Повесь на шею мне ярлык

За версту вижу, как Иида, придерживая классную дверь ногой, размахивает ручищами. Ускоряюсь и прошмыгиваю в узкий раствор. Дверь за мной щелкает и намертво запечатывается нашим четырехглазым защитником. – Всё, теперь все в сборе. Иида поднялся на кафедру и черканул в журнале. Как все организованно, батюшки мои. Стираю кровь с кулака, пока никто не приебался, и осматриваюсь. Класс размазался по углам и оживленно перешептывался, никому не было до меня дела. Отлично. Я нашел Тсую и Урараку сидящими у стены, кивнул им и плюхнулся на задницу рядышком. – Все в порядке, Изуку? – спросила Тсую, потому что Урарака, к счастью, временно говорить не могла. Она побледнела и скрючилась, а все ее мысли занимал целлофановый пакет и подступающая рвота. – Норма. Как она? Только я спросил, как Урарака икнула. Плечи ее задрожали, и она сдалась. Ею занялась Тсую. Глядя на чужую блевотину, желудок свернулся и боязливо залез под ребра. На всякий я встал и отошел к темному, закрытому железным заслоном, окну. Видимо, свет божий запечатала система безопасности. У окна, прислонившись макушкой к стеклу, дремало шестирукое чудовище. Я скромненько примостился на краешке подоконника и спрятал голову в коленях. Горячие веки слипались, но отключаться было никак нельзя. Ущипнул себя за шею, вывернув кожу ногтями. Ух, полегчало. Нужно ждать. И быть начеку.

***

Воздух сперло от пота. Такую уж имеют особенность люди – смердеть, когда перенервничают. Окна вспотели, но форточки не открывались. Кожа вспрела под кофтой и зачесалась. Кости черепа давили на распухшие мозги. Каждая минута оборачивалась новой, невыносимой пыткой, изощренней предыдущей в сто крат. – Все блять, я пошел на воздух. Вяло поворачиваю голову. Кацуки ругается с Иидой. Потный Иида, бледной тенью стоит у дверей, как часовой. Кацуки дубасит стенку рядом с виском квадратноголового, сплевывает и уходит. Честно, я понимаю его. Тоже бы с удовольствием покоцал костяшки. Только бы снять пресс с мозгов. – Да что мы в самом деле здесь просиживаем? Мы герои или кто в конце концов? Что с нами могут сделать в академии? Этот голос. Пуделиная сука. Я бы доступно объяснил, что может сделать с ее худым тельцем Шигараки, прямо здесь, в академии, но осекся. Кажется, этот бред привлек рассеянное внимание класса. Я напрягся. – Айзава-сан приказал запереться и не покидать класса до его прихода, – спокойно сказал Иида. И как ему не надоело это твердить? И как им всем не надоело проситься выйти? – Да? А я не слышала этого. По-моему, он просто кинул тебе ключ, очкастый. – Да, кстати, я тоже этого не слышала. Крупная челюсть Ииды дрогнула. Ну все, приплыли. Надо кончать это. – Слушай, так хочется стать куском мяса? Выходи, мне не жалко. Фонарь слез с соседнего подоконника и подошел к пуделиной сучке. Опередил меня, лихо подмигнув правым глазом, мол: "не все лавры тебе, говнюк". Я сжал кулаки, но так, беззлобно. – А ты что за пидор? – презрительно скривила она малиновые губы. Возможно, эта девка и без мозгов, но характер у нее крутой. Я подавил смех. Зачем не знаю. Из вежливости, что ли? – Я – Красный бунтарь, но для тебя, милка, я... – Дерьмоволосый, прикрой калитку! Задолбали орать, и так тошно. – Да ты тут орешь всех громче! – вклинилась Урарака. Она до сих пор злилась на Бакуго, из-за того, что он слегка промял мне косточки. Даже выразительно добавила: – Говнюк! – Что ты там брякнула, чучело? Все, блять, мне надоело. Хочу на воздух. Бакуго снова пихнул Ииду, но на этот раз сильнее. Здоровяк пошатнулся и еле устоял на ногах, схватившись за косяк. – Катсуки, чувак, успокойся! Фонарь принялся оттаскивать Кацуки от Ииды, но для взбешенного Бакуго, тот был не страшнее козявки. Он пихнул его локтем в бок и тот согнулся. Я со вздохом спрыгнул. Да начнется мой дозор... – Бакуго, ты меня слышишь? Прекрати лапать Ииду, иначе тебя неправильно поймут. – Чего? – огрызнулся Кацуки, но не прекратил вытряхивать ключ из бедного Ииды. Я подошел к Фонарю. – Ну? И где твоя супер кожа, ящерица? Я отвесил ему легкий подзатыльник, но рука все равно поцарапалась о чешуйки. – Эй, это было неожиданно, я просто не успел, чувак, – отбрехался он и снова вцепился за пояс Кацуки. То ли Бакуго умаялся, то ли я был такой сильный, но вдвоем, мы кое-как их разняли. Я глянул на Ииду – если бы не бронированный корсет, шрамов на его теле определенно прибавилось бы. – Успокоился? Бакуго что-то промычал, но в мыслях его вертелось: "Сдохни, выродок". – Все успокоились? – обратился я к классу. Люди размазались по стенкам, отвернувшись от меня. Веселая потасовка закончилась и всем снова стало посрать. Вот только пуделиная девка стояла посреди класса, скрестив иксом ноги и сжавшись. Она уставилась на меня округленными от страха глазками. Я почесал затылок, сложил два плюс три, и понял, почему она так рьяно бунтовала. – Выпусти, прошу, – взмолилась она, вцепившись мне в рукав. Я оглянулся. Иида вроде бы как даже кивнул головой, но я пригрозил ему пальцем. – Прости, не могу. Ее лицо еще больше вытянулось. Теперь она походила не на пуделя, а на носатую колли. Я отцепил ее руку и залез за кафедру, пошарил по полкам и нашел то, что искал. Вот она, миленькая. – Держи. Я сунул ей в дрожащие руки супницу Айзавы, и слегка похлопал по плечу. Выражение ее лица, то, как она от натуги уже скусала всю краску с губ, доставило мне непередаваемое удовольствие. Я бы ненароком заулыбался во все тридцать два, как чешир, но вдруг послышался щелчок. Темнее тучи, вошел Айзава.

***

Айзава прошел к кафедре, все мгновенно разбежались по местам. Он долго и не мигая залип на одну точку на стене. Многие уже стали вертеть головами, пытаясь понять что случилось, и тут Айзава как бабахнет папкой по столу. Сердце мое подпрыгнуло и застряло в горле. Пуделиная девка взвизгнула и послышался тихий плеск, а затем вздох стыда и облегчения. Наконец разрешилась. Не нужно быть телепатом, чтобы понять: случилось полное, вонючее дерьмо. – Это – приказ директора, – указал Айзава на разлетевшиеся по полу листы. – Я должен разделить вас на группы по месту жительства и отправить домой. Но, у вас же есть ко мне вопросы? Он так улыбнулся, что желание раскрывать рот пропало даже у самых болтливых. – Отлично. Тогда я скажу сам. В академию пролезла какая-то тварь. Причем, эта тварь каким-то образом знала расположение всех камер на территории. Он скользнул по мне взглядом, и я заставил себя оторвать иссушенный язык от неба и сглотнуть вязкую слюну. Айзава не знает обо мне. Я же слышу его мысли. Но коленки под партой все же заходили ходуном. – Его появление зафиксировали камеры при входе. Там, этот ублюдок в черной толстовке с капюшоном слал нас всех нахуй средним пальцем. Господи, как по-детски. Узнаю почерк Шигараки. – Эта тварь погуляла по академии и вышла сквозь главные ворота, специально подставившись под камеры. Айзава отвернулся и екнул кулаком по доске. Свежая зеленая краска осыпалась, оставляя чернеть вмятину. Никогда прежде, даже когда его глаза горели красным на стадионе, я не чувствовал в нем столько злобы. Мысли его почернели и загусли, я беспомощно барахтался в этом черном дегте и с каждым движением все больше вяз. Чистая, сплошная ярость. Мне сделалось дурно, на других состояние Айзавы тоже подействовало. В классе стало так тихо, словно все разом сговорились и задержали дыхание. – Он убил двух студентов: Кагеяму Аки и Шигео Тобио. Вам эти имена ничего не скажут, а вот он их запомнит. Это будет последнее, что он услышит, прежде чем я забью ублюдку кол в горло. Как он сказал? Аки? В голове запищало, перед глазами поплыла звездная ночь. Я не верю в совпадения и случайности. Но, пожалуйста, Вселенная, пусть это будет ошибкой. Туман перед глазами рассеялся, только когда класс пришел в движение. Айзава собирал группы по три человека. – Киришима Эйджиро. – Район Осака. Метнулся взглядом к фонарю. Мне нужно посмотреть на тела, нужно убедиться... Нужно уйти, срочно! Вскакиваю с места, нарушая очередь. – Я тоже из Осаки, разрешите нам идти вместе! Айзава кинул на меня взгляд: – Кто еще из Осаки? Я пробежался глазами по классу. Лицо Кацуки задергалась, он пожевал губу, хотел соврать, чтобы потащиться за нами, но передумал. Все остальные промолчали. – Идите, нигде не задерживаясь. Он матнул рукой, и мы спешно вышли из класса. Мы дошли до угла и я остановился. – Мне позарез нужно уйти одному, – зашептал я Фонарю, но тот заране кивнул, словно знал о всех моих делишках. Мы молча распрощались, и я побежал по лестнице, ведомый запахом жгучей, всё стирающей хлорки. Место убийства нашлось с легкостью. Это оказался небольшой огрызок коридора перед входом в кабинет директора. Нашел-то нашел, но как подобраться ближе оставалось неясным. Я спрятался за углом и вытянул шею. На десять шагов пространства концентрация людей в форме и гражданских – просто зашкаливающая. Незамеченным точно не проскользнуть, а если долго здесь стоять, кто-нибудь да наткнется на меня. Только успел подумать, как за спиной на лестнице послышался стук. Деваться некуда, сквозь землю не провалиться, на право не повернуть, разве что кинуться очертя голову вперед, надеясь на авось. Что я и сделал, ни секунды не теряя более. Я пробежал коридор, казалось, потяжелев на пол сотни кило, так громко прогремели мои шаги, и забился в какую-то каморку, темную и воняющую затхлостью. Забился в самый ее угол, раскидав по полу пузырьки с моющими средствами, и обнялся с шваброй. Сердце мое стучало, эхом распугивая паучков и букашек. Ничего. Отлично, что здесь оказалась подсобка. Выйду, как только услышу, что от тел отошли. Наверняка ведь на какое-то время их оставят, чтобы сбегать за носилками... Я приник ухом к холодной стене и принялся слушать, слушать монотонные гудящие вибрации. Мысли плохо текли по стенам, в основном отскакивали от них, а те отголоски, что все-таки добирались до моего темного угла, доходили неясным ворчанием. Ворчание это, подобное нудятине по телику в час ночи, здорово убаюкивало. Я прикрыл глаза, так, всего на минуту.

***

Проснулся от того, что рука соскользнула со швабры, и деревянная ручка ударила мне по носу. Проснулся. Стоп. Я заснул! Прижимаюсь ухом к стене, как к груди любимого, отчаянно и страстно. Тишина. Вибрации смолкли. Вываливаюсь из подсобки пыльный с головы до ног. Зажимаю нос, чтобы не чихнуть и снимаю с витка челки паутину. Голова моя, должно быть, теперь еще больше походит на валенок. Блеклый дневной свет сочится сквозь окно в конце коридора. Щиты убрали. Но, я не все проспал. Крадусь по стенке, заодно стараясь оттереть налет плесени со спины. Выглядываю из-за угла. Место преступления обклеили тошнотворно-желтой ленточкой, тела укутали в черный брезент. Я сглотнул и напряг слух еще разок. Разговор полушепотом в левом крыле, стук офицерских каблуков в холе, скрип старой кровати-каталки с расхлябанными болтами, смех бригадников, шорох бумаги... У меня мало времени. Но оно есть. Ныряю под ленту и в два шага оказываюсь перед трупами. Из-под блестящей клеенки одиноко торчит нос стоптанного кроссовка. Знакомого ли? Черт, я смотрю на эту затертую ткань слишком долго, мало ли чего еще мне покажется! Сдергиваю край брезента резко, на выдохе, будто пластырь. Так, теперь вдохнуть бы, Изуку, и открывай глаза. Жирная кожа с трупным восковым налетом. Прыщи налились мертвой кровью, как волчьи ягоды ядовитым соком, и стали еще отвратительнее. Глазенки с двойным птичьим веком. И запекшаяся кровь на носу. Дальше тянуть брезент нет смысла, но рука онемела, крючьями вцепилась в клеенку. Собственное тело в который раз шлет меня нахуй. Хорошо, у меня две руки. Пара ног. Я могу. Уйти.

***

Перекресток скрутило в пробку. Иду по утробе перехода. Кажется, что все уродливые красноглазые железные морды уставились на меня. С удовольствием залезаю под землю, словно там мне и место. Я хочу проскользнуть мимо кухни. Но Тога кидается мне на шею. – А вот и наш Изуку! Вернулся! Она чмокает в ухо, и там ещё долго противно звенит. Так легко даюсь себя заарканить и притащить на кухню. За столом сборище пирует сдохшими полуфабрикатами. – О, герой номер один вернулся! За это надо выпить еще, давай, Курогири! Нализавшийся Шигараки отвратительнее вдвойне. Он поднимает кружку, и Курогири, будь он проклят, откупоривает бутылку вермута. Точеное горло щедро плещет искристую сладость. На сладкий запах подтягиваются остальные. Тога, Даби, с удовольствием ширяют за воротник, а я двигаю стул к самому краю стола. – Надеюсь, это не из твоей забегаловки? – спрашиваю Тогу, прежде чем притронуться к пожелтевшей от масла картошке. – Изуку! – пищит она, будто я спросил что-то вроде: давно ли она брила лобок? Хотя лучше уж созерцать волосатую промежность, чем это вот всё. Я не понимаю чужой радости, особенно когда у самого желчь точит горло, а перед глазами застывшее прыщавое лицо того ублюдка, которому я свернул нос набок. Я не желал его смерти. Я просто двинул ему кулаком по роже. – Короче, с академией проблем не будет, гавно полное эта их система. Я поговорил с Учителем, он уговаривал подождать... Да срал я на его уговоры! Ждать? Ждать?!Я всю жизнь это делаю, осточертело! Шигараки бьет кружкой по столу, а по ощущениям – по моим мозгам. Животное, пьяная сволочь... – Изу, ну ты куда? Посиди с нами! Мы решаем, кому какая достанется частичка от Всемогущего. Тога берет за руку и мягко надавливает на плечо, подталкивая к стулу. Я вырываюсь и отшвыриваю ее руку с плеча. Она ударяется кистью об угол стола и вскрикивает, но не от боли, а от неожиданности: – Изуку, что это с тобой? Ее глаза округлились. – Выпей и расслабься, – командует Даби. Видимо, в его прожженом сердце проснулись чувства к Тоге. Я посмотрел на него открыто, впервые не испугавшись черных острых зрачков. Но это не важно. Сейчас все пялят на меня, как бараны на новые ворота. Надо что-то делать. И я говорю, чувствуя что тону в собственном глупом лепете: – Вы слишком легкомысленно к этому относитесь! Вам напомнить, с кем придется иметь дело? Все-мо-гу-щий. Вам ничего не говорит, нет? Или вы забыли, кто двенадцать лет назад разнес "Альянс", не оставив от него даже руин, одно пепелище? Курогири, а ты? Тоже забыл? Я глянул на Куро. Тот трет стаканы, по старой привычке, и казалось, не слышит ничего, кроме скрипа стекла. Но он кончил свое занятье, и повесил полотенце на край раковины. – Но, ведь он передал силу тебе. Да и все же, прошло двенадцать лет. Вам, молодым, это кажется мгновением, но, Всемогущий, как и я, уже не молод. С его спокойной, уверенной речью трудно поспорить. Но я, не терял надежды, уперся в свое, туполобый баран, уже не зная что лучше: оттянуть смерть Всемогущего, или скорее покончить со всем разом. – Всемогущий все еще обладает силами. Но они в нем тают, как воск в зажженой свечке. Не знаю, о чем вы беседовали с Учителем, Томура, но попробую угадать его слова: "Нужно выждать момент. И принять в альянс новых членов". Да? – Будь ты проклят, сукин сын. Шигараки сплюнул в кружку, но тут же забыл об этом и выпил харчу вместе с новой порцией вермута. Я посмотрел сквозь улыбку. – Нужно вовсю действовать, а не спорить, кто первый выбьет дерьмо из Всемогущего. Все согласились со мной, кроме, конечно же, Шигараки. – О чем спорить? Ясно же – это буду я. Я! Я! Я! – Оставьте нас, пожалуйста, – попросил я. – Да, да, оставьте нас! Наш младший братик хочет отблагодарить меня отсосом! – Мудак, – буркнула Тога Шигараки, сцапав из его пьяных рук почти допитую бутылку, выбежала из кухни, показывая средний палец. – Вот сучка, – икнул Шигараки, попытался подняться, но запутался в ногах и сел обратно. Даби ушел за Тогой налаживать романтик, взяв пару стаканов. Курогири давно и след простыл. Я подхожу к двери и закрываю её. В груди колотится злоба, и я сжимаю кулаки, медленно оборачиваясь к Томуре. Я боюсь прибить его. – В чем дело, бра-а-так? Начинай. Пьяная сволочь... Зарываюсь пальцами в бледную шею, перекатываю кадык по трахее, как собачку на застежке. Дернуть бы раз как следует, чтобы бегунок слетел к черту с молнии. Но в серых глазах Томуры мутнеет. Конечно, не от страха – от выпитого. Мы оба это чувствуем. – Ох, какой-ты серьезный, бра-тик, ха, – не говорит — сипит, свистит, хрипит, пускает слюни мне на руки, будто паршивая псина. Вытаскиваю пальцы из рыхлой кожи, оставляя синие вмятины от ногтей. Я сам чуть не задохнулся. – Какого, ты, ублюдок, наделал в академии? – ору, ополоумев, а воздуха все мало. Неужели, мое сердце случайно воспламенилось, и подожгло легкие? Или от чего же так давит грудь? – Какой ты смешной, бра-тик. Хватаю Шигараки за ворот и хорошенько прикладываю к стенке. Его голова смешно, как у болванчика, трясет сальными волосами, когда бьется о стену. Снова и снова. Ты позволяешь мне ровно столько, сколько хочешь, да, Томура? Зубастая, сумасшедшая улыбка ползет, растягивается от уха до уха, половинит уродливое лицо. Останавливаюсь. Надо перевести дух. Нет! Я вытрясу из тебя все дерьмо. Выбью каждый гнилой клык из смердящей пасти. Я... – Устал, бра-тик? – Заткнись! Зачем ты убил их? Зачем вообще было их убивать?! – требую честных ответов на фальшивые вопросы. Почему я продолжаю врать сам себе, почему все никак не скажу главное? – Почему именно их? Хочу заехать ублюдине по морде, но Шигараки вскидывает руки с растопыренными пальцами. Отскакиваю от него, будто кошка, но даже обернуться не успеваю. И откуда в нем взялось столько ловкости?! Меня толкают, я лечу к стене, сворачиваю ногой стул и примерзаю щекой к железу. Слышу чахоточный смех Томуры. Чувствую тиски из трех пальцев на загривке. – Бра-тик, это уже не смешно. Нельзя же быть настолько тупым. Он облизывает мне ухо. Его язык слюнявый и слизкий, как слизень, с хлюпаньем толкается в мою раковину. – Пусти! Пусти меня сейчас же! Брыкаюсь, только больше набивая синяков на ребра. Язык-слизень шлепается на шею. В конце-концов мне удается лягнуть Шигараки пяткой. – А это что? Моя благодарность за то, что я в очередной раз за тобой прибрался? Он куснул мне ухо. Мочку защипало и теплое покапало вдоль шеи. Сука. – Отвечай мне! – То заткнись, то отвечай, может хватит вести себя, как истеричке? Меня это бесит. – Да? А меня бесит, что ты прибил двух человек, хотя тебя никто не просил. – Не просил? Ах да, ты же у нас теперь играешь в героя. А герои парни белые и пушистые. Но, ты заигрался, братик. – Совсем обпился? Вижу лицо Шигараки краем глаза. Но он серьезен. Если это слово вообще применимо к Шигараки. Я в очередной раз дернулся и понял свою ошибку. Он тут же завязал мне руки в узелок. – Не просил? А кто разбил тому хряку рожу? Я, что ли? Да если бы не я, он и его дружок накатали бы директору. – Это не твое дело! – Да? А что тогда мое? Чего ты бесишься? Это я должен беситься. Хочешь кого-то грохнуть – грохни. Не хер оставлять всё на половину. – Я никого не хотел убивать! Это ты их придушил! – Да, придушил. И придушил бы ещё сто пятьсот раз. Потому что ты не оставил мне выбора, братик. Он выкрутил мне запястья. Слышу, как хрящи стукнулись друг о друга в костных мешках, и высекли искру из глаз. Но жгучая, слепая, сметающая все на своем пути волна боли не успевает затопить голову, гвоздями застревает между лопаток. Ах, лучше бы она, чем этот звон! Звон, протяжнее тысячи пожарных колоколов, страшнее тысячи залпов пушек всего мира, невыносимее взрыва всех звезд на небе! Монотонный, пульсирующий, растаскивающий мозги по стенкам черепа на одно-единственное слово: "Ты! Ты! Ты!"

***

Мы трахнулись. Вроде бы. Голова помнит плохо, но вот горло саднит, и на языке привкус сладости. У Шигараки от сахара даже сперма уже законсервировалась и стала похожа на ёбанную сгущенку. Выползаю на поверхность, подышать. Надо зажевать гадкий привкус табаком. Роюсь по карманам. Пусто, хоть шаром покати. Ах, да, я же бросаю, блять. Сдираю к черту батарею никотиновых пластырей с правой руки. Скатываю их в грязный комок и целюсь им в урну. И тут – проёб. Снова лезу в карман, достаю какую-то восковую, чековую бумажку. А, это от Бунтаря. Темнота колит глаза. Выруливаю под голову фонаря и собираю ржавый свет на листок. "Два фунта. Встретимся там же. 100 – унция. Надеюсь, понимаешь, что отказаться не можешь?" Я не поленился, дошел до мусорки и раскрошил записку в её вонючее брюхо. Чувствую, что меня трахнули снова. Староват уже для двух раз за вечер. Нечто мягкое и теплое коснулось голой щиколотки. Я чуть не залез на мусорку от офигения. – Мяу! – Тебя мне только не хватало! Пинаю животное под зад, но даже до кончика хвоста не достаю. Котяра обошел меля и почезал кривую хребтину о бок фонаря. Желтые глазищи сверкали ехидством. И он надо мной смеется! – Знаешь, от тебя был бы хоть какой-то толк, если бы ты раздобыл мне сигарету. – Мяу! – горланит кот, поворачивается ко мне дыркой в жопе и прыг в темноту. – Мелкий мешок с дерьмом. Сажусь на плинтус. Никогда раньше не приходилось терпеть унижения от кота. Но, будь я котом, наверное нассал бы себе в ботинки или нагадил в носок. Настолько я чмо, что даже глупые звезды спрятались от меня в туман облаков. Только ржавый фонарь льет свет, похожий на забродившую мочу, мне на голову, да где-то там, на шестом этаже под землей дышит мерзость, вскормленная на моей крови. Но, думаю игрушка Шигараки не знает, кто её отец. Да что там, она не знает, зачем вообще жива. Шаги заскоблили по асфальту, пара босых, тонких ног в калошах остановились на против. Я поднял голову и увидел мышиного цвета пальто, кое-как запахнутого на хлипкий крючок, одетое тоже наголо. Фанатик-эксбиционизма нашел-таки себе жертву? Что же, валяй парень, голой писькой меня не удивишь. Я уже приготовился к дальнейшему, но тут длинные, слишком длинные, нечеловеческие пальцы, протянули мне сигарету и спичку. Я взял и только тогда обратил внимание на лицо чудака. Это кот. Сигарету он притащил самую дешманскую, без фильтра, из самой тонкой бумаги. В самый раз. Я прикурил. Он наклонился, я подпалил и его сигарету. Ноздри приятно обожгло, рот наполнился дымом. Мы недолго помолчали, из уважения к дыму и вечеру. Но бумага прогорела быстро. – Теперь ты в состоянии меня послушать? – Как знать. – я поднялся и глянул на него всего как следует, сверху вниз. Где он взял эти тряпки? Ну и видок. Поржал в кулак. Котяра нахмурился, и поднял воротник, прикрывая костлявую грудь. – Валяй. – Я хочу предложить тебе сделку. Мои кошачьи гибкость, ловкость, зрение, и метаморфоза, в обмен на твою жизненную энергию. Я хохотал и видел, как лицо кошака, светлое и напыщенно-уверенное, сперва бледнеет, потом вытягивается, а то и вовсе расплывается темным неясным пятном. У меня закололо в боку и пришлось обняться с фонарем, чтобы не упасть. Кот совсем сник. – Ох, я бы рад, – начинаю с отдышкой, но щекотка в ребрах все никак не успокоится. – Но я не слишком выгодный кандидат. – Что? Я своими собственными глазами вижу твою ауру. Да она же громадно чудовищна! – Ну, глянь-ка еще. Потому что жить мне осталось не много ни мало три года. Кот щурится, трет глаза кулаками. – А не мог бы ты расставить руки и ноги пошире? – Да в легкую. Я принял позу морской звезды, в душе не понимая, чего он там высматривал. Но тут его руки дрогнули, а челюсти с досадой клацнули. – Два года триста шестьдесят три дня. – Еще лучше.