36,6

С того момента прошло два дня. Холмс выключил свой телефон, чтобы его не тревожили по поводу и без. В конце концов, полиция должна учиться самостоятельно решать свои проблемы. Он непрерывно был возле Джона. Готовил ему. Ну, как готовил - звонил Молли, та приходила и готовила. Он даже начал думать, что она не так уж и плоха, как кажется. С того момента Шерлок больше не спит в своей комнате. Он боится, что в любой момент Джону может стать хуже. Доктор не против, что Шерлок спит с ним. Честно говоря, ему это даже приятно. За ним так никто никогда не ухаживал. Что самое странное для Джона, так это то, что Шерлок третий день сидит без дела, но еще не палит по стенам и не вешается от скуки. Зато у него лицо начало заживать. Сказать, что Джон полностью идет на поправку, нельзя: у него постоянная температура, которая не сбивается никакими таблетками, слабость, и, иногда, ночью, когда он почти засыпает, Джон бредит. Ему кажется, что он плывет в какой-то очень вязкой субстанции, и никто его не может вытащить. Шерлок очень волнуется за Джона. Каждый раз, когда с доктором случаются подобные вещи, он, как может, старается его успокоить. Прижимает к себе, гладит по голове, колет успокоительное. Иногда помогает, а иногда и нет. Но приступ проходит через час после начала. Шерлок не знает, нормально ли это, но верит, что все скоро закончится, и Джон снова будет самим собой. Ватсон сказал, что кроме бульона ему теперь можно каши, чему он несказанно рад. Как бы вкусно не готовила Молли, бульон ему уже осточертел. И вот, с аппетитом поедая кашу с бананом, он спросил: — Шерлок, скажи, почему ты так волнуешься за меня? — Глупый вопрос, тебе не кажется? Ты по моей вине отравился, я пытаюсь исправиться, – ответил Шерлок, слегка напрягаясь. Он не любил такие разговоры. — Ну а все-таки? Ведь ты бы мог вызвать врача, положить меня в больницу, и куча других вариантов, – настаивал Джон. Шерлок побледнел. Внезапно он понял, что Джон догадывается, что все это не просто так. Что Холмс сознательно не хочет никуда отпускать своего доктора. Он встал и вышел из комнаты, не в силах найти нужный ответ на вопрос. Он не в первый и не последний раз задавал его сам себе. Выйдя из комнаты Джона, он встал у окна в гостиной, на душе было паршиво. В горле стоял комок, который грозился выйти наружу. Нехороший комок. Шерлок с силой сжал подоконник. — А ведь я не так глуп, как ты думаешь, я все понял давно. Твоя ошибка не в том, что ты испытываешь, а в том, что ты не можешь признаться в этом самому себе, – тихо за спиной произнес Джон. — Не пори чушь. Иди в постель, у тебя слабость еще не прошла, а ты встаешь, – с болью в голосе проговорил Шерлок. Если Джон сейчас не уйдет, он не сможет себя сдержать. Ему было слишком скверно. — Из нас двоих врач тут я, и я решу, что мне делать, – упрямо продолжил Джон. – А ты мне так и не ответил на вопрос. — А разве ты не понял? Ты и сам знаешь ответ, – горько проронил Шерлок, он так и не нашел в себе сил повернуться. — Я-то знаю, но ты, похоже, нет. Так что озвучь ответ на этот вопрос самому себе. — У тебя опять бред? Ты говоришь очень странно, даже я не могу понять, о чем ты, – детектив попытался урезонить друга, уйти от ответа. — А я и не знал, что ты трус, – печально проговорил Джон. Холмс еще сильнее вцепился в подоконник. Услышал, как Джон ушел, но облегчения это не принесло. Он вдруг почувствовал себя таким жалким. Ноги подкосились, и он опустился на пол, так и оставшись там сидеть.