и неловко устраивается обратно. Взгляд упорно не поднимает с ботинок, а кулаки перекочевали на острые коленки. Мне жутко интересно, что у него в голове, но я не слушаю. Ощущаю себя хозяином положения. – Если честно, я хотел рассказать все немного иначе, но обстоятельства... – А давай без шелухи, а? – перебиваю. – Раз уж внешняя скорлупа с тебя слетела, по каким-то причинам, может, уже прекратишь залупаться? Всемогущий оборачивается. Пялится на меня, как баран на новые ворота. Надо отметить то, хоть глаза его теперь ввалились в выступы черепа и завесились густыми бровями, они продолжают гореть. В их голубизне мерцает живое пламя. Наверно, это пламя – и есть сила. – Ты прав, сам устал и закостенел от чуши, которую вынужден произносить. А ты, парниша, смотрю, без комплексов? – Куда мне до ваших, – хмыкаю. – Да. Такое тело никуда не годно, – он тянется к футболке и задирает ее край. Рассматриваю зарубцевавшуюся сетку кривых шрамов на пол живота. Жуть. Судя по стянутой коже, тут когда-то была дыра, да такая, что с легкостью пролезли бы пальца с два. – Я получил эту рану десять лет назад, при... – При битве с Лигой Злодеев, – завершаю я. – Да, верно, известный случай. Тогда я спас много народа, но... Не победил и отхватил. С тех пор, я могу пользоваться способностью не больше двух часов в день, и эта цифра все время падает. – И зная это, вы стаскали мусор на свалку? – огрызаюсь. – Что? – теряется Всемогущий, а я продолжаю осаждать: – Вы не ответили на мой вопрос, забыли? На кой фиг таскали мусор? – А, это... – Всемогущий пожал плечами и сконфузился. – Да ладно, неужели простой выпендреж? – Ну, все не без греха, как бы, – кашлянул старикашка и выдохнул, сел поглубже, откидываясь на спину. Да ладно, серьезно? Он только что сказал: "все не без греха". Вот так просто взял и сказал? Нет, бред, мне кажется. Внезапно захотелось прочистить уши от косточек, три раза сплюнуть на плечо и постучать по лавке, ну или по своей тыкве, чтоб позвонче было. – Знаю, сложно поверить, что и я человек, но ты хотя бы челюсть подбери. Вдруг залетит какая гадость. Щелкаю зубами. Горло чешется, и я боюсь рассмеяться. Забавно, мне казалось, я единственный, кто давно понял, что Всемогущий – лишь человек. – Посмеялись и ладно, к делу, – прервал Всемогущий мою тихую истерику. – Слушай внимательно, Мидория Изуку. Завтра вступительные экзамены в центральную геройскую академию UA. И завтра же, примерно в это же время, здесь же, мы встретимся. Я передам тебе свою силу "Один-за-Всех". Знаю, сложно сразу во всем разобраться, так что пока просто верь мне на слово. Твое тело было слишком слабо, чтобы вместить всю мощь. Если бы я передал способность в первый день нашей встречи, тебя, скорее всего, размазало бы по асфальту. Сейчас ты все-таки стал шире в груди раза в два точно. Он ткнул в мой торс пальцем, а я даже не возразил. Вроде бы слушаю, возмущаюсь, но не понимаю. Академия? Поступление? Чего? – Но с другой стороны, мы сильно рискуем. Шансы что ты, не испробовав силы, пройдешь экзамен, очень малы. Я думаю, даже ничтожны, – на этом моменте он понизил голос и прервался, вздохнув. – Ты ведь беспричудный? Я понял это сразу. Но вот что я тебе скажу, запомни эти слова. Я тоже родился пустышкой. И это не важно, как видишь. Пламя без искры – всего лишь сваленные в кучу палки. И я верю, что в тебе есть искра. Так что постарайся завтра и все получится. Не отвечаю ничего. Поднимаюсь и собираюсь уйти, как вспоминаю: – Наркоторговцы. Кто они по вашему? Злодеи? – спрашиваю не оборачиваясь. Всемогущий задумывается. Что-то вякает и замирает. Слепив мысль, заговаривает: – Ты к слову о том буяне? Черт его знает. Мало ли кто продает дрянь и мало ли тех, кто ее покупает? Я не думаю об этом. Ярлыки и без меня повесят. Меня пронзает. Разворачиваюсь. – Но ведь Символ Мира? Это тоже ярлык? – голос дрожит и ломается. Чувствую немоту в глотке и спазм натянувшихся связок. – Да, тот еще. Я бы сказал петля, – Всемогущий горбится, собирая развалившееся тело. – Но я сознательно шел к своей виселице, юноша. Давно ушел с пляжа. А глаза продолжает жечь живым синим пламенем.

***

"Под мухой" – один из множества питейных баров, которые когда-то возникают в подвалах многоэтажек и существуют там, благодаря постоянной подпитке алкогольными выхлопами от хозяина-энтузиаста. Не стал бы советовать это место даже в шутку, но есть в нем особый тон, отличающий этот пропотевший подвал от других пропотевших. А именно Курогири и его самая, мать его, чистая барная стойка на планете Земля. Рановато пришел, еще даже восьми утра не набежало, но думаю наш ответственный уже заступил на службу. Так и есть, тяжелая металлическая дверь поддается толчку. С дверью этой у меня свои давние счеты: надо умудриться придержать ее так, чтобы не лишиться пальцев, а иначе, если она екнет по косяку, со стойки обязательно что-нибудь шлепнется. Уловка, чтобы срубать бабки с новичков. – Привет всем труженикам от всех беспризорников, – кричу с порога в пустую комнату. Дверь удается прикрыть без потерь. – Изуку, с чего вдруг решил зайти? Курогири. Как обычно с тряпочкой и за ахуительной, блестящей стойкой из псевдо черного дерева. Над баром тускло мелькают два желтоватых плафона. Свет плещется и отражается в мутном содержимом бутылок. Вскарабкиваюсь на высокий стул и ерзаю, пытаясь удобно втиснуть ноги. А, похоже бесплодно. – Плесни мне джина, будь добр. И ни чем не разбавляй, – выуживаю из кармана треников что-то и расправляю, высвечивая. Сотка. Кстати затесалась, пропью всю. – С какой радости? Ты время видел? Курогири врубил морализатора. Надо это пресечь, пока поздно не стало: – Я один из немногих, кто приносит бабки в эту дыру, так что, будь добр, – расправляю замызганную купюру на стойке. Курогири дергается и шлепает меня полотенцем по руке. – Только попробуй запачкать, – огрызается он и с видимой неохотой наполняет мне первый стакан. – Вот, с этого и надо начинать было. – Все хватит, Изуку. Давай я перенесу тебя домой. – Курогири, ты меня задрал! Я имею все права на еще один стакан! – Сделай вид, что оставил мне чаевые. – Да? Знаешь, что я тебе оставлю? Хочу перегнуться и отвесить Курогири по мудацкой роже. Если вдарить по железному наперстку на его башке, мозги внутри зазвенят? Но соскальзываю с гладкой стойки и стекаю обратно на стул. – Закусывай хотя бы. Передо мной снова полный стакан и пиалка каких-то странных, покрытых белесым налетом, голубых леденцов. Ебанный голубой цвет! Подношу стакан ко рту. Горечь можжевельника, в начале приятная и пощипывающая ноздри, теперь стала какой-то гадкой на вкус, как больничные капли. Глотку схватывает, точно при ангине, но я все равно пропехиваю жгучую жидкость. Выдыхаю, смаргивая выступившие слезы. – Ну что, доволен? – морщится Курогири, глядя с укоризной на мое окосевшее лицо. – Знаешь, нет! Вообще ни разу, блять! Я ору на него и мне стыдно, но сдержаться не могу. Что-то внутри бошки бушует, как утреннее янтарное море, накатывает волнами и разбивается. Снова и снова, независимо и с частотой сердечного биения. – Алкоголь помогает, он развязывает язык и только. Чтобы молчуны, вроде тебя, могли выплеснуть наболевшее. Давай, выплесни мне, и тебе станет легче. Уж послушай совета старика. Курогири такой хороший и добрый. Мученик. Терпит нас всех, засранцев. – Я не знаю. Не понимаю... Я, – из-за шума моря в голове, никак не могу найти нужного слова. – Запутался! Да! Я слишком много, очень много думал и теперь устал думать. Понимаешь? Курогири кивает, потирая бокал. Конечно, он понимает, он – умный. – И, знаешь, до чего я додумался? Ну? Я понял что я не смогу себя простить за то что хочу простить того кого простить ну никак... Ебал я философию с ее длинными словесными наворотами! Надо сказать проще, как же проще... – Ну не прощают такого! Понимаешь? Смотрю вопрошающе, как ребенок, а Курогири лишь кивает. Отставляет бокал с тряпкой, открывая маленькую червоточину. – Проспись, Изуку. Вечером тебя разбудят. Я погружаюсь в вязкий плотный туман, но даже сквозь него я чувствую это. Голубое живое пламя. Оно совсем близко.

***

Какой-то дятел настойчиво долдонит в дверь. Со стоном размыкаю веки. Они опухли и склеились между собой тонкой прослоечкой гноя. В глазах – раскаленный песок, в глотке – будто кошки нагадили. Бум! Бах! Трах! Каждый удар по железу хэдшотом летит в голову, вышибая мозги. Пусть сдохнет три раза тот, кто настолько тупоумен, чтобы стучать по гребенному металлу! – Изуку, ты проснулся? Изуку? Я вхожу! В комнату влетает Тога. Одетая, прижимает к себе поднос, на котором, вместе с ее грудью подскакивает и стакан с водой. Приподнимаюсь на локтях и жмусь затылком к стенке. – Дежурный аспирин? – хриплю, принимая стакан с таблеткой. – Угу, – кивает Химико и присаживается на край кровати. Взгляд ее рассеянно блуждает по всей комнате, пока я пью. Кисловатая жидкость впитывается сухим горлом, как губкой, и я уже наблюдаю первые признаки отходника. – Спасибо, – отдаю стакан, – сколько времени? – Примерно семь вечера, – встает Тога и выходит из комнаты, не закрывая дверь. Я пытаюсь. Для начала сесть, но скатываюсь на сырую от пота подушку и, кажется, прирастаю к ней. – Изуку, кушать хочешь? Тога вернулась. – Нет. – Так и знала. Но тебе все равно нужно поесть, давай, – Химико отскребает меня от кровати и помогает встать. Используя ее как костыль, доплетаюсь до ванной. Тога вешает меня на раковину и, убедившись, что я держусь на ногах и не буду блевать дальше чем вижу, оставляет меня. Выкручиваю холодную воду и пробую умыться. Худо-бедно получается, но большинство воды все равно стекает по локтям на кафельный пол. Глаза жжет. Смотрюсь в зеркало. С гладкой поверхности на меня таращится рыбьим взглядом помятое и заспанное ебло. Глаза – воспаленные, красные как у карася, выкинутого в жару тухнуть на прилавке. Кажется, в них лопнули все сосуды, потому что зеленые радужки буквально плавают в красном месиве. Дебил. Все-таки отправляюсь на свиданку с унитазом. Услышав мое гаврянье, входит Тога и помогает умыться. Вытирает меня полотенцем и оттаскивает в кухню. Там уже подогрелись два полуфабрикатных блинчика с обещанным мясом внутри. Вяло жую их резиновое тесто, чтобы хоть как-то заглушить привкус желчи на корне языка. – Тебя ждет Учитель, я провожу. Тога какая-то слишком смирная и нормальная. А это совсем не нормально. Она еще ни разу не взглянула на меня. Избегала зрительного контакта так, словно бы я был гаргульей и мог обращать людей в камень. Мы молча тащимся по коридору. Молча тащимся в лифте. И чем дольше тянется это искусственное молчание, тем большим куском дерьма я себя ощущаю. Хотя куда уж большим, Мидория Изуку? – Тога, я чем-то тебя обидел? – беру ее за запястье, оборачивая к себе. Химико упорно смотрит под ноги и мотает головой: – Нет, что ты, нет. – Ты странно себя ведешь. Спасибо за помощь, правда, спасибо. Но если тебе не хотелось, не обязательно было переступать через себя. Не надо ради меня... – Ты дурак, Изуку! – вскрикивает Тога и пробивает мне хлесткую пощечину. Черт... Щека моментально вспыхивает. Из-за головной боли, я совсем не могу прочесть мыслей Химико. Но нутром чувствую, что удар заслужил. Тога раскраснелась, смотрит гневно, цепляется за воротник моей футболки. Ее тихое шипение переходит в сипение и свист, а после хватка на вороте слабнет, и вместе с громкими всхлипами из глаз градинами катятся слезы. Я столбенею. Никогда раньше не видел Химико такой. Эта ее истерика вовсе не походит на другие случавшиеся с ней припадки. – Тихо-тихо, шшш, – я глажу ее по голове и затылку. Так успокаивают детей, пробудившихся посреди ночи от кошмара. – Тога, все хорошо, все хорошо... Помогает. Химико затихает, всхлипывает еще пару раз и кулаками утирает влагу с щек. – Видишь? Все хорошо. Незачем плакать. – Нет, Изуку, не хорошо, – шепчет она, воспалившимся взглядом стараясь высечь мне на подкорку свои слова. – Я впервые вижу, чтобы ты запивал свои проблемы. Ты изменился за эти три месяца и не только внешне. Нет, не столько внешне, сколько там, – она прижимает руку к груди, стискивая кулак. – Не знаю, что у тебя происходит, но я вижу, как ты страдаешь. И я прошу, Изуку, не ломай себя. Обещай мне, чтобы не случилось, не перешибать себе хребта! Я знаю, ты больше не выдержишь! Еще одного раза никто не выдержит, так что, – Тога обрывает фразу и осыпает мою грудь мелкими, детскими ударами, – прошу, побудь эгоистом. Хотя бы раз в этой жизни сделай то, что по-настоящему хочешь! – Забавные вещи ты говоришь, Тога. Вселенная вертится вокруг меня, людишки – шелуха, герои – грязь под ногтями. А ты сомневаешься в моем себялюбии? – Дурачок, ты, Изу, – Тога ухмыляется, и мы идем дальше.

***

Солнце подсвечивает край неба. Утренний свет действует как отбеливатель: темная ночная простынь исходит разводами и постепенно выцветает. Через пару часов станет совсем чистой и прозрачной. От разницы в температуре по ногам стелется холодный туман. Я ежусь от противной утренней мороси, глядя на море, не освещенное, промозглое и серое. Казалось, раньше и не замечал подступающую осень. Ожидание вытягивает все жилы, но и оставаться погребенным в консервной банке больше нет сил. Нырнул в ночную мглу сразу, как только представилась возможность. Возвращайся, как получишь его силу. Не медли. Это приказ. Вроде бы, что думать над четким требованием. Но я больной, поэтому обсуждаю приказы. Бессмысленно, но так мне легче. После долгих самовнушений рано или поздно, все равно покажется, что тебя не принудили, а ты сам так решил. Но в этот раз все мои уловки идут на хер. Все что связано с Всемогущим неизбежно идет на хер. – Ты рано. Вздрагиваю от знакомого голоса. Всемогущий в своей громадной форме. Не знаю почему, но чувствую себя на месте вора, совершающего крупную кражу. Язык присох к небу. Сглатываю, и от этого звенит в ушах. – Не выспался? Понимаю, я тоже немного волнуюсь. – Да, – соглашаюсь. Видок у меня правда не свежий, только не от плохого сна фиолетовые синяки залегли под глазами. Много дерьма случилось по круче, чем обычная бессонница, Всемогущий. – Готов? Киваю. Он выдирает волосинку из густой растопыренной шевелюры. – Мою силу нельзя отобрать насильно, поэтому, Изуку, ты должен дать согласие вслух. Поклясться, если так проще понять. Спрошу еще раз. Мидория Изуку, ты готов защищать город и жителей, даже ценой собственной жизни? Готов принести в жертву все, что для этого потребуется? Он улыбается, произнося такие ужасные вещи. Живое пламя плещется в его глазах. Меня окатывает болезненным липким потом. Кровь холодеет и совсем застывает. Происходящие сейчас – явно не со мной. Я – не главный герой этого фэнтези. Просто зачитался, увлекся и забылся на мгновение. – Я клянусь. Мне протягивают волос и велят проглотить. Исполняю. Волосина липнет к стенке глотки и колет. Тянет блевать. Мне подносят бутылку с водой запить, но не помогает. Мутит еще больше. Я ожидал почувствовать резкие перемены в теле. Понимал, какого это – внедрение чего-то инородного. Я на всю жизнь запомнил ад, через который прошел, когда Учитель пожаловал мне способность к телепатии. Мое слабое тело умирало. Я чувствовал, как клетки лопались внутри меня, изливаясь в полости. Возможно, после этого, я терпеть не могу металл и все что с ним связано. Тогда я подсчитывал каждую умершую клеточку, заставляя себя оставаться в сознании. Шестнадцать триллионов девятьсот тридцать один миллиард семьсот шестьдесят три миллиона пятьсот тринадцать тысяч четыреста пятьдесят восемь клеток. Столько их умерло и переродилось. Но сейчас больно не было. Чувствительность на миг исчезла, и я зажмурился. Открыв глаза, я увидел бурный поток. Он светился так ярко и чисто, что слепил. Это Энергия. И она просеивается сквозь меня, будто я превратился в решето. Огромное решето, способное вместить всю бурную реку. Нет, неспособное, я ошибся. Река не проходит сквозь, она утаскивает и топит. Я беспомощно барахтаюсь, стараясь выплыть, но течение слишком стремительное и бурное, проталкивает меня внутрь. Толща раздавливает, я захлебываюсь. Еще пару мгновений и я прокачусь до самого ада. Рука цепляется за корягу. Не знаю откуда она взялась, но чувствую – это мое спасение. Разворачиваюсь, снося удары течения, и карабкаюсь вверх вдоль корявого, узловатого корня. Высовываюсь из воды и выползаю на берег. Странно, я полностью сухой. Чувства сразу возвращаются, и я слышу шум течения и голосов. Стою на маленьком островке, окруженным со всех сторон бурлящими водами. Все что на нем помещается – гигантских размеров ветвистое и голое дерево. Именно за его корень я смог уцепиться. Вокруг дерева скопились люди и о чем-то спорят. Я подхожу к ним, уже почти вплотную, но так и не могу разглядеть их лиц. Фигуры так и остались размытыми источниками света. – Тошинори ошибся, избрав этого мальчишку! – Знаю, я тоже вижу в нем грязь. – Нельзя допустить, чтобы сила досталась ему. – Но мы не можем лишить Яги права выбора! – Не можем, но мы вполне способны отречься от его преемника. Не могу соотнести реплики с силуэтами. Слышу, что их произносят разные мужские и женские голоса и понимаю, что они обсуждают что-то важное, раз не заметили моего присутствия. – Нана, а ты что скажешь? Яги же был твоим учеником! – Посмотрите. Из толпы возникает невысокая темноволосая женщина. Я вижу ее спокойное лицо, мудрые темные глаза, мягкие закругленные черты. Она приближается, а я пячусь, не смея отвести взгляд. – Кто вы? Где я? Кто они? – Как много вопросов, даже в этом вы с Яги похожи, – женщина улыбается и тянется к моей груди. Ее рука проходит сквозь мое тело, словно оно прозрачное, и достает что-то из него. – Видите? Никакой ошибки быть не может! Женщина показывает вынутое, и толпа затихает. В руке ее дышит сердце, охваченное синим живым пламенем. Мое сердце?! – Пора возвращаться, Мидория Изуку. Тошинори волнуется. Она бережно вкладывает сердце обратно, и я просыпаюсь. – Изуку, ты в порядке? Я лежу на руках у Всемогущего. Бледное лицо его освещают первые солнечные лучи. – Я тонул, а потом выбрался и увидел странных людей, они спорили, и появилась женщина, она вынула мое сердце и назвала меня по имени, а потом сказала, чтобы я возвращался и вернула сердце, – выпаливаю на одном дыхании, ошарашенный после увиденного. – Как звали женщину? Ну, из твоего видения. Я вообще удивлен, что Всемогущий заинтересовался моими обморочными бреднями. – Кажется, Нана. Ее так назвали. – Нана, вот оно как, – Всемогущий помог мне встать и протянул початую бутылку с водой. Сделав глоток понял, как жутко мучает жажда, и выхлебал все до последней капли. – Раз она пришла к тебе, я уверен, это хороший знак. Экзамен проводится сегодня, ты должен быть в главном корпусе Юэй через два часа. Так что нам нужно пока что проститься, – Всемогущий ободрился, стирая хмурое выражение и похлопал меня по плечу. – Я верю, у тебя все получится, Изуку. Он разворачивается и уходит, а я еще долго смотрю ему в след. Ноги окаменели и не движутся. Сейчас, когда самая трешовая и жуткая часть пережита, я должен, всего-то навсего развернуться и бежать в противоположном академии направлении. Но не могу. Решительно не могу повернуться, словно упираюсь лобешником в стеклянную стену. «Давай, выплесни!» «Изуку не ломай себя! Пообещай мне!» «Видите? Никакой ошибки!» «Я не думаю об этом. Ярлыки и без меня повесят!» Я несусь прочь от побережья, в городскую гущу. Туда, в центр, где высится монолитом здание академии. И никогда прежде при беге не чувствовал, что лечу.