Не так, как нужно

Виктор не особо любил приходить в особняк своей семьи, потому что он терпеть не мог свою семью. Все довольно просто, так ведь? Отца он ненавидел до глубины души за тот случай шестилетней давности, а к матери был равнодушен, потому что она сама никогда особо не проявляла к нему интерес. Виктор иногда думал, что она вообще забыла, что у нее есть сын. Видно было, что им она не дорожит и не то, чтобы она вообще хотела иметь сына от человека, которого никогда не любила. Единственный человек в этой проклятой семье, к которому Виктор был привязан, покинул этот мир шесть лет назад. И с тех пор мир для Виктора перевернулся с ног на голову, растерял все краски, исчезла неуемная жажда жизни, которая всегда была присуща Виктору. Сейчас ему было наплевать, когда его убьют и как. Только вот перед этим он должен поставить на колени Лангре и убить своего отца. После этого можно и умереть спокойно. Виктор имел представление, по какой причине отец вызвал его в особняк. За шесть лет в академии это первый раз, когда Виктор приходит сюда. Место, которое Шварц никогда не считал домом, никак не изменилось за эти годы. Огромное здание из холодного серого камня, массивные колонны, большой сад, где его мать выращивала розы всевозможных цветов, небольшой пруд с парой плавающих лебедей. Слишком вычурно, слишком пафосно, слишком масштабно. Виктор такое не любил. Он не любил выделяться из толпы такими глупыми способами, не любил кичиться семейным положением и деньгами, которых у него, кстати говоря, никогда не было. Прислуга отворила перед ним массивные кованые ворота, пропуская его внутрь и почтительно склоняя головы. Виктор небрежно кивнул в ответ, потому что прислугу он никогда особо не любил. Большинство из них готовы были перегрызть друг другу горло, чтобы выслужиться перед его отцом. Но были и исключения, но надолго они никогда не задерживались, потому что отец не любил тех, кто отказывается для него сплетничать. Вышагивая по широкой, вымощенной камнем, дорожке, Виктор безразлично осматривался, изредка заглядывая в окна отцовского кабинета. За ними мелькал силуэт — отец знал, что он уже пришел. И он ждет его. Дом был слишком большим, слишком богато украшенным и слишком… пустым. Виктор привык к их с Дитрихом небольшой комнатушке, где были-то всего стол, два стула, две кровати да шкаф. Зато там Виктор был счастлив, дурачась с лучшим другом и выпуская из подушек перья. И ему хотелось вернуться. Остановившись перед дверью в отцовский кабинет, Виктор набрал полную грудь воздуха и вошел без стука, впечатывая дверь в стену с оглушительным треском. Равель Шварц недовольно посмотрел на сына через плечо. — Я не позволял тебе входить! — прорычал он угрожающе. — Как ты смеешь так врываться в кабинет своего отца? — У меня нет отца, — Виктор пожал плечами. — Вот уже шесть лет как нет. Есть только ничтожество, которое пряталось под его личиной. Говори, что ты хотел от меня, и я уйду, потому что лицезреть твое лицо у меня нет и толики желания. — Наглый щенок! — Равель порывисто подошел к Виктору и схватил его за грудки, встряхивая так, что искры из глаз посыпались. — Ты мой сын и будешь делать то, что я прикажу, и говорить тогда, когда велю. Не зарывайся и помни, кому ты обязан всем. — Я ничем тебе не обязан, — Виктор стряхнул с себя руки отца и брезгливо поморщился, словно бы его вымазали в чем-то дурно пахнущем. — И я не твой сын. Можешь забыть о том, что он у тебя хоть когда-то был. Он исчез после смерти Кейтана, на которую ты его обрек. — Кейтан сам выбрал свою судьбу, — раздраженно бросил Равель. — Он выбрал проигрыш, хотя победа была у него в руках. — Тогда ты выбрал свою судьбу, — прорычал Виктор. — Я убью тебя, а если понадобится, и всю эту проклятую семью. — Думаешь, у тебя хватит сил на это? — с насмешкой спросил Равель, который из отчетов академии знал, что его сын не подает особых надежд на поприще магии. Он хорош только в рукопашном бою, но кулаки не годятся для того, чтобы тягаться с магическим щитом. — Уж поверь, для тебя мне сил хватит, — оскалился Виктор, который всеми силами старался держать одну из своих звериных сущностей под контролем. Он не хотел показывать того, на что по-настоящему был способен, до экзамена. — Ты ничего не знаешь обо мне. — Мне нет дела до того, чтобы что-то знать о тебе, — отмахнулся его отец. — Все, что мне от тебя нужно, так это чтобы ты не опозорил семью, как это сделал твой брат. Если ты проиграешь, наказание последует куда суровее, чем для Кейтана. Виктор закусил губу и впился ногтями в ладонь до такой степени, что по пальцам потекла кровь. — Заткнись! — низко, угрожающе, страшно прорычал Виктор. — Не смей даже имени его произносить, иначе я перегрызу тебе глотку! Равель посмотрел на сына с плохо скрываемой насмешкой и взял в руки розги. Он был слишком уверен в своей силе и власти, потому не видел причины бояться какого-то сопляка, которому в магическом уровне до него далеко. Если бы только Виктор мог… если бы только ему не нужно было беречь силу до поединка с Хейном… если бы только… он бы оторвал отцу голову прямо сейчас. — Ты получишь двадцать плетей в наказание за фамильярное обращение к главе семьи, — холодным тоном сказал Равель. — К стене! Виктор послушно встал к стене, стараясь спрятать выдвинувшиеся когти. Его трясло от злости и всепоглощающей ненависти к этому человеку. Животные инстинкты твердили только одно: «Убить!». И Виктор готов был убить, такая сильная ненависть жила внутри него. После первого удара боль прошила все тело тысячей раскаленных игл. Виктор дернулся и напрягся, но не издал ни звука, закусывая губу до крови и упираясь руками в стену, царапая ее когтями. Удары сыпались один за одним. Беспощадно, сильно, резко, больно. Было тяжело дышать от боли, перед глазами все плыло в кровавом мареве, ноги тряслись и подкашивались. Хотелось позорно сползти на пол и жалеть себя, заглушить боль, но Виктор упрямо стоял, вздрагивая под каждым ударом и напрягаясь еще сильнее. Из кровавых борозд на его спине ощутимо медленно, словно слизень, текла кровь, пропитывая рубашку. Пытаясь отвлечься от всего этого, от боли, от присутствия отца, от ненависти и злобы, Виктор думал о Кейтане. Это всегда спасало его. Брат всегда спасал его, даже после своей смерти. Стоило только вспомнить о нем, о его непослушных каштановых вихрах, об улыбке и неуемном позитиве, как сразу становилось легче. Виктору казалось в такие моменты, что с его плеч сняли огромный груз, который всегда тащил его вниз. Груз ненависти, неприязни, злобы и желания разрушать и уничтожать. Иногда ему думалось, что вскоре эта ненависть пожрет его целиком, а внутренний зверь, тот самый страшный зверь, вырвется на волю, уничтожая все на своем пути. И, отчасти, Виктор хотел этого. Хотел, наконец, выпустить эту тварь из оков. Спину жгло от боли, ноги начинали трястись, а когти все сильнее и глубже впивались в стену. Но Виктор держался. Как мог держался. И считал удары, замирая в те моменты, когда плеть со свистом рассекала воздух, а потом со всей силы опускалась на его спину. Восемнадцать. Глубокий вдох, от которого боль электрическими разрядами разошлась по телу. Цветные круги поплыли перед глазами, когда Виктор зажмурился. Девятнадцать. Осталось совсем немного, но ноги уже подкашивались, и Виктору потребовалась неимоверная сила воли, чтобы не дать себе упасть. Когти проехались по стене. Двадцать. Плеть последний раз рассекла воздух, располосовывая и без того уже превратившуюся в кровавое месиво спину. Виктор резко выдохнул и с трудом развернулся. На отца он не смотрел, но и без того знал, что на лице того — победное выражение. Унижать сына для него всегда было любимым занятием. Раньше на его месте был Кейтан, но Виктор об этом никогда не догадывался, потому что брат ни разу не заикнулся о том, что ему больно. Он никогда не говорил, какую боль испытывает. И Виктор не собирался. Ничего не говоря, Виктор вышел из кабинета отца и поплелся к выходу, едва волоча ноги. Перед глазами все плыло, уши резало от постоянных криков взволнованной прислуги. Кто-то пытался остановить Виктора, хватая его за руку, причиняя боль, но Виктор вырвался и пошел дальше. Упрямо и не останавливаясь, потому что знал, что, если остановится, уже не сможет больше сдвинуться с места.

***

Короткая и яркая вспышка от транспортной руны привлекла внимание Хейна Лангре. Воздух задрожал от ощутимо знакомой магии — и на тренировочном поле академии появился Виктор собственной раздражающей персоной. Отпрыск Лангре хотел привычно съязвить, как и всегда, стоило ему лишь увидеть Виктора, но слова так и застряли в горле, потому что Шварц, словно подкошенный, рухнул на мягкую траву лицом вниз и замер. Прихвостни Лангре, словно стая голодных гиен, бросились к Виктору, надеясь вдоволь поиздеваться над ним, но Хейн рванул за ними, чувствуя, как неприятно скребется что-то внутри при одной мысли о том, что с Виктором может быть что-то не так. Это происходило всякий раз, стоило кому-то, кроме самого Хейна, поднять руку на Шварца. Ведь только Хейн мог издеваться над ним. Остальным лучше было бы никогда не протягивать руки к Виктору, если они не хотели их лишится. — Кажется, он сдох! — радостно выкрикнул один из прихвостней Лангре — жадный до чужой боли Диего. Препротивный экземпляр, но иногда даже он был полезен, поэтому Хейн не спешил избавляться от него. Диего громко заржал и толкнул Виктора носком ботинка. Тот сдавленно замычал, но больше не сделал ничего из того, что было ему свойственно. Привычный Хейну Виктор откусил бы Диего ногу по самое колено, если бы тот посмел коснуться его. Пусть все и считали Шварца слабаком, тот не проигрывал никогда и никому. Никому, кроме самого Хейна. Он был из тех, кто мог дать в морду за любое оскорбление. Отсиживаться и молча принимать на себя удары и насмешки было не тем, что сделал бы Виктор Шварц. Хейн знал это, как никто иной. И он хотел, наконец, понять, кто такой на самом деле этот парень. И почему его глаза иногда становятся похожи на глаза змеи. Такие же яркие, холодные, кровожадные. С вертикальным зрачком. Растолкав ржущих парней, Хейн остолбенел, рассматривая тяжело дышащего Виктора, лежащего ничком на траве. Вся его спина была разодрана розгами. Окровавленные ошметки рубашки прилипли к коже и бороздам, из которых все еще продолжала сочиться яркая, свежая кровь. Зрелище буквально лишило Хейна самообладания. Потому что никогда до этого никто не избивал Виктора до такого состояния, когда он не мог пошевелить даже пальцем. Когда Диего в очередной раз собирался пнуть Шварца, Хейн зарычал, словно зверь, и резким ударом в челюсть сшиб того наземь. Диего прикусил свой болтливый язык и с ненавистью посмотрел на Лангре, стирая с подбородка дорожку выступившей крови. — Ты чего творишь, урод? — выплюнул тот. Хейн посмотрел на него взглядом, способным заморозить реку. Диего мгновенно заткнулся. Он хорошо понимал, кто из них двоих сильнее. — Проваливайте! — прорычал Хейн угрожающе. — Чтобы через мгновение духу вашего здесь не было. Его прихвостни дураками не были, пусть большую часть времени успешно их из себя корчили, поэтому смекалка у них хорошо работала. Связываться со взбешенным Лангре не хотелось никому из них, особенно перед экзаменом, поэтому они послушно ретировались настолько быстро, насколько было возможно. Хейн провожал их взглядом до тех пор, пока они не скрылись из виду, после чего присел перед Виктором на корточки, осторожно прикасаясь тонкими пальцами к его лицу и убирая прилипшую прядь ярко-синих волос. Этой идиотской привычки красить волосы в попугайские цвета он никогда не понимал, но не мог не признать, что Виктору шло. Да и было проще угадать его настроение, потому что цвет чаще всего ему соответствовал. — Мать твою, и во что ты ввязался на этот раз, придурок? — прошипел Хейн, перехватывая бессознательное тело и забрасывая себе на плечо, чтобы не трогать кровящую спину. Та и без того являла собой удручающее зрелище. Неся Шварца в его комнату в академии Хейн надеялся лишь на одно: что там не будет этого вездесущего Дитриха Веллера, который бесил лишь тем, что просто жил на этой земле. Хейн ненавидел его так сильно, как никого и никогда в своей жизни. Потому что Дитрих имел слишком большое влияние на Виктора. Одного его слова или прикосновения было достаточно порой, чтобы злость Виктора потухла, будто огонь, залитый большим количеством воды. И тогда Виктор бросал на Лангре короткий взгляд, презрительно фыркал, хотя всего мгновение назад готов был броситься в бой и разорвать ему глотку, а после уходил, оставляя Хейна в одиночестве. Это бесило больше всего. За это Хейн ненавидел Дитриха. Но Веллера в комнате не оказалось. Лангре облегченно выдохнул, осторожно сгрузив Виктора на кровать. Тот болезненно застонал, когда напряглась его поврежденная спина. Подсохшие корочки ран лопнули, и кровь потекла по коже, пачкая белые простыни. Хейн закусил губу. Странным образом ему тоже было больно. Словно бы между ним и Виктором всегда была какая-то чертовски странная связь. Больно одному — больно второму. Хейн знал, что Виктор тоже чувствует его. Он видел не раз и не два его выражение лица в те моменты, когда сам получал раны. Виктор кривился, удивленно посматривая на то же самое место на своем теле, куда был ранен Лангре. Хейн не был силен в медицине, потому что все свое время уделял лишь боевым заклинаниям, но кое-чем он все же мог помочь. Набрав в таз воды, он поставил его перед кроватью на невысокий деревянный стул, а сам мягко опустился на кровать рядом с Виктором. Смочив тряпку прохладной водой, Хейн принялся отмывать от крови ровную и сильную спину, пытаясь отмочить прилипшие ошметки рубашки. Виктор глухо стонал в ответ на каждое прикосновение к ранам и сжимал зубы, выдыхая коротко и рвано, после чего расслаблялся и затихал, когда Хейн прикасался к его волосам другой рукой, перебирая поразительно мягкие и гладкие пряди. Для парня у Виктора были слишком ухоженные и длинные волосы. «Как девчонка!» — можно было бы сказать, но Хейн знал, что Шварц никогда не занимался этой ерундой. И всем, кто смел раскрыть рот и назвать его так, он наглядно подтверждал, что «девчонкой» является в последнюю очередь. И выбитые зубы, которые шутники потом собирали по всему полу, были тому хорошим подтверждением. Осторожно отделив от кожи все присохшие куски ткани, Хейн бросил их на пол. Мутные алые пятна тотчас же расползлись по тонкому светло-серому ковру. Маг посмотрел на них нечитаемым взглядом, а потом перевел глаза на исполосованную спину. Судя по количеству борозд, ударов было не меньше двадцати. Только один человек мог это сделать. Равель Шварц. Хейн знал о непростых отношениях внутри семьи, которые обострились до предела после смерти Кейтана. Инцидент шестилетней давности Лангре не забудет никогда, потому что его старший брат до сих пор просыпается ночью от кошмаров и хранит в ящике стола письмо, где говорится о смерти Кейтана. Это напоминание. О чертовом проклятье и о боли, которая снедает его изнутри. Хейн не хочет идти по тому же пути, но понимает с каждым разом, что это невозможно. Стоит ему увидеть Виктора, как хочется сцепиться с ним, как последний дворовый пес, хочется спровоцировать его, причинить боль, от которой потом вечерами его самого сгибает в три погибели. Это чертовски херово, но Хейн не может иначе. Он причиняет боль ему, рычит по ночам от нее же сам, а потом все повторяется сначала. Проклятый замкнутый круг. И Лангре понимает, что если Виктор умрет так же, как и Кейтан, то он попросту сдохнет. Боль сожрет его, раздавит, уничтожит. Потому что Хейн, блять, невыносимо любит и ненавидит Виктора. Он готов порвать любого, кто причинит ему вред, несмотря на то, что тоже это делает. Он готов порвать себя, и он рвет себя каждый день, сдыхая всякий раз, как наносит удар. И сейчас он готов рвануть в особняк Шварцев и прирезать чертового Равеля, потому что никто — черт возьми, никто! — не имеет права поднимать руку на Виктора. Кроме самого Хейна. Шварц дернулся, слегка прогибаясь в спине, когда Хейн неосторожно прошелся по одной из глубоких борозд. Мага самого прошила чуть ослабленная, но ощутимая волна боли. Он скривился, успокаивающе поглаживая Виктора по волосам и окутывая вторую руку тусклым белым свечением. Врачевание было одним из главных предметов в академии, но Хейн не уделял ему особого внимания. Оказалось, что зря. Собственная кожа на спине неприятно тянула и ныла. Хейн повел плечом, словно бы это могло избавить от боли, и легко коснулся магией ран. Те затягивались, пусть и довольно медленно и мучительно. Виктор всякий раз дергался от боли и закусывал губу едва ли не до крови. Его удивительно плавные и аристократичные черты лица кривились, становясь более резкими и неприятными. Хейн не выдержал ноющей боли в нижней губе и наклонился к Шварцу, целуя его, мягко облизывая, проводя языком и позволяя кусать себя. Во рту разливался металлический привкус, но это было приятно. Губы Виктора оказались мягкими и чуть прохладными. — Ну надо же, никогда не думал, что увижу нечто подобное, — протянул внезапно знакомый издевательский голос, и Хейн вздрогнул. Видеть эту тварь ему сейчас хотелось меньше всего на свете, но он все же обернулся, рассматривая стоящего в дверном проеме Дитриха, прислонившегося плечом к дверному косяку. Его тонкие и бледные губы были растянуты в издевательской улыбочке, а в серых глазах застыло победное выражение. Хейн презрительно фыркнул. Как и всегда Веллер выглядел, как дорогая кукла с картинки. Невысокий и обманчиво хрупкий, с узкими плечами и тонкой шеей. Молочно-белая кожа, будто фарфоровая, правильные черты лица, выразительные серые глаза и пепельные волосы с бирюзовым отливом, падающие ему на плечи. За ним бегало пол-академии, надеясь затащить его в постель, только вот многие поумерили свой пыл, когда узнали, что одним прикосновением он способен рассечь человеческое сердце. Лучший врачеватель и наследник самой известной на всю империю семьи магов-медиков был способен и не на такое. Но Хейн все равно ненавидел его. И не хотел себе признаваться в том, что втайне уважал его. Веллер снова усмехнулся, скрещивая руки на груди. — Так это проклятье все же не выдумка, — задумчиво протянул он. — И ты все это время бесился, потому что тебе крышу от Вики сносит, верно? Как интересно. — Заткни пасть, паскуда! — прорычал Хейн в ответ, поднимаясь на ноги. — Если он узнает об этом, то ты труп. Дитрих изобразил искренний испуг. Даже ладонями лицо закрыл, смотря на Хейна сквозь пальцы. Театрал херов! — Мамочки, как страшно! — прощебетал он, совершенно не испытывая страха перед Хейном. Потому что он был способен победить. И они оба это знали. Его рука предупреждающе касалась груди Лангре. Одной секунды хватит, чтобы сердце того перестало биться. — Я тебе не Вики, Лангре, играть с тобой не буду, — прорычал Веллер, внезапно став серьезным. — Мне плевать, что и как тебя там связывает с Вики, но если ты на экзамене попробуешь выкинуть хоть что-то, из-за чего он пострадает, я убью тебя! Ты понял меня? — Отвали! — Хейн не ответил, перехватив лекаря за запястье и откинув его руку. После чего он просто ушел, стараясь прийти в норму и не сорваться. Он ненавидел этого типа слишком сильно, но понимал, что у них слишком много общего. И они оба готовы грызть глотки за Шварца кому угодно. Это бесило до зубовного скрежета, но Хейн вынужден был признать, что с Дитрихом у него меньше шансов сожрать себя заживо от осознания того, что он сделал что-то непоправимое. Потому что Веллер сдохнет, но Виктора защитит.