Повесь на шею мне ярлык

Оживаю медленно. Глаза мылятся пленкой неровного света. Сквозь ресницы мелькает человеческое лицо в нечетких очертаниях. Веки падают. Чувствую горячую тяжесть на лбу. Слышу голос: – Изу, ты очнулся? Изуку? Меня зовет Тога. Я всеми силами пытаюсь открыть глаза. С третьего раза выходит приподнять веки. – Очнулся, наконец-то. Тога. Улыбается. Подпихивает мне одеяло под бок и толкает в грудь, когда я пытаюсь приподняться на локтях. – Куро зашил рану и приказал лежать мертвяком, – квохчет Химико. — Могло быть и сотрясение, но все обошлось. Оживаю полностью. Вытаскиваю руку из-под тугого хвата одеяла и прикасаюсь, как мне казалось, ко лбу, но ощущаю что-то мягкое и шероховатое. Должно быть повязка или пластырь. – А ну смирно, я сказала, – шипит Тога и отрывает мою руку от головы, сново крепко меня спеленывая. – Как долго я был в отключке? – сиплю и откашливаю комок слизи. Ко всему, еще и простыл походу. – Пять часов, – Химико поддерживает меня за затылок, тонкой струйкой вливая мне в глотку живой прохладной воды. Пью помаленьку, пока она устало продолжает: – Я сдала смену и приковыляла, уставшая, как кляча ломовая. С порога меня встретил котик. Милашка, твой? Не важно, но киса привела меня к комнате. Я зашла и вижу, ты на полу загораешь, вместо подушки под волосами – кровавая лужа. Я перепугалась и побежала за помощью, но окромясь придурка Томуры, никого не было. Он мне все выболтал, и я заперла его в кладовке. Думала уже самой тебя перетащить на кровать, но тут подоспел Куро. И все обошлось. Она старательно посыпала мои кровоточащие мозги солью словечек, пока вода, казалось в бездонном стакане, не иссякла. Тога замолчала, отставила стакан и со всем прилежанием пригвоздила меня обратно к матрасу. – А где сейчас Курогири? – мне хотелось поблагодарить его перед уходом. Мне же, наверно, скоро в академию топать? – Спит, ясное дело, – фыркнула Химико, словно я глупость спросил. – Сейчас третий час ночи. – Точно, – вздыхаю и блаженно прикрываю глаза, прилипая всем телом к кровати. Теперь и поспать можно пару часов. Сон – здоровье. Вот только желудок – единственный, кто не ожил. Чувствую, что там, на месте живота, что-то перекувырнулось, и холодным камнем закатилось под ребра. – Химико, слушай, раз ты еще не спишь, можно кое-чего попросить? – Конечно, что такое? – Химико встрепенулась, но сонное душное оцепенение уже ее сковало, движения опьянели, а лицо и глаза померкли. Опять я ее напрягаю. В который раз. Блять! – Я жутко хочу есть, просто умираю, – договариваю я, сквозь стыд и отвращение. – Подожди минутку, сейчас что-нибудь сляпаю, – кивает Тога, и в своей кроткости походит на всепрощающую сестрицу милосердия. Она бесшумно уходит, и я успокаиваюсь. Но только прикрыл глаза, как на грудь легло что-то громадно-тяжелое, вытесняя весь воздух. Я распахнул глаза и волосы зашевелились на загривке. Два желтых фонаря в упор. Кот! – Прочь от меня, нечисть! – вскрикиваю, отбрыкиваясь от кота, подскакиваю, и ударяюсь спиной о стенку. Припоминаю, что видел до обморока, и внутри все перевертывается, не только пустое брюхо. Кот с бабахом спрыгивает с кровати и встает на задние лапы, вытягивается, как суслик, поджимая передние, и задирая морду. Одно мгновение и вот, передо мной не матерый котяра, а чернобровый пацан. – Ты что такое? – я не трус, но льну к стене, лихорадочно оглядывая пустые стены. Окон нет, единственный путь к отступлению – дверь, и тот заблокирован котярой. Но, котярой ли? – Фу, как грубо, – чавкает пацан, ощупывая челюсти. Он потянул их в разные стороны, и они хрустнули, но пацан остался доволен результатом. – Давно не болтал по-человечьи, отвык. Челюсти заржавели, слышишь, скрипят? Я будто бы прислушался, но ничего, кроме чудовищного растягивания гласных, на манерный кошачий лад, не уловил. – Что глаза выпучил? Никогда оборотня не видел? – Вообще, нет, – кот разговаривал фамильярно, и это развязало язык. Пусть в голове еще тот кавардак. – Так что ты такое? – Я же попросил не грубить? – прошипел пацан и забрался с ногами на кровать. – Не что, а кто, это во-первых, во-вторых, не ты, а вы. Едва ли ты старше меня, чтобы так вольничать. – Ну, знаешь, тебе самому-то не больше семнадцати, – возмутился я. Меня часто ровняли с малолетками из-за роста, но кото-парень и правда выглядел очень моложаво: несмотря на чумазое лицо, остальная кожа на костлявом теле была белейшая и по виду пластичная, скуластая физиономия без каких-либо возрастных вмятин, а волосы густы и черны до рези в глазах. – Не больше семнадцати десятков, ты имел в виду? – Чего? – Оборотни, знаешь ли, живут подольше вашего, – фыркнул кот. – Ладно, – проглотил я. – Так зачем ты, тоесть вы... – Лорд Черного леса Вальдемар де Мартинский, – с упоением промяукал кот свои титулы, но я ничегошеньки не запомнил. Изнутри меня всего уже перло от смеха. – Да, – прокашлял, прыснув в кулак. – Зачем вы пошли за мной? – Ах, так ты не в курсе? – удивился кот, а я нахмурился. – Тут же все просто. Я предлагаю тебе... – Изуку, все в порядке? Что там у тебя упало? – по коридору эхом прокатился голос и шаг Химико. Кот прервался на полуслове, я глянул на дверь. Когда обернулся, парень исчез, только пара фонарей сверкнули и исчезли под кроватью. – Изуку?! Что ты творишь? Почему не в постели? Химико грохотнула подносом по столу. Я мешком плюхнулся на кровать и позволил снова себя запеленать.

***

При входе в академу разбирался с охраной, наверное, минут двадцать. Пара омбалов не пропускала, хоть я и отчаянно тряс перед их вспученными лбами пропуском. В своих прениях мы дошли до того, что пришлось позвать вахтершу. Престарая преседая старушка со скрипом оторвалась от стула и подошла, прищурила свои подслеповатые глазки и попросила пропуск. Тут надежда пройти совсем потерялась. Но старушка покрутила карточку, потом мое лицо во все стороны подергала и дала добро. Я вбежал на третий этаж, и закрылся в толчке. Приник к мыльному зеркалу. Да, все так же, как и с утра. Хуево. Вздутый пластырь шишаком торчал из-под челки. Проходить с эдакой прокладкой на лице, ну просто подарок для содомита. Я прижался пузом к раковине и впечатался носом в зеркало. Тяжко пыхтя, подцепил ногтем край пластыря. Я уже пробовал отодрать его, но нифига не вышло. Кожа словно склеилась с прокладкой. Но, может, если резко дернуть, так же, как девушки делают себе депиляцию. Не останется же у меня скальп в руке, правильно? Стискиваю зубы, выдыхаю и жмурюсь. Вперед! – Аааа! Резким движением сдираю пластырь. Лобешник жжет от боли, а руки мелко трясутся. Открываю глаза и вижу на прокладке кусочки кожицы и ниток, пара капель крови, коричневатых, несвежих. Кидаю грязь в раковину и хватаюсь за края руками. Медленно поднимаю голову. Красота... Лоб покраснел и набух, вены вздулись и кое-где кривыми синими узлами выступили между костей черепа. Ровно по середине лба, по косой, пиздецки-краснецкий шрам, бугрится, как свежевскопанная борозда. Надо заклеить это уебище. Тянусь к прокладке, которую так опрометчиво швырнул в раковину. Шиплю и плююсь, прилаживая ее обратно, но вата вымокла и не клеилась, вяло скатывалась со лба. Мда... Как итог, прокладка, подтверждение моей полной импотенции, со свистом летит в урну, а я качусь вниз по лестнице в мед.кабинет. От предчувствия новых старушечьих упреков, у меня засвербело в носу и зачесалась левая пятка. Поэтому, наверно и не слышал ничего вокруг. Толкаю дверь плечом, как привык, и как был, прирастаю к полу. В кабинете сидит Всемогуший, в своей тощей форме, напротив него старушка. Они в голос переругиваются и не замечают меня. – Ну, и, Тошинори? Чем ты там занимаешься? Знаешь, в который раз ко мне приходит твой мальчишка? – Знаю, и что с того? Он должен учиться, вот и пусть сам шишки набивает. – Шишки? Если бы! – тут старушка с грохотом слезла со стула. Пугаюсь, и прячусь за дверью. – Кости, Тошинори! Каждый раз всмятку, в порошок! – Да, но... Но а что я могу? У меня не было таких проблем! Вздрагиваю. Не было? Значит, это ненормально? Это не следствие моей слабости? Конечно, блять, ненормально! Когда ломание костей вообще было чем-то обыденным? – Тошинори, я не должна тебе говорить, но... «Ты знаешь, что я могу видеть жизненную энергию. Так вот, у парня ее очень мало осталось! Самый лучший расклад – на пять лет. Тебе нужно забрать у него силу, пока не стало слишком поздно». – И не надо, не хочу даже слышать! Я тоже не хочу, Всемогущий. Но я слышу. Слышу. Всё. – Здрасьте, ой! Тошинори-сан? – Изуку? – Тошинори подскакивает с кушетки и ударяется макушкой об железную трубу балдахина. – Ты чего, как, давно стоишь? – Нет, – отвечаю я разом и показываю на шрам. – Мне бы пластырь наклеить, можно, а? – Господи, боже ты мой! – старушка замахала руками, как крыльями, налетела вихрем и уложила на кушетку. – Восподи, восподи, где же ты так, а? Шрам-то какой страшный, на всю жизнь ведь останется рубец, – заполошно причитала она надо мной. Всемогущий стоял рядом и тоже что-то бубнил. Я закрываю глаза. Под веками слез не видно.

***

Со звонком захожу в класс. Ни с кем не здороваюсь. Ловлю множество косых взглядов. Старательно зажимаю уши и протискиваюсь к своему месту. На парте – гора из разноцветных учебников. Два толстенных тома по японскому, громадные карты по географии, задачники, еще какая-то параша, эм, экология, хуй его знает, и малюсенькая брошюрка по химии. Что, всего двадцать пять тем за год? И то, одно старье и примитивщина. Скукота. Плюхаюсь на стул, распихивая локтями книги в разные стороны. Айзава полулежит за учительской кафедрой. Рядом с его головой стоит большая красная кружка-супница. От нее расходиться приятный, с ароматом горечи, пар. Кофе. Черт, как же хочется, хотя бы глоток. Трель звонка смолкла, Айзава поднялся. – Аояма, кто такой? – Тутачки! Я снова почтил вас, своим визитом! Сэнсей апатично нарисовал галку в журнале. – Что? Как я сегодня выгляжу? Сияю, как и всегда, не правда ли? – рассхохаталась златовласка, который вроде как мужик. – Сядь, – успокоил Айзава. – Ашидо? Кто такая? – Хорошо, я присяду, но только потому, что сам так пожелал! Началась галиматья. Перекличка. Я этим дерьмом в первый день наелся. Хватит. Меня же вывернет прямо на месте. Упираюсь взглядом в окно. За стеклом уныло качается облезлая и корявая лапа вишни. – Тодороки? А ты что за гомо сапиенс? – Тодороки Шото. Я был принят экстерном, без экзамена. Оборачиваюсь. Высокий и широкоплечий парень, с идеально точеным профилем и скулами, с бледной кожей. В белой, идеально белой рубашке, с идеально отпаренным воротничком. С идеальной осанкой. Шедевр зодческого ваяния. Мраморная статуя, а не человек. Ан, нет, не шедевр. Тодороки Шото сел и оглянулся, мышцы шеи его красивейшим образом проявились сквозь кожу, но вот лицо... Проблемка. Видимо скульптор был в край пьян, и всю левую часть раскрошил в ебеня. Уродливое пятно вокруг глаза. Ожог? Но, даже это увечье его совсем не портит. Ох, мне ли, убогому, говорить об уродстве. – На что уставился? У Шото резкий голос, четко поставленный приказной тон. И вся эта аристократичная холодность, манерность – явные признаки интеллигента. А меня от таких воротит. – Да так. Просто ты очень красивый. Глаза Тодороки поражают. Удивительно, сколько уникального, в одной только внешности этого человека! Один серый, другой светло-голубой, почти прозрачный, два веселых глаза, но одинаково злобно блестят. – Ты понимаешь, с кем вообще говоришь сейчас? – Эм, тебя ведь Тодороки зовут? – немного проминаюсь под гнетом властного голоса, – А я Изуку. – Да мне все равно, кто ты, но прилюдно издеваться я над собой не позволю. Тодороки степенно поднялся, не уронив достоинства и прямоты осанки. – Учитель, могу я вызвать это ничтожество на дуэль? Эм, парень, а ты в каком веке? – Сядь Тодороки, иначе доложу твоему отцу, – уныло отчеканил Айзава и хлюпнул из кружки. – Кто там дальше, э, Хагакуре? Ты где, я тебя не вижу. Тодороки цыкнул, что было крайне несдержанно и нестепенно в его-то статусе богатого папочкиного сынка, и вернулся на место. – Чего такого? Знаешь, от того, что я на тебя посмотрел, красоты у тебя не убавилось. Пожимаю плечами, хочу замять эту размолвку, но Шото разом оборачивается. Над бровями словно тучи грозовые столкнулись, глаза мечут молнии. Меня всего от макушки до пят прошибает ознобом, ноги выворачивает, как от судороги. – Не смешно, – острое слово рассекает воздух прямо около моего уха, я даже чувствую холодное дуновение ветерка, и леденное оцепенение, уже сожравшее ноги, ползет все ближе и ближе к сердцу. Не могу вдохнуть. Не понимаю что происходит, онемелыми руками хватаюсь за горло, словно хочу удавиться. Испуганно таращусь на Шото, догадываясь, что без него тут не обошлось. Тодороки усмехается и шлепает пальцами. Отпустило. Вдыхаю и поворачиваюсь к окну. Больше никогда и в сторону этой светской ледышки не гляну! Тупица, он даже не понял, что все, что я сказал, было серьезно. Я разве моральный урод, чтобы смеяться над внешностью? – Мидория? Есть такой? – Да. Приподнимаюсь, едва показывая носа из-за стопки книг, но мгновения хватает, чтобы каждый разглядел мой лоб. По классу катится сбивчивый шепот. Я замираю, глядя на Айзаву. Глазами молю его не задавать вопросы про мое табло, но он даже не смотрит в мою сторону. Я опускаюсь обратно, но держу ухо востро. – И так, последняя... это, Яойрозу? Странно, мне думалось, это я последний в списке, но нет. Шикарная девушка, поднявшаяся с задней парты тому подтверждение. Она мягкая и пластичная, как Урарака, грудь и бедра у нее округлые и по виду тяжелые, но пухлой ее не назовешь из-за высокого роста и аккуратного овала лица. Все прилипли к ее глубокому декольте у блузки, и я тоже. – Я – Момо Яойрозу, – приятным тихим голосом пропела девушка. – Поступила без экзамена по рекомендательному письму от Старателя. – Ага, подсунул же мне Тодороки своих щенков, – один Айзава проигнорил прелести Момо и грубо рявкнул: – Садись. Я особо не понял что-такого сказал сэнсей, но Момо зарделась, упала на стул и стала тихонько шмыгать носом. По классу снова потекли толки. Тут же я узнал, что Старатель – отец того ледника, Шото, а Момо. Вроде как подстилки для Тодороки-младшего. Что ж, подстилка достаточно мягкая, да и кривотолкам я не верю. Мне стало стыдно за Айзаву, противно, и... пусто? Да пусть он хоть сколько унижает меня или других парней, но нападать на девушек это уж слишком. Я снова отвернулся к окну. Увидел два желтых фонаря. Поворотился обратно, делая вид, что не заметил, но нет. Наглое животное перебралось с вишневой ветки на подоконник и стало царапать когтями стекло. Не знаю, как он сюда залез и зачем, но с утра я наглухо запер дверь. Разве что, может Химико выпустила "кису" погулять? Но это все пустое. Нужно скинуть противного кошака, пока Айзава не услышал шорохи. – Не думайте, если поступили на геройский факультет, вас минуют школьные предметы. Вы все тут школяры задроченные, так что если не сдадите экзамены, не видать вам лицензии, да впрочем, даже если и сдадите, все равно вам ее в этом году не видать точно. – Айзава-сэнсей! – неловко прерываю наверняка важный монолог, но что делать? Котяра вот-вот готовится разить свою алую пасть и истошно заорать. – Можно мне открыть окно? В классе парилка. – Ага, открой и выйди в него наконец с глаз моих долой. Киваю и приоткрываю створку. Пытаюсь схватить кота за шкварник, но сделать это незаметно и одной рукой нельзя. Котяра с шипением тяпнул меня за большой палец и прыгнул в щелку. Не успел хлопнуть створкой, как наглец соскочил с моего плеча, щедро подрав то когтями, на парту, в акурат между стопками учебников. – Ах ты зараза, зачем приперся, чего тебе надо! – вскипел я и скрутил кошару в бублик. поднес его к открытому окну и уже нацелился своим пушистым снарядом в вишню, как Айзава вдруг не своим голосом заревел: – Отпусти! Немедленно! Меня как током дернуло и я выронил кота. Скотина мяукнула и залезла мне под стол. – Сэнсей, простите, я не хотел его впускать, сейчас я его как огрею, – хватаюсь за стул, но Айзава связывает всего меня бинтом. – Вы все! Сесть! Не двигаться! Не дышать! – рявкнул Айзава, класс как оглох. Все с побледневшими лицами сели. Ну кроме меня, конечно. Я лежал ничком, весь замотанный как куколка, а бинты все продолжали со свистом наворачиваться. Стало тяжело дышать. Уж не делают ли из меня мумию ненароком? Тут бинты перестали мотаться. Айзава опустился на корточки и такой: – Киса, киса, киса, кс-кс-кс. Если бы рот у меня не был наглухо запечатан, я бы рассмеялся. Грудь больно давило от хохота. – Киса, выходи, не бойся этих идиотов, они большие, но тупые и абсолютно безвредные. – Мяу! Черномазый котяро выкатился из-под парты и уселся на против Айзавы. – Мяу! – жаловалась эта сволочь, потряхивая хвостом в мою сторону. – Да, бедный, да. Айзава сочувствовал коту. Айзава. Коту. Сочувствовал?! – Иди сюда. Сэнсей распростер руки и животное скользнуло в его объятия, еще и громко зафырчало. Айзава провел по спине кота и улыбнулся. Айзава. Улыбнулся?! Пока я культурно афигевал вместе со всеми, сэнсей добрался до кафедры и высадил кота. Одним движением опрокинул остаток кофе в фикус на подоконнике и поставил кружку перед черным носом. – Эй вы, животные. У кого есть молоко, а? Признавайтесь, наверняка у кого-нибудь, да есть с собой пакетик? – Айзава зыркнул, глаза его были страшно красные, почти безумные. Самому захотелось достать молоко из воздуха, только бы успокоить его. – Эм, у меня есть, – Урарака сжимала коробочку в трясущейся руке. Бинты снова засвистали, я трижды перекувырнулся в воздухе и шлепнулся об пол, свободный. Голова кружилась адски, перед глазами плясали звезды. Когда расстроенные картинки слились в одну, я увидел, как Айзава вскрывает ножом пакет и выливает молоко в свою кружку. Подталкивает супницу к морде кошака и умиляется. Животное жадно пьет, захлебываясь и чихая. Я переместился за парту, пока Айзава отвлекся. Этот черный какой-то там лорд, его что ли? Да нет, не похоже, чтобы они были знакомы. Тогда с чего бы такое ненормальное отношение? Ну, можно предположить, что Айзава любит животных. Особенно кошек. И не просто любит, у него походу котомания. Пожалуй, мне еще не поздно выйти в окно...

***

До звонка просидели в оцепенении. На перемене заглянул Всемогущий. Впервые я был искренне рад его появлению. – Айзава, я их забираю на урок! Ой... – улыбка так и застыла на квадратном лице. Мы затаились, ожидая реакции сэнсея, но он продолжил вычесывать из наглого, разомлевшего кота блох. Всемогущий медленно развернулся к классу: – Стройтесь в колонну, я вас потихоньку выведу. И, ради всего, не спугните кота. Парта за партой класс пустел. Когда наступил мой черед, я не без дрожи поднялся, задев учебник. Томик физики глухо шлепнулся. Я замер, уставился на кота. Засранец перестал фырчать и приоткрыл глазища, сонно чавкнул красной пастью. «Не смей идти за мной, слышишь?» – взмолился я, но котяра уже лениво потягивал спину и чесал когтями край стола. Рука Айзавы остановилась, он обернулся. Глаза его до сих пор были оловянные, с наркотической дымкой, но она стремительно таяла. Кот сел и раззинул пасть: «Откуяда такуое самомуянение? Не знауешь, что коушки гуяляют сауми поу сеубе?» Левое веко задергалось. Сквозь кошачье тягучее мяу я, кажется, разобрал пару человеческих слов. Тут сзади меня толкнули. Я оторопело обернулся, это Момо суетливо барабанила мне по плечу, указывая на дверь. А там в проеме, как флагами, сигналил Всемогущий. Не нужно быть телепатом, чтобы понять – пора сматываться. Я невольно схватил Момо за руку и толкнул ее на себя. Ее вес упал мне на бедра, и мы синхронно, в пару широких шагов пересекли класс и выскользнули из проема. Я выпустил узкую и влажную от волнения ладонь Момо, она отскочила, но ее наверняка кто-то да поймал за плечи, а сам я привалился к двери. И не зря. Сначала послышался дикий вопль, видимо котик смылся через форточку, а потом в дверь бухнулось что-то тяжелое и со звоном разлетелось. Злополучная супница, догадался я после. – Кто последний, того растерзает Айзава, – крикнул Всемогущий и исчез, только воздух свистел да сверкали красные пятки в костюме. Я на ощупь три раза крутанул ручку, будто это его остановит ога, и кинулся на утек. В толпе увидел макушку Ииды и метнулся к нему. Пока бежал, на рукава, по обе стороны, мертвой хваткой вцепились Урарака и Тсую. – А ну бросьте! Мешаете! – ору я, беспомощно встряхивая руками. Стрем, стрем, стрем! Как бы экспресс поезд-Иида не ушел без меня. Успеваю в последний момент. Со спины набрасываюсь на очкарика, хватаюсь за воротник пиджака. Моторы с хлопком выстреливают, а нитки трещат по шву, и мы, как многоступенчатая ракета, вылетаем. Так быстро! Улет! Чувствую, как все внутренности прижались к позвоночнику, а кровь отхлынула от головы. Перед глазами все плавится и закручивается, пальцы немеют. Тянет блевать, но. Но это так здорово! Я ору петухом, а рядом визжат девчонки, и мне жутко весело. Подобный безумный приход, в последний раз ловил только в детстве, когда придурок Шигараки до тошноты раскручивал на карусели. Меня выворачивало каждый раз, но я просил еще и еще. Пока меня рвало, тот смеялся. И мне почему-то тоже было весело. Шигараки, точно. Вспомнил, зачем приперся сегодня, несмотря на строжайший запрет Тоги. Хочу быть рядом, если он объявится. Чтобы защитить... Изуку, ты сам то веришь в то, что говоришь? – Воу, вот это прокатил так прокатил! Мы рывком остановились, приземлившись в мягкий куст. Хлопаю по плечу Ииду. С того слетели очки, и он ничего не сознает. Меня жутко ведет, но я креплюсь, нахожу очки, застрявшие в середине куста, и нахлобучиваю на квадратное лицо. – Ааа, боже, я сейчас, – Урарака зажимает рот и давится подступившей рвотой. Тсую же давно сдалась. Эх, совсем слабенькие! – Ну, ну, пусть все выйдет, – срываю по широкому листу с куста и подаю девчонкам утереться. – Я не думал, что вы прицепитесь! Тогда бы снизил скорость! – Иида подскочил и в суматохе затряс руками. – Да все было круто, – пожимаю плечами. – Помоги лучше их поднять, чем ветки у куста ломать. – Есть! Совместными усилиями мы ставим наших девок на ноги. Остальной класс уже толпится на площадке перед входом на арену. Чтобы защитить? Нет, Изуку. Ты хочешь увидеть их смерть. Насладиться грязными шлепками крови на этой мармеладной травке. Посмотреть, как алым зальет одинокий локон, повисший в душном соленом воздухе. Признайся, ты просто ищешь повод. Поскорее себя убить.