Повесь на шею мне ярлык

От перепалки учеников начинает подкруживать башку. В классе двадцать человек, но когда все орут одновременно, параллельно пытаясь выдумать оскорбление потупее, эти двадцать по ощущениям сойдут за все две тысячи. Я скатываюсь со стула под парту, зажимаю ладонями уши. Нет уж, отчислите меня к черту, если так теперь будет начинаться каждое мое утро. Не хотелось бы сдохнуть, прикрывшись учебником тригонометрии. Жалкая смерть получится какая-то. – Ребята! Ребята! – слышится где-то сбоку странным говором, будто перед тем как произнести гласную, жутко напрягают связки, и выходит кряхтенье наподобее лягушачьего. – Давайте все успокоимся? От шума и правда уже голова болит. От вас и правда, хоть под парту лезь! Высовываюсь, чтобы плюнуть в лицо тому, кто раскрыл мое укрытие, но не делаю этого. Конечно, по говору было сразу понятно – провинциалка. Стоит и неловко вздутыми узловатыми пальцами теребит край длинной холщовой юбки. Скольжу взглядом выше и узнаю выцветшую под ярким солнцем блузку, две жидкие косы, походившие и формой и цветом на тинито в пруду. Лицо девчонки тоже деревенское: круглое, с маленькими черными глазками и огромным, растянутым улыбкой ртом. – А, ты вообще кто такая? – спросили ее со всей грубостью и пренебрежением, на которые только и способно тявканье человеческого существа. – Тсую Асуи, я из рода гибридных жаб, – проквакала девушка. Но даже ее кряхтенья благозвучнее ложились на ухо. – У меня вся родня такая, но все мы простые фермеры. А я решила, что переберусь в город и ... – Какая трогательная история! И что, значит, ты жаба? – Нет, просто мои особенности... Ее снова перебивает заливистое тявканье какой-то мелкой сучки. На вид – совершенно обычной, даже не особо красивой, но все туда же. Просто афигитительно амбициозной геройши номер один, блин. – Раз ты жаба, у тебя есть слизь? Ну, все эти скользкие гадины смачивают соплями свою кожу, так? – Я выделяю слизь только на солнце, чтобы не засохнуть. Вот черт, сломалась! Прогнулась! Поникла головой, измяла уже всю юбку кривыми руками. Зря эта лягва припрыгала со своей земляничной полянки в это огромное вонючее болото ЮЭй... Здесь ее научат, разве что стесняться и ненавидеть себя. А мне ли не знать какого это задыхаться от ненависти к себе и летать с моста, когда совсем станет худо. – Кто знает, что это такое? – выскребла мелком учительница буквы на доске, такие же кривые и острые, как и она. Детям в классе давно минуло семь. Все знали что это такое, но признаваться в своей учености никто не желал. – Кто может прочитать? – скрежетнуло железным голосом. – Я могу, – поднялся худой мальчик с третьей парты у окна. Его провожали косыми взглядами до самого края коричневой доски. Он уверенно встал посередине, подставил палец к первой букве и громко прочитал: – А! Он продолжал с выражением выкрикивать буквы алфавита, широко распахнув зеленые глаза и даже краснея от волнения и сбившегося дыхания. Всем видом он показывал, как ему нравилось это занятие – читать. Но он не мог углядеть даже своими огромными глазищами, что учительнице читать совсем не нравилось. Она морщилась и скукоживалась от каждого звука, все больше походя на старуху с костяной ногой из страшных сказок. Она прервала мальчика на середине, подавившись его ученостью, и всунула в тощие ручонки толстенную книженцию с пыльными, пожухлыми страницами. – Читай! – ткнули костяным пальцем в строчку, и мальчик взволнованно сглотнул. Он набрал побольше воздуха, чтобы хватило на длиннющую фразу с пол листа, и начал читать. Он читал без выражения, не догоняя мыслями страшных диффузионных процессов в веществах, находящихся в жидком агрегатном состоянии, прошедших кристаллизацию. Он хмурился, ломал язык, поправлялся, и снова принимался пережевывать буквы, в момент ставшие чужими и непонятными. – Хватит! Кто научил тебя читать? – у него вырвали книгу, прищемляя толстым переплетом палец. – Мама. – Твоя мама учила тебя неправильно! Не смей больше ничего читать, пока я не разрешу. Давай-ка сюда руку. Ему не понравились ее слова. Он не хотел подавать руки этой грубой, черствой женщине. Но он подумал, что она, наверняка настолько холодная, что приплюснутый книжкой палец перестанет ныть. Мама всегда прикладывала холод к его синякам. Он протянул руки доверчиво, ладонями вверх. И ошибся. Ошибся во всем! Ладони загудели от боли. Железная линейка свистела по воздуху и перебивала до крови пальцы. Он широко распахнул глаза, брызгая слезами испуга на пол, и закричал, хотел отдернуть руки, но его держали. Он плакал, проклиная учительницу и себя. Он слишком любил маму и чтение, чтобы даже дикая боль заставила возненавидеть и их. Учительница устала и успокоилась. Она злилась, конечно, ее не насытили детские проклятия в свой адрес. С линейки капала кровь, и она бросила ее в раковину с презрением, словно это не кровь вовсе, а нечто постыдное, мерзкое до судороги и грязное, вонючее, гнойное. – Гил и Нацу, проводите его в мед. кабинет, – сказала она, видя, что зеленоглазый едва ли стоит на ногах, готовый рухнуть, сложиться под прессом из боли. – Да, мэм. Его подхватили под руки и потащили по коридору. Он не поспевал за размашистыми шагами более рослых мальчишек, еле переставлял ноги, запинаясь в великих ботинках. До кабинета его так и не довели. Прижали к стенке и наваляли по морде. – Подмазаться, значит, к училке решил, а, зеленый? Правильно она тебя отделала! Запомни, никто не любит подлиз, особенно таких тупых, как ты! – Эй, отстань от нее! – кричу, выползая из-под парты. Наверно, я выгляжу глупее, чем идиот, от того-то все и покатываются со смеху. Ну мне пофиг, что так позабавил этих уродов. – А ты-то, кто такой будешь? – огрызается сучка, скаля ровные белоснежные зубки. Об которые так и хочется рассечь кулаки. – Я тот самый, Мидория Изуку, который поставил вас всех раком на экзамене. Лицо дворняжки вытягивается, становится комично пуделиным. Только сейчас замечаю, что это не уши у нее длинные, а два разъема наушников вырастают прямо из мочек заместо серег. Класс на секунду замирает. – Это была подстава, ты знал о драконе! – ревет сзади Бакуго. Настолько громко, что разряд боли бьет по вискам, и я пошатываюсь, теряя равновесие и сознание. – Видал я твою рожу перепуганную, когда ты от собаки драпал! Чернота перед глазами рассеивается, и я снова выпрямляюсь, отталкиваясь от парты, готовясь дать отпор. Я вовсе не хотел подкидывать свое полено в дымящиеся кострище, но меня уже зацепило. Я чувствую, что горю. – Я испугался? А кто бежал сломя голову, запинаясь об Урараку? Я, что ли? Или может быть я тогда позволил какому-то желе схватить себя? Все ведь слышали об этом, по ящику целые сутки крутили чудесное спасение Бакуго Кацуки! Глаза парня и до того красные, сейчас просто напросто застилаются кровью. Ясное дело, ведь он тут бычара, а я – красная тряпка. Я его персональное бельмо, царапающее глазницы. Класс умолкает и размазывается по стенкам. Трепещет. Адреналин ебашит, надпочечники работают, и я ничего не боюсь, наоборот. Подхожу ближе к огню. – Мы же оба знаем, кто спас твою задницу, да? Кацуки Бакуго? Меня вздергивают за воротник одной левой, обрывая верхние пуговицы рубашки. В правой руке уже пляшут искры. – Повтори! – щипят сжатые челюсти. Я знаю, он ударит. Я читаю это в его мыслях. Поэтому протягиваю как можно развязанней: – Кацуки Бакуго, это я тебя спас. – Дерьмо! Звонок. Меня бьют под ребро, но я не взрываюсь, как мешок с дерьмом, осыпая внутренностями детишек, словно пиньята конфетками. Даже не больно. – Ша! Вижу, вы уже перезнакомились три раза, – проснувшийся со звонком Айзава моментально повязал руки Бакуго бинтами, а теперь капает какие-то капли против сухости в пиздецки красные и тусклые глаза. – Я могу стирать способность взглядом, но если мне придется сделать это еще раз в мое нерабочее время, то отправитесь к директору без суда и следствия, понятно? Бакуго мычит что-то злобное, но его рот туго обмотан бинтом в два слоя. Айзава подтаскивает его ближе к себе и встряхивает за шкварник. – Ладно, а теперь идите, пошляйтесь по академии. И ты, зеленый, – он протянул мне пару баксов, продолжая держать Бакуго у ноги. – Купи мне сигарет, судя по вони, мы с тобой одинаково крепкие курим. – Есть, Айзава-сенсей, – как-то тупо и обиженно выдавливаю. А я-то думал, что жевачка поможет. Значит ли это, что и Всемогущий знал о моих пагубных привычках с самого первого дня? – Ты как, Изуку? Урарака уже кружится под боком. Перепуганная пуще, чем я, она вцепилась в рукав моего пиджака и измяла ткань, даже не спрося разрешения. Суперстремный Иида тоже на подлете. – Да, все нормально, пойдем? – беру Урараку под руку, чтобы она разжала свои пухлые пальчики и перестала мусолить мой рукав. – Куда? – девушка вздрагивает. Аллилуйя, рукав свободен! Взгляд снова случайно падает на ее черные гольфы, над резинками которых свисает кожа. – Ну, это, в столовку может? Она ведь тут есть? – Да, точно, я как раз сама хотела предложить!

***

"В погоне за обедом" – табличка у дверей местной тошниловки, золотыми буквами на красном бархате. Черт, везет мне с ебанутыми названиями! Но это бредовое словосочетание оправдывало себя лучше, чем "деловая колбаса". Когда я, прилипшая ко мне Урарака и Иида-квадратнолиций-прямоходящий вошли в кафетерий, голодного народа было столько, что за обедом и правда придется побегать. – Ищите свободный столик! Я постою в очереди! – продекламировал Иида так искусно, что я расслышал его сквозь гвалт толпы и стук ложек. Протягиваю ему хрустящую десятку и, кажется, поистине проникаюсь глубоким чувством. Если очкастый сможет продраться сквозь километр очереди, да еще притащить мне кое-какой сендвич на перекус, обещаю воздвигнуть бюст его квадратной головы и поставить на лужайке ЮЭй, рядом с клумбой фиалок и голенькими Апполончиками. Протискиваемся в самый конец зала, где еще осталось свободное пространство, чтобы присадить зад. Прилипшая Урарака сейчас как верное подспорье. Опираюсь на ее плечо. Меня начало подташнивать, да и башка закружилась. – Плохо чувствуешь себя в людных местах? – Урарака усаживает меня на стул и вытаскивает из рюкзака бутылочку минералки. – Да, – киваю и отвинчиваю пробку. Вода шипит и приятно пенится во рту, становиться полегче. – Я давно заметила, еще при нашей первой встрече, – с упреком чеканит Урарака, словно отчитывает шкодливого щенка, прячет бутылку обратно, присаживаясь напротив. Не отвечаю. Что мне ей сказать? Ну, уж извини, что в моей башке шумит целыми сутками и не сочти за грубость, если я вдруг грохнусь в обморок или потеряю сознание в перерывах между парами? Ах, да, если это случится, не смей посягать на мое неостывшее тело и делать искусственное дыхание, пуская мне слюни в рот. Так, блять, что ли, мне нужно все объяснять? Оглядываюсь. На прыгающем горизонте мельтешит знакомая фигура. Недавняя жабка, которая успела разжиться целым подносом вкусностей, мечется от столика к столику, где любезные одноклассники шлют ее на хуй. Черт. Вздыхаю. Встаю. – Эй! – выкрикиваю и столбенею. Забыл, как зовут эту царевну-лягушку. Урарака смотрит вопросительно, я тоже смотрю максимально вопросительно, до предела, до жжения в глазах, блять, но она только качает головой, мол не знает. – Эй! Лягушонок! Иди сюда! И вот сейчас, конечно сейчас, весь кафетерий умолкает, безумная машина из чавканья и скрежета прерывает процесс жевания, который, казался секунду назад, ну, просто вечным. Все дебилы уставились на меня. И на мою несчастную, сконфузившуюся лягушку. Ржут, жрут и хрюкают, поперхиваясь жратвой. – Давай, тут есть место! Машу руками, как контуженный на оба уха, призывая жабу сдвинуться с мертвой точки унижения и толкнуть доверху наполненный поднос в нашу сторону. Она отмирает, и столовка снова полнится характерными звуками. – Вот, садись, – принимаю из ее рук поднос и составляю его на стол, поправляю склянку с солью и перцем, разглаживаю уголок салфетки и мямлю: – Извини за лягушонка... Я, тупица, забыл твое имя, хотя ты представлялась. Ну, если бы я прокричал жаба или лягва, или... Ну, короче, ты поняла, туго у меня с фантазией. – Ничего, называй меня как хочешь, – квакает девушка, понурив голову и вжав шею в плечи. Еще бы, Урарака же жжет ее скользкую кожицу взглядом, как палящее солнце в зенит. Закатываю глаза. И без того башка гудит, некогда мне. – Я хочу называть тебя по имени, хорошо? И хочу, чтобы ты называла меня тоже. Я... – Изуку, я запомнила, – прерывает девушка и неловко улыбается. Ну и улыбка, словно рот порвали до ушей, но, впринципе, это можно посчитать и милым. – Я Тсую Асуи. – А я Очако Урарака, подруга Изуку! Очень, очень рада знакомству! – Урарака бодренько встряхивает руку-лапку-ласту Асуи, перегнувшись и вывалив на стол грудь, такую, что потеснила поднос. Моя новая подруга и взгляда не бросила в мою сторону. – Я тоже очень рада, – квакает Асуи в ответ и снова мило улыбается мне. – Надеюсь, и мы с Изуку скоро подружимся. За спиной слышится грохот, звенящий и острый, видимо, разбили посуду. Оборачиваюсь и вижу Ииду, вмазавшегося в буфетный столик. Да, много посуды разбили и квадратную голову моего нового друга.

***

Ускорение. Это его мутация, которая заменила икроножные мышцы мощными такими движками, коней на пятьсот каждый. Пятьсот на два, да того тысяча. Грёбанное двуногое очкастое феррари. Но толку в сверхскорости, когда не сумел обогнуть очередь и схватить парочку сендвичей? – У тебя всегда так дерьмово с тормозами? – стискиваю зубы и перехватываю ускользающую тушу Ииды поудобнее. Тяжелый зараза. Тащу его к кабинету Исцеляющей девочки. Там я уже успел побывать к несчастью и вот, теперь знаю дорогу. На хвосте взволнованно квохчет Урарака и испуганно квакает Тсую. – Прости Мидория-сан, что доставляю столько проблем! Я обещаю впредь отработать приземления с филигранной точностью! – Увольте. Скидываю с себя Ииду и прислоняю к стене. Почти добрались. – На кой тебе пользоваться способностью, если тормозить не умеешь? – Не беспокойтесь, все под контролем! И как ему еще хватает силы четко выкрикивать предложения? По рассеченному осколком виску тонкой ровной темной струйкой капает кровь. Черная челка уже вся промочилась и склеилась, скаталась в грязную лепешку. Иида снимает пиджак и задирает рубашку, демонстрируя бронированный корсет. Настолько тугой, что такие только спецназ и носит по праздникам. – Я часто набиваю синяки! – Ага, лучше бы на голову шлемак напялил. Корсетом я остался невпечатлен, ведь Иида от этой сбруи легче не станет, а мне тащить его шагов с двадцать. Курицы-наседки позади абсолютно бесполезны. Оставлю на них Ииду, а сам свалю. Все, хватит пока что с меня. Надо сделать перекур, а то прямо-таки до зуда прошибает нервы. – Да что ей будет? Она же у меня квадратная! От шутки сводит челюсть, и я взваливаю на себя Ииду и с самой кислой рожей на земле добираюсь до мед. кабинета. – Дальше без меня, – говорю я девкам, скинув тело Ииды на лазаретную кушетку. Тсую кротко кивает, а вот Урарака... Вцепилась в рукав пиджака. Опять. Блять. – Изуку, как ты себя чувствуешь? Может мне пойти с тобой? – В толчек со мной пойти хочешь? – огрызаюсь и дергаю рукой. Урарака невинно округляет глаза, краснеет и мнет полу короткой юбчонки. Меня не калебет ее смущение, но вот никак, блять! Прикусываю губу и равняю дыхание. Срочно нужно остудить башку, иначе меня взорвет, и уж тогда посмотрим, кому хуже всех придется. – Извини, – бросаю всухомятку и вылетаю из кабинета, словно у самого вместо икр два мотора.

***

Вообще, мужской туалет – самое последнее место, где бы я стал курить. Но когда припрет, как говорится... Здесь воняет. Перебродившим и стухшим ссаньем, ядренной хлоркой, которая вроде бы как должна перекрыть запах мочи, и клеем, стены к новому учебному году перелицовывали. Подскакиваю на подоконник и настеж распахиваю старомодную, единственную створку форточки. Прохладный воздух пахнет бешенно и кайфово. Пахнет городом. И шумом, и пылью, и голосами и ветром, и серым небом, и может, совсем чуточку, звездным космосом. Втягиваю с сопением ноздрями, выхолаживаю легкие, надеюсь на пневмонию и просто дышу. Но сигарету подпалить не разхотелось, нет, что вы. Когда уже кончится первый учебный день? А завтрашний будет таким же? Я должен Айзаве пачку. И где мне ее взять? Вряд ли в центре города школоте станут сигареты раздавать, пусть даже и за деньги. И что? Мне типо свою ему нужно отдать? Это он специально придумал? Хотя, вспоминая заебаный взгляд воспаленных глаз, вряд ли Айзава задумывался. Ему для жизни нужно курево. Как и мне. Прислоняюсь затылком к стеклу. Холодно. Приятно. Затягиваюсь, смог липнет на легкие и душит. Кто-то прется в толкан. Не вскакиваю и не бросаю окурок в очко унитаза, судорожно разгоняя клубы дыма и покашливая. Хотел бы стыдливо прикурить, сидя на горшке, заперевшись в кабинке и выдыхая дым в рукав, как школьница, сделал бы это. Но я не хотел. – Тук-тук-тук! И кто тут у нас такой курильщик? А, это ты, чувак. Скуластая физиономия красного фонаря, непонятно чего забывшая в геройской академии, бесит. Хотя, а я сам? Чего я-то здесь потерял? Сплевываю никотиновую горечь и сползаю с подоконника. – Че стремаешься, сиди, сиди, я своих не выдаю, – уверяет фонарь или же бунтарь, как там его, и тоже вытаскивает сигарету. – Тебе ведь пачка таких нужна, да? Могу предложить за разумную плату. – Тоже в друзья-товарищи набиваешься? Знаешь, мне и трех придурков многовато, четвертого ну никак не потяну. – А с чего ты взял, что я придурок? – огрызается фонарь, зажимая сигарету губами и прикуривая. Все это он делает, смотрясь в зеркало, гримасничая и виляя задом в зауженных левисах*. Я молчу. Если это его привычка, то она совсем пидорская. Хотя мне, ебущемуся с Шигараки, только о пидорстве и рассуждать, блин. – Да и кто тебе сказал, что мы друзья? – красноволосый обернулся, оперевшись задом о раковину. – У таких как мы не может быть друзей, разве что партнеры? Да, давай станем партнерами, удобно, не находишь? Будешь толкать мне мет со скидкой, а я, как адвокат и человек, который многое может достать, всяко пригожусь. Соглашайся, чувак. – Откуда знаешь про мет? Пячусь к двери. Не помню, чтобы хоть что-то рассказывал этому фонарю о себе. – Я же сказал, что многое могу достать. И разную инфу в том числе. Ну так что, сигареты-то возьмешь? Двадцатка. С настоящей жадностью рыночного торгаша, красноволосый запихал новую пачку мне в нагрудный карман пиджака, а из брюк выудил последние деньги, да так ловко, что даже не облапал. Я не сопротивлялся. Если это чучело отвянет от меня, пусть берет что нужно и уматывает. Черт, кто же он такой? «Симпатичный, глупый мальчик» Ну все, мудила, это твои последние мысли. Резко вскидываю голову, осматриваюсь. Голая шея. Отлично. Точный удар от предплечья, направлен в одну единственную точку, в ямку у левой ключицы, где ровно бьется вена. Обычно, такого хватает, чтобы вырубить противника и устроить ему небольшую приостановку сердца. Но это обычно. Пора бы понять, Изуку, что ничего впредь не будет как обычно. Кости в кулаке хрустят и бьются друг о друга. Частая вибрация прокатывается от кисти к локтю, к плечу и застревает звенящей болью в самой башке. Я что, промазал? Попал по кости? – Ай, блять! Взгляд туманят рефлекторные слезы. На казанках кожа содрана. Сквозь сетку сосудов протискивается бусинками яркая кровь. – Вау, чувак! Отличный удар! Если бы я не умел укреплять кожу, то пришлось бы худо. Перевожу взгляд с пострадавшей руки на фонаря. Вся левая часть тела его по грудь ощетинилась, покрылась зароговевшей чешуей, что бывает у амфибий. – Ты ящерица, что ли? – Ящерица? – сморщился фонарь и втянул чешую обратно в кожу. – Девчонки когда видят, называют драконом! Протрещал звонок. Бесконечно долгая перемена скончалась. Мы приперлись в класс последними. Все рожи без изменений расселись по местам, только у Ииды теперь появилась повязка вокруг головы. Я поймал на себе чумной оскал Бакуго и сел за парту. Что будет дальше и загадывать страшно.