Не так, как нужно

Виктору не спалось. Стоило закрыть глаза, как он видел перед собой своего зверя, которого боялся с тех пор, как заключил с ним контракт. Хотя скорее он его не боялся настолько сильно, но внутри все равно что-то боязливо сжималось, стоило только подумать о живущей внутри него твари. Она всегда пыталась завладеть его сознанием в периоды злости и сильных эмоций. И теперь он сорвался впервые за последние годы. А все из-за этой дурочки Розали, которая напомнила ему про Кейта. Какого черта они городят о его брате такую чушь, если даже не знали его на самом деле? Только потому, что он проиграл Йохану на экзамене? Но ведь он был сильнее, победа была у него в руках, но Кейт был слишком добрым человеком, который отступил в последний момент. Он просто слишком сильно любил и позволил себе пасть, только бы не навредить дорогому человеку. Неужели этого недостаточно, чтобы хотя бы немного уважать его? Виктор резко сел на постели, прогоняя образ больших желтых глаз, возникший перед ним. Коснувшись голыми ступнями прохладного пола, Виктор поднялся, натянул первые попавшиеся под руку штаны и обул мягкие домашние тапочки. Ему хотелось прогуляться, чтобы развеять наваждение и подышать свежим воздухом. Ночь была потрясающе теплой. Не было привычной дневной духоты и палящего солнца, но теплый воздух приятно касался кожи и трепал волосы. Вокруг стояла темнота, даже свет огней города не доставал за стены казармы. Черное полотно неба было усеяно мириадами сверкающих, как драгоценные камни, звезд. Одни светили очень ярко, другие едва различались на темном небе. Виктор любил такие ночи. По-летнему теплые, чуть отдающие прохладой, безлунные, накрывающие мир плотным куполом тьмы. Ему нравилось чувство умиротворения, спокойствия. Он засунул руки в карманы, запрокинул голову, всматриваясь в каждое созвездие, которое мог сложить из сверкающих точек, и глубоко вдыхал свежий и пахнущий ночью воздух. Это приносило ему покой, которого он всегда искал, борясь со своей внутренней тварью. Виктор не отдавал себе отчета, куда идет. Он просто бродил по округе, стараясь не думать ни о чем. Его голова была пуста. Он даже не знал, сколько времени прошло. Ноги почему-то сами принесли его к нежилой башне, где находилась общая комната отдыха. Виктор и сам не понял, зачем пришел сюда, стоя перед деревянной дверью. Он просто чувствовал, что ему нужно туда. И почему-то Шварц отчетливо чувствовал Хейна через эту странную связь, которая между ними была. Он чувствовал его весь день, тонкая ниточка то натягивалась, причиняя определенный дискомфорт, то ослабевала, и Виктор забывал о ней. Сейчас она снова натянулась, тонко звеня у него в голове, будто кто-то зацепил ее пальцем. Виктор никогда не мог понять природу этой странной связи, почему она есть и почему именно с Хейном. Если бы они были связаны с Дитрихом, Виктор даже не задумался бы, но с Хейном у них не было даже точек пересечения. Они не друзья, лишь немного на дух друг друга не переносят. Хейн воспринимает Виктора, как соперника, самому же Шварцу плевать. Он хотел победить, только чтобы доказать. Когда доказал, стало как-то пусто внутри. В жизни Виктора за последнее время появилось очень много вещей, которые он не понимал. И в силу своего характера, он решил просто меньше обращать на это внимание. Само как-нибудь образуется. И поэтому он все же вошел в башню. Поднялся на второй этаж, где располагались купальни. Как понял Виктор, их использовали только по выходным, в остальное время предпочитая мыться в тех купальнях, что находились в жилых башнях. И что ему потребовалось здесь посреди ночи, Шварц, конечно же, не знал. Но все равно вошел, осматриваясь по сторонам. Он видел купальни лишь мельком, а теперь довелось рассмотреть подетальнее. Помещение было довольно большим, выделанное золотистым мрамором с чуть красноватыми прожилками. Виктор никогда такого прежде не видел. Потолок украшала мелкая мозаика, разноцветные кусочки которой складывались в причудливые картинки. Из настенных светильников, чуть изогнутых, в виде красивого раскрытого цветка, в центре которого белым мерцал небольшой магический огонек, горели лишь немногие, поэтому свет в купальне был приглушенным, мягким. Он выхватывал лишь ту часть зала, где располагался довольно большой бассейн с горячей водой и деревянная кадка в самом углу. Второй бассейн и расположенные вдоль стен деревянные лавочки были скрыты в полутьме. Виктор к ним и не приглядывался. Его привлекла чья-то тень, мелькнувшая за большой деревянной кадкой, предназначенной для ледяной воды. Шварц осторожно стал приближаться, ступая медленно и тихо, чтобы не спугнуть тень. Он лишь недоумевал, кому понадобилось торчать в закрытой и пустой купальне столь поздно ночью, когда все в казармах уже давно видели не первый сон. Хотя он и сам занимался черт пойми чем, хотя завтра вставать на тренировку. Виктор приближался до тех пор, пока его не заметили. Тень дернулась и подняла голову, давая Шварцу возможность лицезреть так знакомые ему серые глаза. Перед ним на полу купальни, наполовину голый и почему-то мокрый с ног до головы, с пустым выражением лица и чуть мутными глазами сидел Хейн Лангре собственной раздражающей персоной. Виктор даже челюсть уронил, рассматривая отпрыска знатного семейства, имевшего отвратительно-непрезентабельный вид. Хейн сидел, прислонившись к стенке, вытянув одну ногу, а другую согнув в колене и свесив с нее руку, в которой была зажата почти выпитая бутылка крепкого спирта. Кажется, Хейн настойчиво напивался, судя по его невменяемому состоянию. Виктор никогда не видел его таким. — Опа, смтр, кто пожалвл, — усмехнулся Хейн пьяно, салютуя Виктору бутылкой и случайно выливая остатки спирта себе на голову. Благо глаза закрыть успел, иначе было бы как-то совсем по-идиотски. Виктор тяжело вздохнул и подошел ближе, чуть морщась от стойкого запаха алкоголя, почему-то смешавшегося со свежим запахом воды, терпкого сандалового масла и собственным запахом Хейна. Откуда он знает, как пахнет этот придурок, Виктор решил не задумываться. — Вставай, придурок, — Шварц хотел было протянуть Хейну руку, чтобы помочь встать, но тот оттолкнул ее, сильно ударив по ладони. На коже остался красный след. Виктор поморщился. — Тебе уже хватит. Отдай мне бутылку. — Иди к черту, Шварц! — неожиданно твердо, не запинаясь и не глотая слова, прорычал Хейн, и Виктор понял, что парень лишь кажется слишком пьяным. — Вали отсюда, если не хочешь непртянос… тьфу, блин! Непри... ятностей! — Да-да, уже почти бегу, пьянь подзаборная, — отмахнулся Виктор, хватая Хейна за руку и пытаясь потянуть на себя. — Если ты забыл, мне плевать на то, что ты говоришь. — Тебе и на меня плевать, — резонно заметил Лангре. Виктор задумался. А ведь правда, ему же плевать. Тогда какого хрена, спрашивается, он тут пытается играть в добродетель, и помогает этому обмудку? Смысл, если они терпеть друг друга не могут? — Плевать, — согласился, наконец, Шварц. — Но я просто добрая душа в отличии от такого ублюдка, как ты. Ты бы меня тут кинул, чтобы я спиртом захлебнулся. — Не кинул бы, — внезапно тихо проговорил Хейн, вгоняя Виктора в некоторое подобие ступора. Ему показалось, что он ослышался. — Тебя бы никогда не… Шварц коснулся его лба прохладной ладонью, смотря с подозрением в замутненные глаза. — Ты головой не пристукнулся, идиот? Или допился до крайней стадии? — спросил он со смешком. — А то чушь какую-то несешь. Хейн дернулся, вырываясь из хватки Виктора и внезапно самостоятельно хватая того за запястье, выкручивая руку, заводя ее за спину. Шварц от неожиданности захлопал глазами и скривился от мимолетной боли. В следующее мгновение он оказался лежащим лицом на холодном мраморном полу, залитом спиртом и водой, касаясь голой кожей груди жестких плит. Связывающее заклинание тут же сковало все его тело, не давая пошевелиться и использовать магию, чтобы освободиться. Хейн же уселся сверху, удерживая за спиной руки Виктора и связывая их своей промокшей рубашкой. — Я ведь предупреждал тебя, паскуда, чтобы ты проваливал к чертовой матери! — прорычал он Виктору в самое ухо. — Теперь не вини меня в том, что с тобой случится. Шварц не особо понимал смысл ситуации, поэтому должного страха не испытывал. Только лишь злость и желание врезать наглому Хейну. Впрочем, это желание было с ним всегда, тут нечему удивляться. Но до него мгновенно дошло, когда Хейн слез с него, поставив в коленно-локтевую, и одним резким движением стянул штаны до колен. Виктор попытался пошевелиться, вырваться, но в заклинаниях Хейн всегда был мастером, поэтому магия держала его крепко. Рот же был заткнул оторванным рукавом рубашки — на языке чувствовался противный вкус мокрой ткани. Хейн явно не собирался размениваться на мелочи и прелюдии. Он был в пьяном бешенстве, чувствовал свою власть и вседозволенность. Он ударил, чтобы успокоить размычавшегося Виктора. Тот непроизвольно судорожно вздохнул от боли и стал вырываться еще сильнее. Продавать себя так просто он не собирался. Только вряд ли он мог что-то сделать. Его магия блокирована, а давать волю зверю он не хотел. Хейн — ублюдок, каких поискать, но Виктор смерти ему не желал. Лангре ударил еще несколько раз. Не столько больно, сколько бил по нужным местам, чтобы удар почувствовался особенно хорошо, посылая противные ноющие волны по всему телу. Виктор дернулся, не в силах сменить унизительную позу. Колени больно упирались в твердый пол, а лежать щекой на мраморе было неудобно. Шея затекала, дышать было трудно. — Я предупреждал тебя, мразь! Говорил, чтобы не лез! Я, мать твою, не могу себя контролировать, а ты все равно полез со своей добродетелью! Кто тебя просил? — продолжал рычать Хейн, сплевывая на пальцы и грубо вставляя их в сухое и узкое кольцо мышц. Виктор сильнее стиснул зубами кусок рубашки. Это было адски больно. Казалось, что в задницу нож пропихнули, а ведь это пока всего лишь пальцы. Едва смоченные, они скользили плохо, но Хейн упорно пихал их, надавив Виктору на поясницу, сгибая его в немыслимой позе. Спина мгновенно отдалась болью. Разрабатывал Лангре жестко, быстро, не особо заботясь о том, что Виктор пытался ему мычать, уткнувшись лбом в пол. Почувствовав же возле своей задницы головку чужого члена, Виктор постарался хоть как-то расслабиться, чтобы не сдохнуть от боли. Все равно пока большего он не мог сделать, так хоть не сделает хуже. Но расслабиться не получилось. Он все равно едва не заорал — если бы не тряпка — от боли, пронзившей все тело. Теперь ощущения от ножа заменились раскаленной кочергой, которую с усилием пытались протолкнуть едва ли не до желудка. Слезы брызнули из глаз, а по напряженной внутренней стороне бедра струйками потекла кровь. Виктор чувствовал, какая она горячая, буквально обжигающая. — Дерьмо, какой ты узкий, — процедил Хейн, хватаясь за бедра Виктора и натягивая того на себя до упора, до характерного шлепка кожи о кожу. Шварц зажмурился, дыша рвано и часто, пытаясь справиться с болью. Он ведь испытал ее в избытке, должен был привыкнуть, но все равно к такому оказался не готов. К тому, что его будут иметь в задницу на провонявшем спиртом полу купальни. И не кто-нибудь, а Хейн Лангре, пьяный в стельку и обезумевший ублюдок. — Как же я тебя ненавижу, Шварц! — процедил Хейн, вдалбливаясь так сильно, размашисто и глубоко, что едва до мозгов не доставал. Он словно окончательно слетел с катушек, не отпуская бедра Виктора и грубо трахая его, загоняя на всю длину, рыча что-то над ухом и вгрызаясь в плечи так, что оставались кровавые следы от зубов и алые разводы на коже. Виктор хрипел от боли, сильнее кусая ткань, чтобы ненароком не прикусить себе язык, щеку или же губу. Его мозг постепенно затапливало болезненным жаром, он соображал все слабее, заклинание не позволяло его телу упасть, хотя ноги тряслись от напряжения, а живот буквально сводило. Сильно выгнутая спина затекла, как и шея. Мышцы сковало судорогой, что не добавляло прекрасных ощущений. Виктору хотелось бы сказать, что он тоже ненавидит, терпеть не может, но это было бы ложью. Шварц не ненавидел. Да, Хейн был заносчивым ублюдком, который раздражал, выводил из себя, бесил, но ненависть — это слишком сильное чувство, которого у Виктора не было. Ему иногда казалось, что у него вообще нет сильных чувств. Так, середнячок, нечто нейтральное, проходное. Ненависть чаще принадлежала не ему, а зверю. Сколько все это длилось, Виктор не знал. Просто в одно мгновение его накрыла темнота, и он без сил рухнул на пол, распластавшись по нему. Хейн же, почувствовав, как Виктор обмякает и повисает безвольной куклой, словно очнулся от бешеного наваждения, приходя в ужас от того, что увидел перед собой. Он ведь, блять, специально ушел куда подальше, чтобы его никто не нашел. Он не хотел потом сожалеть о том, что мог натворить, когда в нем бурлила такая ненависть и ревность. Но нет, Шварцу все равно нужно было достать его и тут, цепляясь со своей заботой. И теперь он лежал на полу купальни, ослабевший, с наливающимися синяками по всему телу, отпечатками пальцев на бедрах и зубов — на плечах и шее. Укусы кровоточили и выглядели жутко, словно Виктора покусало животное, а не человек. Из раскрытого заднего прохода вытекала бледно-красная от крови сперма, а алые подтеки пачкали кожу на бедрах. Шварц был без сознания. — Твою мать! — выругался Хейн, чувствуя, что готов сдохнуть прямо здесь и сейчас. Та самая хрень, проклятье, о котором столько говорил Йохан, давала о себе знать, отзываясь внутри такой раздирающей болью, что Лангре готов был скулить, словно побитая шавка. Он беспомощно уткнулся Виктору между лопаток, целуя оставленный собой укус. Достав изо рта Шварца кусок своей рубашки, Хейн осторожно завернул парня в оставшуюся целой часть и поднял на руки. Виктор поморщился, его голова безвольно откинулась на плечо Лангре. — Какого черта ты приперся, идиот? Почему ты ни хрена не слушаешь, когда тебя предупреждают по-человечески? Лангре никогда прежде не чувствовал себя так паршиво. Напомнило тот момент перед экзаменом, когда он увидел Виктора всего в крови после наказания его отца. Теперь же Хейн сам виноват в случившемся. Кровь Шварца на его руках. И как быть, он понятия не имел, потому что чертово проклятье жрало его с такой силой, что и жить вообще не хотелось. А ведь он просил, чтобы этот идиот не лез. Йохан говорил, что от этого не спрячешься, как не старайся. Боль, раскаяние, ревность и сносящая крышу привязанность — это то, что будет преследовать до самой смерти. И это никак не разорвать, от этого не избавиться. Это наказание за гордыню и чувство превосходства над другими, наказание за ошибки прошлого. Отнеся Виктора в комнату и с трудом преодолев эту проклятую лестницу между этажами, Лангре уложил того на постель. Шварц все еще был обнажен, но теперь, осматривая повреждения его тела, Лангре не испытывал душащей его похоти. Он просто хотел исправить то дерьмо, которое натворил. Он обнаружил пару синяков, которые постепенно проступали все отчетливее на бледной коже, отпечатки пальцев на бедрах и зубов — на плечах и шее, тоже становящиеся более заметными, и, самое главное, разрывы в области анального отверстия и подсохшие дорожки спермы и крови. Не радужный расклад, как ни посмотри. Хейн не знал, насколько это больно, поскольку в задницу его никогда не имели, но он вспомнил, что чувствовал отголоски боли Виктора, когда жестко брал его. Сейчас Шварц не чувствовал ничего, потому что был в отключке. — Дерьмо! — простонал Хейн. Его начинал одолевать панический страх, которого он раньше никогда не испытывал. Противное чувство, от которого по спине тек холодный пот. Стряхнуть с себя охватившее наваждение потребовало огромных усилий. Привычные таз с водой и кусок тряпки. Хейн, сидя на постели рядом с Виктором, приводил того в порядок, осторожно смывая разводы крови и спермы. Виктор не дергался, дышал размеренно и чуть хрипло. Его синие волосы, на самых кончиках окрасившиеся красноватым, разметались по постели. Этот ублюдок всегда был красивым — Лангре не мог этого не признать. Виктор отличался красивыми и четкими чертами лица, развитым телосложением и бледной кожей, под которой красиво отчерчивалась каждая мышца. И Хейн хотел его до одури, но все должно было быть иначе. Не долбанное изнасилование, которое не делало ему чести. Хейн хотел сделать так, чтобы Виктор сам к нему пришел, стонал под ним и просил о большем. И как теперь исправить все это дерьмо, Хейн понятия не имел. Просто попросить прощения не прокатит, да и не выйдет у него сказать это чертово «прости». Для этого гордости многовато. Лангре никогда прощения не просил. Но и как исправить иначе, он не знал. — Как же я тебя, блять… ненавижу, ублюдок! — прорычал Хейн, наклоняясь к Виктору и во второй раз за все время касаясь его губ своими, чуть раздвигая, пытаясь проникнуть внутрь горячего рта. По телу даже мурашки пробежали. Лангре долго не выдержал, боясь снова сорваться, поэтому отстранился и принялся долечивать раны Виктора Закончив с ними, Лангре осторожно одел Виктора и укрыл его теплым пледом, после чего покинул комнату и направился в кабинет к брату, где тот хранил небольшие запасы выпивки. Комната Йохана, а по совместительству и его рабочий кабинет, была небольшой, но уютной, компактной и удобной. Она была квадратной и вмещала в себя лишь односпальную кровать с большой подушкой и теплым пледом, аккуратно скрученным в рулон, письменный стол, заваленный документами, перьями для письма и чернильницами, от которых на прочном дереве оставались разводы, пару удобных и глубоких кресел, оббитых черной кожей, и узкий платяной шкаф, в нижнем отделении которого Йохан хранил запасы выпивки. Большое двустворчатое окно занимало почти всю стену, противоположную двери. Перед ним стоял стол, повернутый к нему так, что человек оказывался сидящим к окну спиной. Рядом со столом, в углу, стояла кровать. Шкаф тянулся вдоль противоположной стены, а кресла располагались почти рядом с дверью, в темном углу комнаты. Светильники на стенах были погашены. Самого хозяина почему-то в комнате не было. Хейн не стал вдаваться в подробности и просто вошел, преодолев охранное заклинание, которое его узнало. Открыв небольшую деревянную дверцу, Хейн извлек небольшую бутылку крепкого эля, устроился в кресле и принялся методично напиваться, как делал до встречи с Виктором. Ему хотелось забыться, смягчить ту боль, которая выгрызала из него приличные куски, словно голодный пес. Все остальное было не важно, поэтому Хейн даже не заметил, как вернулся его брат. Он лишь прищурил глаза, когда все светильники в комнате разом вспыхнули магическим огнем. — И какого хрена, прости за вопрос, ты тут забыл, братишка? — спросил Йохан со смешком. — Да еще и выпивку мою таскаешь. Верни, пьянь, тебе хватит! Хейн послушно отдал бутылку и поднял руки в знак капитуляции. Ему действительно уже хватило. Он почти выпил эль до конца. Наблюдая за тем, как Йохан придирчиво осматривает плескающийся на дне алкоголь, Лангре усмехнулся непонятно чему и неожиданно честно признался: — Брат, я изнасиловал Виктора. Бутылка выпала из рук Йохана, расплескав остатки эля по полу. Он повернулся к сидящему в кресле Хейну, смотря на него широко раскрытыми глазами. — Приревновал, как паскуда, — принялся пояснять Хейн, откинув голову на спинку кресла. — Решил напиться до чертиков, зашился в купальне, чтобы не нашли, не трогали, не ебали мозги. А он нашел. Блять, он меня нашел. Решил прогуляться, что ли? Приперся в купальню, помочь порывался, а я не выдержал, вжал его мордой в пол, содрал штаны и просто взял. Вот такая вот веселуха. Йохан молчал, рассматривая разбитого брата, который всего мгновение назад казался пьяным, а теперь все словно исчезло. Он смотрел пустым взглядом в потолок и сжимал руки в кулаки. Лангре-старший не собирался осуждать, потому что он сам не святой и сделал в жизни столько дерьма, из которого ему теперь не выплыть. Он лишь спросил: — Больно? Хейн посмотрел на него долгим, страшным взглядом. — Щас помру к херам, веришь? Вот тут дерет. От ткнул себя пальцем в грудь. Йохан кивнул. Подойдя к брату, он положил руку ему на плечо, сжимая сильно, чтобы показать, что он здесь. Ведь Йохан понимал. Его проклятье все еще жило с ним и будет жить до конца. Он знал эту боль, боль от того, что ранишь человека, за которого сам готов сдохнуть, и ранишь потому, что иначе не можешь. Как ни старайся, а все равно будешь ломать, держа в руках, давить пальцами и смотреть, как кровь стекает до локтей. Такова участь Лангре. Такова участь Шварцев. Чертов замкнутый круг, который не разорвать. Йохан лишь хотел уберечь своего брата и Виктора от этого, но не сумел.