Повесь на шею мне ярлык

Отсвет фонаря проглядывает сквозь занавески и золотит щеки. По потолку медленно вальсируют, под звенящую песенку шкатулки, янтарные звездочки ночника. Голова кружится в такт. Осоловелый взгляд не хочет дергаться. В комнате и так все по прежнему: из ящика с игрушками торчат заячьи уши, на столике разбросаны мелки и грязные печатки, ковер усеян обломками железной дороги, а из-за приоткрытой дверцы шкафа должно быть показывается лохматая грива оборотня-людоеда, страшного, но доброго, я с ним давно подружился. Сладко-сладко спи мой герой, Глазки поскорей закрой. Мама покачивает меня на ногах и поет. Теплые и ленивые волны утягивают в сон, но я устало балансирую на пенных гребнях. Хочется как можно дольше пробыть в этой неге. Рядом с теплой, живой, нежной, моей. Мама. Тихо-тихо я приду, Ножик в сердечко твое воткну. Кровать тряхнуло, и сонное дыхание замедлилось. Меня потянуло потоком, придавило черной тяжестью. Приятно. Я расслабился и покорно погружался все глубже и глубже, с каждым новым качком. Тише, глаз не открывай, Спи, мой милый, баю-бай Черная, объемная вода заполнила тело и басом гудела в голове, но даже глухие уши услышали визги фальшивых нот. Хочу открыть глаза, но не чувствую веки. Не чувствую, не вижу себя. Только черная вода, ее давление вокруг. Вокруг ли? Где заканчиваюсь я и начинается вода? Не ложися на краю, Кровью пачкай простыню. Жарко. Душно. Тесно. Плохо. Больно. Мама, мама! Что ты спела? Разбуди, разбуди меня! Мама! – Изуку, Изуку, просыпайся, милый. – Мама! Подскакиваю на кровати и льну к мягкой груди. Тыкаюсь носом в колючий свитер, смачиваю шерстяные нити слезами. Нежные руки обнимают, гладят по голове, но мне все мерещится кошмарное виденье. – Мама! – Ну, тише, тсс, не плачь, Изуку. Руки задубели и застыли, железно стиснув мое тельце. Острые, крючковатые пальцы впились в плечо. Я вдохнул зловонного запаха смерти. Шерсть в моем кулаке рассыпалась в труху, из дырки полезли гнойные личинки и черви. – Мама! Аа! Мама! Дергаюсь, пытаюсь сбросить не пойми откуда взявшихся гадов, но меня что-то не пускает. Что-то чудовищно сильное и страшное. Скользкие личинки заползают за шиворот, копошатся в волосах, лезут в глаза, уши, ноздри. Горячие слезы и крики не страшат гадин. – Они же заберутся в рот! Я задыхаюсь! Мама! – Изуку! Изуку! Ты забыл про меня, ты забыл про свою бедную, несчастную маму! – нечеловеческий голос сотрясает костлявую грудь, и жуки прорывают тонкую пленку гнилой плоти, льются меж пустых реберных щелей. – Нет! Никогда! Никогда! – Врешь! Ты мне врешь?! – воет тварь. Это не моя мама. Моя мать мертва. Брыкаюсь головой со всей силы и отрываюсь от трупа вместе с окоченелыми руками-клешнями. Задом пячусь к стене, выкашливая жуков из глотки. Слышу треск раздавленных панцирей и хруст костей. Оно ползет за мной. Гремит костями об пол, скользит и вспотыкается. Руки за спиной отмерли, поползли по плечам и сомкнулись на шее. Мертвая хватка. Пальцы не отрываются. Оно здесь. – Изуку! Ты мне обещал! Обеща-а-а-л! Убить! Убить всех героев! Шкатулка перестает звенеть, звезды падают с потолка. В грязно-рудом отсвете фонаря шрамами ползет безобразное лицо. Губы срезаны, гнилые зубы горстями валятся из гнилых челюстей. Оно улыбается. Оно – Томура.

***

Просыпаюсь, весь взмокший и липкий. Трубка лампочки просвечивает сквозь белый полог больничной койки. Пахнет спиртом и еще чем-то гадким, слышится мерный шепот бумаги и ручки. Точно, я отрубился. Отрубился. Сколько я дрых? – Который час? – свешиваю ноги с кушетки и дергаю клеенчатой шторой. Правая рука перемотана, левая – целехонькая. – Теперь уж к обеду идет, – вздыхает старушка и отодвигает толстый жухлый толмут. Она выглядит уставшей и будто еще постаревшей, сухая морщинистая кожа пожелтела до тона пыльных страниц и гармошкой сложилась на шее. – Ничего странного не происходило, пока я спал? – Нет, ничего. Хорошо. Томура еще не появлялся. Старушка потянулась за ручкой, но та скатилась с изгиба книги. Она еще раз глубоко и горько охнула. Я устыдился своей туполобости. – Может, вам прилечь? – Да, пожалуй-то, – старушка спустила с высокого стульчака ногу, но оступилась. Я еле успел подхватить ее. – Так, обопритесь, пожалуйста. Мы доковыляли пару шагов до койки, я неловко стал возиться одной рукой с мятой после меня простынью, другой поддерживая сутулую спину. – Не надо, оставь, – проохала старушка и залезла на кровать. Я против воли ее, стянул с нее тапки и снял маленькие очки. – Может еще чего? Где у вас одеяла? А может у вас жар? Есть таблетки? – А, пустое, – горько шмыгнула носом старушка и отвернулась к стенке. Я почувствовал себя виноватым во всем, что когда-либо случалось на земле. С досады даже нёбо зачесалось. Я взял стул и поставил его рядом с кушеткой. – А все-таки надо, – настаиваю, шлепаясь на задницу. – Я помню, вы говорили, что не хотите больше лечить меня, но вот, я снова жив, здоров и невредим. Поэтому позвольте и мне позаботиться о вас. – Мальчишки, во все времена такие дураки, – она повернулась, глаза ее были закрыты, но я видел, как веки беспомощно дрожали, справляясь с внутренней болью. – Вот погоди, оклемаюсь, и накостыляю этому дуролому Яги по шее. Он должен был вас разнять, а он, эх... – Да все в порядке, правда. – Не оправдывай его, Мидория. Он вынудил тебя использовать силу, прекрасно понимая, что из этого выйдет. Хочу сказать, что мне самому хотелось изъебнуться перед классом, но прикусываю язык. Сейчас это не к месту. Да и мой образ агнца божьего пошатает в ее кротовьих глазках. – И, сколько ушло на восстановление? Когда знаешь, что в запасе у тебя не много, а мало, всего три года, в башке возникает шиза на числа. – Не волнуйся, нисколько. Вытягиваю руки – пальцы шевелятся. Ощупываю голову, бока, но ни дырки, ни вмятины, ни ссадинки не нахожу. – Это как же так, я ведь полностью восстановился? – Не весь, твой ожог я не трогала, он пустяковый. Я могу не только видеть и использовать чужую жизненную энергию, но и свою передавать. Оно, конечно, по мне не скажешь, но я ровесница твоему бестолковому учителю. Проходит, наверное, ебанная бесконечность, прежде чем я догоняю о каком учителе речь. Тошинори, конечно, кто же еще? – Люди так часто болеют, а я девчонка с косичками, да еще и на передовой. Я растратила кучу лет, пока наконец не поняла, что люди страдают и болеют всегда, лечить их – себе дороже. Поклялась больше никогда не помогать в ущерб. – Так зачем было нарушать клятву? Она холодно посмотрела из-под лобья, но я уперся в колени и был серьезен. – Ты очень добрый, Мидория, хоть в чем-то Тошинори не ошибся. Иди, оставь меня одну. Ты еще успеешь на обед. – Угу, ладно, – поизношу и чувствую себя немного Момо. Конфузно и неуютно. Премерзкое чувство так-то. Отставляю стул и выхожу из кабинета, оглядев напоследок полупустую кушетку с скрюченным дрожащим тельцем. Уныло бреду до поворота и вдруг запинаюсь об чью-то протянутую ногу. – Глаза разуй, – рявкают снизу, и я поперхиваюсь слюной: – Кацуки?! Что ты здесь делаешь? – Совсем слепой, или как? Сижу, – на этом он поднялся с пола, расправляя широкие плечи. Уставился на меня, словно коллектор, и я ему крупно должен. Бесит, блять. – А ты, Кацуки, глухой, или как? – нравится подражать его быдловатому говору до зуда в пальцах. – Я спросил, какого черта тебе здесь надо? – Ну, все, чепушило недобитое, ты попал. А я-то сперва хотел по-хорошему, – он схватил меня за воротник и придавил к стене, не больно, но с чувством и толком, заставив заерзать. В ответ выставил правую руку, пытаясь отделаться. Но горячая, крепкая грудь ритмично вздыхала под моим напором. Спесь моя растаяла, сменяясь почти маниакальным любопытством. Если бы Кацуки не отпустил меня в тот же момент, я не уверен, что не повел бы ладонь выше, к напряженной шее, или ниже, к поджарому животу. Но Кацуки отошел, глянув на мою замотанную правую. – Сильно я? – пробурчал он невнятно, другой бы не расслышал. – А? Нет, пустяки. Поверхностный ожог, заживет через пару дней, ну неделя максимум, – отвечаю, призадумавшись. – А что тебе, есть дело до меня? – Раскатал губу, заверни обратно! Кончики ушей Кацуки зарделись. Наблюдая за повадками дикого животного, все больше привыкаешь к нему. Теперь я знаю, что на каждую неловкость, у Кацуки найдется своя нелепица. Вот только менее опасным от наблюдений зверь не станет. – Знаю, ты пришел, потому что чувствуешь свою вину в случившемся! Но, не переживай, ты хорошо справился. Твои удары были точно выверены, хоть и казалось, что у тебя крышак снесло. Это я сам себя поломал, не парься. Я хлопнул его по плечу, но поздно осознал ошибку. Как всегда до меня все важное доходит, как до жирафа. Долго. Кацуки метнул красный взгляд, перехватил мое запястье, и я уже челюстью лобзался с шершавой и сухой, наждачной стеной. Тогда я дернулся назад, и он поставил колено мне под задницу. Черт, а он хорош. Снова отделал меня как щенка. Хорош! – Не парься? Ну, что ты. В следующий раз, обещаю, я буду тем, кто сломает тебя, чепушило. Жаркий черствый шепот в ухо, сильное дыханье в шею, острая коленка так и норовит раскатать мои придатки по стене. Любой бы другой наложил в штаны от страха. Но я не любой другой, Кацуки Бакуго. – Хорошо, попробуй. Может, хоть у тебя наконец получится меня сломать, а, Кацуки? – выпеваю каждое слово, раззадоривая языком нёбо и губы. Смотреть, как меняется выражение лица Кацуки, с железобетонно уверенного до неясно потерянного и трогательно слабого – сплошное чистое удовольствие. Он отпрыгивает и пятится от меня, как дикая кошка, не сводя блестящих глаз. Я слышу, как всякое вертится в светлой голове, и мысль, что я своей нехитрой игрой смог смутить и сбить с толку такое гордое и сильное животное, подогревает. – Ты ебаный псих, сумасшедший, – бросает Кацуки и был таков, вылетает из коридора. – Ты трижды прав, Бакуго, – выдыхаю. Внутри мелко-мелко колеблется тонкая струнка.

***

В столовой шумно и душно, пахнет пропаренным рисом и соевым соусом, и еще чем-то гадким. Но мой живот, вечный предатель, кажется ничего против слизкой комковатой мерзости не имеет. Получаю горячую чашку и стакан чая, и смотрю, не торчит ли где квадратной головы Ииды. Торчит, еще как, а с боков, вместо ушей растут ладошки. Двигаюсь вглубь, к столику у окна, где мне сигналят. – При... – Изуку, дурачина! Мы все так перепугались! Не успеваю даже поднос поставить, как на меня наскакивает Урарака и колотит в грудь. От ударов руки затряслись и чай, на радостях, пустился наутек из стакана. Я попытался отвернуться, но без толку. – Мы все наблюдали за вашим боем из смотровой, – квакает с боку Тсую и принимает поднос. Киваю и улыбаюсь ей от души. Что ж, теперь руки свободны! Ловлю плечи Урараки и отодвигаю ее на метр. Она еще побесилась немного, но быстро успокоилась, полезла в сумочку. Чур меня чур, если за шоколадом... – Мидория, ты уже восстановился? Ты уверен, что тебе можно здесь находиться? В твоем положении... – Ах, Иида! Как же я заскучал по твоим пламенным квадратным речам! Хлопаю Ииду по плечам и смеюсь, смеюсь. Иида на глазах каменеет, мрачнеет, садится на место и стучит ребром ладони по столу, сам себе чего-то доказывая. Видимо, я засмущал его своим развязанным поведением. Но я не виноват, просто... Я так чувствую? Да. Я просто счастлив находиться здесь. Волнения наконец улеглись, и мы сели за стол. Я сунулся в миску и чавкал кашей, Урарака вытащила шоколадку, и я героически проглотил дольку, Тсую подсунула конспекты под локоть. Я жевал под перекрестными допросом, который устроили девчонки, и даже умудрялся отвечать. Когда так делал, зернышки риса летели изо рта на стол, но на мое это маленькое свинство, кажется закрыли глаза. – Так вот, когда все закончилось, – рассказывала Тсую, – мы вообще ничего не поняли. Много камер разбило осколками, а остальные окутал туман от взрыва. Но когда он рассеялся, мы увидели, что ты ударом пробил все девять этажей. Многие отшатнулись в изумлении, кто-то даже не сдержался и прокричал что-то восторженное. А эти твои слова, у меня даже сердце остановилось. А потом мы увидели в каком ты ужасном состоянии... Всемогущий все время стоял как статуя, а тут вдруг погасил экран и как заорет на нас: "Не смейте подражать этому идиотскому поведению!" – Идиотское, что, так и сказал? – я еле проглотил большой комок риса, запив чаем. – Да, именно так и сказал Всемогущий-доно*, – закивал Иида. – А что не ками-сама* сразу? – взбрыкиваю. На сытый желудок особо не поссориться, но обращение встало поперек. От части, если не полностью, происшествие это – вина Тошинори. – Да, Иида, Изуку прав, – вступилась Урарака. – Если бы он вовремя прекратил поединок, то таких жутких последствий бы не было. – Не могу не согласиться, – Иида уткнулся в плошку, отстраняясь от нас. – Ладно, сказал как сказал, ну, а что дальше? – возвращаюсь к Тсую. – Дальше, он сказал, что оштрафуют тебя на десять балов, – кравкнула она и съежилась, словно сказала что-то постыдное. – Десять?! Да он там что, совсем с ума спятил? – с грохотом вскакиваю со стула. Очевидно, возмутился я смачно, потому что зеваки вокруг вдруг примолкли. я опустился на место, устыженный чужими взглядами. – Вот же зараза, – бурчу себе под нос. – Эй, чувак, здоров! Вздрагиваю всем телом, а волоса шевелятся на загривке. Красный фонарь, сияет острозубой улыбкой и идет сюда, прямо к нашему отдаленному укрытию. Черт, видимо заметил мое тухлое выступление и моментально, как стервятник, налетел поклевать мертвячинки. – Изуку, что это за тип? – прошептала Урарака, перегнувшись ко мне через стол. – Да, это, в общем... – Леди, и, эм, джентельмен в очках? – пробасил фонарь, который тем временем уже отобрал чей-то стул и оседлал его, буквально, поставив спинку вперед и расставив ноги так, что коснулся моей коленки своей, – Рад, рад познакомиться! Я Красный бунтарь для всех, а для вас просто Киришима. – Приятно... – промямлила Урарака неуверено, Тсую что-то квакнула, Иида и вовсе ухом не повел. – Ууу, у вас тут весело, смотрю? Ладно, я недолго буду наводить тоску зеленую. Фонарь сел по-нормальному и развернулся ко мне. – Зачем приперся? – За что же ты так груб со мной? Мы же партнеры, – на этих словах он понизил тон до шепота, а его рука скользнула по моему бедру и ловко запихала что-то в карман. Он даже успел мягко, по-гейски хлопнуть меня по коленке, прежде, чем я очухался. Настолько это все было быстро проделано. – Что, моя задница покоя не дает? – шиплю бессильно сквозь зубы. Нет смысла вскакивать и грохотать стулом повторно, таким эту ящерицу не удивишь. – Я просто хотел сказать, что ты реальный мужик, чувак, – мнется фонарь, обиженно изгибая черную, контрастную волосам бровь, да так славно и манерно, прямо как девушка. – Так разобрался с Кацуки, я прямо зауважал тебя после этого. – Раз зауважал, будь любезен, скройся с глаз моих долой, – натянуто улыбаюсь. А сам чую, что скоро мы еще с этим франтом свидимся. – Дерьмоволосый! Какого черта ты исчез? Что ты тут... Чепушило?! – Кацуки?! – оглушенный криками фонарь вскакивает со стула, загораживая меня спиной и размахивая руками. – А я тут, да так, свои вопросики решал потихоньку. – Идем отсюда! – только и рявкнул Кацуки, уколов меня взглядом из-за чужого плеча, и развернулся, таща дерьмоволосого за шкварник к противоположному концу зала. Интересно, когда эта парочка успела спеться? – Думаю, нам нужно сваливать, пока здесь не объявился Всемогущий, чего доброго, – хватаю поднос, и все согласно поднимаются следом. Мы отнесли подносы на стол для грязной посуды и не торопясь двинули к выходу. Впрочем народа было так много, что не побегаешь, даже если захочется. Я рассказывал историю о том, как Кацуки поджидал меня у дверей кабинета, как резкий сигнал оборвал меня на полуслове. – Внимание, внимание, – гудели динамики, – внимание. Сэнсоры камер зафиксировали несанкционированное проникновение постороннего лица на территорию академии. Всем учащимся надлежит проследовать в свои классы и не покидать академии, до следующего объявления. Всем учащимся... – Это что, учебная тревога? – покричала Урарака, невольно вцепившись мне в рукав. Хотел бы я пребывать в неведении. Но от всеобщего страха и волнения перед глазами помутнело и поплыло. Машинально сую руки в карманы. Бируши. Их нет. Видимо, выпали, пока меня переодевали из костюма в обычную одежду. Дыхание схватило, а живот подвело. Нет, это не только чужие чувства. Люди вокруг засуетились, затолкались. Нужно добраться до стены, пока не стало поздно. Я хочу прокричать, но ноги не двигаются с места. Оцепенение завладело телом, а бока уже во всю кололи и толкали чужие грубые локти. Ноги дрожат, Урарака, повисшая на локте, гирей тянет вниз, и я боюсь, что сломаюсь и упаду, как соломинка. – Идёмте, скорее, за мной, – голосище Ииды раздается над головой, и я вижу задранную вверх руку. Она возвышается над кипучей толпой, как яркое знамя, как спасительный белый флаг. Протискиваемся с Ураракой сквозь локти и цепляемся за пиджак Ииды. Идти за нашим очкариком оказалось удобно, мы закутались в тень его мощной спины, словно в дождевик, и град толчков, тычков и приступаний на ноги от нас отскакивал. Эх, вот бы так и со звуками, с их мыслями, вот бы так же! Добираемся до стены. Наконец-то, сил моих больше нет! Ноги не держат, руки дрожат и все вокруг мерзко-фиолетовое, до мокрого хлюпанья пропитанное плохой, неуправляемой тревогой. Так хреново. Сваливаюсь со спины Ииды на пол. – Изуку, ты в порядке, Изуку? Меня прислоняют к стене и, кажется, бьют по щекам. Не знаю, не уверен. – Урарака? – Тебе плохо, да, голова? – Надо уходить, скорее, – хриплю и на последнем издыхании отрываюсь от стены. Из глаз сыпятся красные искорки. Опираюсь на мягкое плечо Урараки. – Я буду прокладывать путь! – кричит Иида. Нужно идти, не хочу, чтобы меня несли вперед ногами. Ползем по стене, как букашки по крутому горному склону. – Ой! Боже! – всхлипывает Урарака и останавливается. – Тсую, где она? Мы ее забыли, там... Даже не могу поднять головы. И улыбнуться, иронично горько причмокивая, тоже не могу. Я знаю, как никто лучше, какая адская бездна плещет раскаленное олово нам на щеки. Я знаю, что ждет тех, кого эта бездна поглотит. Я знаю, живыми они никогда не возвращаются. – Нам нужно успокоить толпу! Давайте подумаем все вместе! – кричит Иида. – Да! – рвет глотку в ответ Урарака. Я молчу. – Сперва нужно привлечь всеобщее внимание. А после прекратить давку. – Согласна, но, как? Нас никто даже не услышит и не увидит! Открываю глаза. Но лишь чернота дергается. Путаюсь в чувствах, все тело горячо гудит. Слышу как кто-то падает на пол. Тсую? Слышу треск костей. Тсую? Хруст. Хруст. Хруст. Каблуки литаврами играют эту мерзкую симфонию. Тсую? Хруст. Тук. Хруст. Тук. Кря. Острый вопль, гортанный рев, крик. Тсую? Сиплые глотки задушенного стонут. Тсую?! Шорохи порванных локонов и стертых локтей. Тсую?! Булькающие, топкие удары. – Изуку, побудь здесь, никуда не уходи! Мы сейчас, мы с Иидой, думаю все получится! Нет, не ходите туда, пожалуйста. Не надо. Не хочу. Треск. Треск. Треск. Нет! Только не ваших костей, хватит с меня... Звуки отдаляются, словно уходят под воду. Черная спокойная гладь. Смерть, ты ли? Нет, что-то другое. Открываю глаза. Фиолетовое марево рассеялось и пугливо стелится пенной дымкой по полу и углам. Случилось чудо? Давка прекратилась. Прихожу в себя так же быстро, как и теряю контроль. Правда от резкого эмоционального перепада буду блевать, пока желудок не застрянет в легких. Но, почему все успокоились? Уже получили объявление? Шигараки попался? Нет, бред. Струсил и ушел поди-ка. – Мидория, все хорошо? – откуда невозьмись подбегает Иида. На плече его болтается обессиленная Урарака. Судя по его мыслям, он не прочь и меня себе на шею взвалить. – Ты сможешь сам идти? – Да, норма, – киваю, давясь отрыжкой. – Не переношу шум. А с ней-то что? – Перетрудилась. По нашему плану, она сделала себя невесомой и взлетела к выходу, чтобы привлечь внимание, а я, уловив паузу, потребовал, чтобы все успокоились и выстроились парами. У Урараки это отняло много сил. Мы уже почти всех вывели. Прости, что оставили одного, наверное, было очень страшно. – Ничего, – бурчу. – А Тсую, все хорошо? – Да, благополучно. Правда, ей оторвали рукав у блузки. – Мелочи, по сравнению с тобой. Только сейчас замечаю, что пиджак Ииды превратился в рвань, оправа очков погнулась и криво сидела на носу, скула покраснела и набухла. Когда прятался за ним, вовсе не думал, что ему так сильно достается. Новая судорога сжала желудок, я успел прикрыть ладонью рот, чтобы не забрызгаться. – Идем, Урараке нужно отдохнуть, – давлюсь желчью. Да, а мне нужно не обделаться на месте. – Да. Мы нагнали наш класс. Все выглядели вздрюченными, как швабры. На лестнице столкнулись с Айзавой. Он бросил ключ, кто-то поймал, а сам тенью метнулся вниз, к выходу из академии. Я немного отстал и завернул в туалет. Там было как в вагоне в час пик. Всех говнюков пробрало с перепуга. Блядство. Обнимаюсь с урной и дарю ей всего себя... Холодный пот катится по шее, последняя дрожь расходиться по телу. Поднимаюсь с колен, шатаюсь до раковины. Полощу кислый рот, умываюсь. Да, я знаю, как на меня смотрят. – Нихуя ты животное, – говорит жировик с прыщавой харей. – Тут же теперь будет вонять. – Жаль, что я выбрал урну, а не твое лицо, – бросаю равнодушно. Отрываюсь от раковины и ударяюсь о мясное брюхо. – А ну повтори, урод! Стискиваю его скользкое, мерзкое лицо, вдавливая его мерзкие скользкие сальные глазные яблоки поглубже в череп. – Ааа! Псих! Отстань! Что ты делаешь! Уберите его от меня! – слюнявит он мне ладонь своими визгами. Фу блядь. Меня трясет. – Стоять! Иначе я сделаю ему пару глаз на затылке! – Ладно, что ты взвинченный такой, Аки же просто пошутил, – пятится кто-то по стенке. Дружок? Будешь причуду применять, чтобы вдарить мне, да? – Ох, как забавно, животики надорвешь, – натужно смеюсь, хохот пружинит от кафеля, так весело, что остановится не могу. О, кто-то еще заржал, да давайте вместе. Хахаха, как классно пошутил Аки! Губы-вареники Аки тоже дрожат под моей ладонью. Как весело, весело! Хватаю жирдяя за нос и выкручиваю в сторону, другой рукой вдарив по переносице. Треск. Как же весело!