Не так, как нужно

Шварц не привык чему-то удивляться в своей жизни. Василиск лишил его возможности чувствовать многие эмоции, что по большей части имело лишь одни преимущества. Но Виктор и сам не знал, что его все же можно удивить. Причем удивить достаточно сильно. Шокировать, если выражаться правильно. После инцидента в Арноре и разборок с местными пиратами прошло чуть больше недели. Жизнь постепенно возвращалась в прежнее русло, состоящее из тренировок, препирательств внутри отряда и еще раз тренировок. Йохан разбирался с пиратами и вел до конца дело военного советника Арнора, король по-прежнему оставался в городе, наводя там порядки и перекраивая местную власть по своему усмотрению, поэтому в столице было тихо. Особый отряд пока не был нужен, миссий никаких не предвиделось. И все члены отряда откровенно страдали от безделья и нежились на солнце после продолжительных тренировок. Дитриха все еще не было. Виктор знал, что тот по каким-то делам остался на пару дней в Арноре, а потом решил кое с чем помочь королю Конраду по просьбе последнего. Отказать монарху было бы неприлично, поэтому врачеватель вынужден был остаться. Близнецы без него скучали и грустили. Им действительно нравился взбалмошный, саркастичный, неуправляемый Дитрих, который не мог просидеть ни секунды без конфликта или приключений на собственную задницу. Впрочем, именно за это его стоило любить в первую очередь — с ним никогда не бывало скучно. Это за столько лет дружбы Виктор прочувствовал от и до. Но не отсутствие Дита было главным. Шварц не переживал за него, а просто верил тому, что друг в скором времени вернется. Неожиданностью для него стало больше то, что в первый же день после возвращения из Арнора у него на пороге появился Хейн собственной потрясающе-раздражающей персоной. Он просто молча стоял в дверном проеме, пока Виктор его рассматривал с головы до ног, считая, что ему подослали двойника или он просто спит и видит дурной сон. В хорошем не могло быть Лангре. Однако тот был. Немного хмурый и… неуверенный. Черт подери, Лангре да не уверен в себе? Это было чем-то запредельным, поскольку этот придурок всегда казался самоуверенным больше, чем нужно. Но тогда он просто смотрел своими серыми, так отличающими его от любого отпрыска его семьи, глазами и молчал. Смотрел и молчал, словно Виктор должен был сам догадаться, что именно этот идиот пытается сказать своими гляделками. Виктор не понял, поэтому спросил напрямую, что Лангре здесь забыл. И все закончилось в комнате за закрытыми дверями, когда они снова занялись сексом. Самым ласковым и нежным, какой только мог представиться Виктору. Он и не знал, что такое вообще бывает. Особенно с Хейном. Но тот был до странного честным и не отводил глаз ни на секунду. Виктору даже показалось, что он видит в серой глубине безграничное обожание и привязанность, но быстро отбросил это все. Такие люди, как Хейн, не могли испытывать что-то подобное. Это ложь. Иллюзия. Обман. Ничего больше. Только Хейн приходил каждый день и даже порой оставался в комнате Виктора с молчаливого согласия последнего. Шварц не спешил прогонять, потому что ему было… было странно удобно в обществе Хейна. Наедине тот был словно другим человеком. Они почти не разговаривали, потому что это не было смертельной необходимостью. Они молчали, занимались любовью часто, долго и много, тренировались вместе. Иногда Виктор практиковал чтение книг вслух, а Хейн лежал на его коленях, прикрыв глаза, и просто слушал. Это было именно то, что нужно. То, чего Виктору порой не хватало. Размеренность, спокойствие и человек, который будет просто слушать. Хейн так же заметил свиток пергамента, который Виктор и не собирался ни от кого прятать. Тот, который оставила его мать. Где была его история, ответы на многие вопросы, которые, возможно, Виктор задавал себе сотни раз. Только вот он так и не решился открыть его и прочитать. Время еще не пришло. Лангре только повертел бумагу в руках и спросил, что это такое. Виктор ответил, что там его прошлое, и Хейн отложил пергамент в сторону, больше к нему не возвращаясь. Он тоже был из тех людей, которые никогда не наседают с вопросами, а просто ждут, когда им добровольно все расскажут. Виктор не был уверен, что расскажет, а Хейн был уверен в обратном. Даже здесь у них образовался конфликт. Шварц понимал, что начинает привыкать в этому. Ко времени, которое Хейн проводит с ним. За пределами комнаты он все еще был ублюдком, хамом, идиотом и выпендрежником, который возомнил себя капитаном вместо брата и порывался раздавать указания. Виктор наблюдал за ним, как он орет на всех, как кидается оскорблениями в ответ, как рычит и скалится и не особенно верил, что наедине с ним остается тот же человек. Он становился мягче, молчаливее. Они изредка спорили, но спор не доходил до стабильного мордобоя, как на поле для тренировок. Они просто… разговаривали, высказывая каждый свою точку зрения. Это было странно, неправильно, но поразительно хорошо. Только было кое-что, что беспокоило Виктора. Он не забыл того, как все вышло из-под контроля на корабле. Когда он увидел всех этих детей. Ярость затопила его, погребла под собой, и он ничего не смог сделать. Слишком быстро и мощно. Василиск вырвался на свободу, принявшись крушить все подряд. Он мог убить там всех, мог убить Дитриха и Хейна, пленников. Всех, кто попался был под руку. И он едва не убил их. Если бы не Веллер, никто не знает, что могло бы случиться. Влияние твари становится все сильнее, тогда как собственный контроль Виктора ослабевает. — Я покину крепость на некоторое время, — сказал Виктор в один из вечеров, что Хейн тоже проводил рядом с ним. Они оба был разморены долгим и выматывающим соитием, и теперь Шварц поглаживал бок Хейна, на котором остался неровный шрам после сражения с василиском. Тот в ответ перебирал его волосы. Лангре не стал спрашивать о причине. Его серые глаза мимолетно скользнули к свитку, лежащему на столе. Возможно, это был просто рефлекс, возможно, ему было известно куда больше. — Думаешь, поможет? — это было все, что он спросил. Виктор посмотрел на гордый и красивый профиль и потянулся за поцелуем, неуклюже клюнув Хейна в подбородок. Тот усмехнулся и прижал Виктора ближе к себе. — Посмотрим, — отозвался он. — Но я больше не хочу терять контроль, стоит только взбеситься. — Кажется, пока ты не особенно терял контроль, хотя тебя регулярно кто-то бесит, — заметил Лангре. — Ты как баба, честное слово. Есть кто-то, кого ты не хочешь убить? Виктор задумался. — Тебя, например, раз уж ты лежишь в моей постели, — слукавил он. Хейна ему хотелось прибить больше всего. Не всегда, но хотелось. Лангре фыркнул. Виктор не сказал о Дитрихе, но это и так было понятно. Веллер всегда был и будет тем единственным человеком, на которого ему не плевать. Что же до самого Хейна, то Шварц с ним не из-за большой любви и привязанности. Он с ним просто потому, что это удобно. Виктор никогда не разменивался на эмоции, не гнался за ними. А Хейн гнался. Вопреки своему сволочизму, он гнался за чувствами. За эмоциями. За привязанностью к одному человеку, которую хотел искоренить, но не мог. Ее нужно было вырвать с мясом, достать каждое семя, которое потом могло прорасти, но для этого было бы проще просто убить Виктора. А на это Лангре никогда не решиться. Лучше сдохнет сам, чем будет смотреть, как Шварц истекает кровью. — Заткнись, — процедил он в ответ, противоречиво осторожно перебирая длинные пряди. Теперь они были не красными и не синими. Виктор выбрал черный цвет. Насыщенно-черный, который идеально подчеркивал холодный, льдисто-голубой цвет глаз. Только кончики волос остались размыто-красными. Ему чертовски шло. — Да ладно тебе, не будь такой занудой, Хейн, — фыркнул Шварц, поднимаясь с постели. Собственная нагота никогда его не смущала. Виктор не считал, что ему нужно что-то скрывать, и Лангре никогда не упускал возможности полюбоваться. Он много раз видел Виктора без куска ткани на теле, но красота того всегда поражала отпрыска Лангре. Шварц действительно был хорошо сложен, что стало результатом многолетних тренировок. Он не был слишком тренирован, скорее, больше обладал жилистым телосложением и сухими, не особенно выделяющимися мускулами. Черные волосы струились по спине до самых ягодиц, на которых остались белесые подтеки и следы от пальцев Хейна. — Зануда из нас больше ты, придурок, — отметил Лангре, поднимаясь с постели вслед за Шварцем. Тот не был против прикосновений. Он вообще не был против всего, что Лангре делал. Когда они оставались наедине, он позволял вести себя. Но перебарщивать не стоило, поскольку Виктор не был тем, кого легко контролировать. Он был опасным, и это Хейн усвоил уже давно. Однако, именно эта опасность, то, что они были равны между собой, привлекало Лангре больше всего. Не нужно было трястись над Виктором, словно над хрустальным. Они могли разодрать друг друга в кровь, сцепиться в драке, истрепать друг другу все нервы, но потом даже не вспомнить об этом. Виктор умел постоять за себя, был раскованным, смелым и безбашенным. Хейну это нравилось больше всего. — Морду убери! — наигранно недовольно прошипел Шварц, когда Хейн приник к его шее, сильно кусая и оставляя на коже заметный след. — Мне не до тебя. — Сам же первым прибежишь, когда потрахаться захочется, — заметил Хейн, хотя всегда приходил первым. Это ему хотелось, Виктор же вполне умел засовывать свои желания куда поглубже. Лангре не выдерживал первым, потому что ему это было нужно. Даже та чертова толика Виктора, которая доставалась ему за дверями комнаты. Он мог сдохнуть без нее. Шварц ничего не ответил. Только толкнул Хейна обратно на постель и принялся натягивать вещи, не забывая при этом наклоняться и выпячивать задницу. Лангре мог бы подумать грешным делом, что его нагло соблазняют, но Виктор не был похож на соблазнителя. Однако даже так выглядел он чертовски соблазнительно. Но он не остался. Только многозначительно посмотрел на топорщащееся одеяло в районе паха Лангре, усмехнулся и вышел из комнаты. Хейн остался в комнате один. В комнате, где отвратительно пахло Виктором, сексом и жаром. Перед глазами вставали картинки прошедшей ночи, когда Шварц горячо дышал, извивался и стонал в голос, исцарапывая спину Хейна короткими ногтями. Он не стеснялся показывать, что ему хорошо. Обвивал ногами, кусался и рычал, сжимался на члене и брал инициативу в свои руки. Хейна плющило от того, как он в кровь раздирал ему спину. Раньше он никому не позволял так много прикасаться к себе. Сбросить напряжение получилось не сразу. Хейн жмурился, водя рукой по болезненно пульсирующему члену, часто дышал, но не мог кончить. Чего-то не хватало. Даже картинки перед глазами и остатки воспоминаний в виде остатков ощущений не помогали. Но его передернуло с ног до головы, когда прохладная рука накрыла его член, принимаясь двигаться жестко, рвано. Лангре широко распахнул глаза, сталкиваясь взглядом с Виктором. Тот навис сверху, смотря пристально, изучающе, а его пальцы стискивали член до боли и звезд перед глазами. Чтобы кончить, потребовалось всего несколько мгновений. Хейн с рычанием вцепился пальцами в плечо Шварца, который довольно усмехался, рассматривая забрызганную семенем руку. — А теперь собирайся и выметайся из моей комнаты, — ласково промурлыкал он на ухо Хейну, демонстративно слизывая с одного пальца белесые капли. И ушел окончательно. Хейн понял это, потому что его присутствие совсем пропало. Лангре откинулся на подушки, закрывая глаза сгибом локтя. Он чертовски хотел эту сволочь в единоличное пользование. Но знал, что никогда не получит. Даже если спалит весь мир к чертям, ему никогда не получить Виктора!

***

Виктор терпеть не мог собственный дом. Здесь не случилось ничего хорошего. Здесь не было тех, кто его любил. Никогда. Это было проклятое место, которое он не мог покинуть до тех пор, пока не попал в Академию. Это была его тюрьма. Его рабская клетка, из которой он вырвался, раскрыв крылья с полной силой. Но ему все еще нужно было что-то от этого места. Точнее, не что-то, а кто-то. Единственный человек, который хотя бы что-то знал о его магии и мог помочь. Виктор не хотел больше никого ранить только потому, что не может удержать свою сущность под контролем. Ему нужна была помощь, и он надеялся, что сможет ее получить. Стражники замерли, когда он появился перед дверями дома. Видимо, отец дал им приказ никогда больше не пускать своего отпрыска на порог, но каждый в столице знал теперь, на что на самом деле способен Виктор Шварц. Он не был больше позором семьи, он был тем, кто едва не разрушил арену и не убил собственного отца на виду у всего города. — Ваш отец не велел вам появляться на пороге особняка, — проблеял один из стражников. Они были еще молодыми, немногим старше самого Виктора, неопытными и трусливыми. С матерыми волками, работавшими на его отца долгие годы, Шварц был знаком. Они бы скорее просто попытались вышвырнуть его, чем стали бы говорить. Не факт, что это у них был вышло. — Я пришел не к нему, — ответил Виктор. — Мне нужна моя мать. Пусть ее попросят выйти, если уж мой папенька не желает видеть меня на пороге этого проклятого дома. — Этого тоже не положено, — отозвался второй. Виктор удивленно приподнял бровь. Его отец решил и свою жену держать взаперти, чтобы она носа не показывала? С чего бы это? Он только собирался податься вперед, начиная менять черты лица, когда за воротами показалась тонкая фигура его матери. Она был облачена в розовое, легкое платье, открывающее плечи. Ее волосы струились по спине. — Прочь с дороги! — потребовала она властно. — Пропустите его! Стражники заколебались, но одного взгляда хватило, чтобы их пыл поутих. Ворота с грохотом отворились, и перед Виктором расступились. Он прошел на территорию, следуя за своей матерью. Виктор смотрел ей в спину, замечая, что она заметно осунулась, но осталась все так же статной и красивой. Они молча шли по узкой алее, по обеим сторонам которой росли душистые яблони и апельсины. Время цветения давно закончилось, но они выглядели красиво даже просто с изумрудными листочками, от которых отражался солнечный свет, создавая зеленоватые блики. Плоды были пока еще небольшими, но от них сочно пахло фруктами. Виктор любил это место, особенно журчащий впереди фонтан, которым заканчивалась алея. Он был большим, мраморным, со статуей русалки, за спиной которой выпрыгивал дельфин. Вода в фонтане была теплой и кристально чистой, потому что его регулярно чистили и избавляли от тины и плесени. — Мама, — первым нарушил тишину Виктор. Было непривычно звать ее так. Раньше она никогда не была ему матерью. Она никогда не хотела ею быть. Но что-то изменилось после того, как она пришла к нему тогда, подавленная, испуганная, протягивая ем свиток, в котором словно заключалась ее жизнь, которую Виктор мог сломать, просто разорвав бумагу. Сесиль дрогнула и обернулась, смотря на сына через плечо. Она стояла возле фонтана, и брызги попадали на ее платье и волосы. В голубых глазах больше не было холода. Только бесконечная вина. И боль. Глухая, старая боль, которая никогда не исчезнет до конца. — Не привычно… слышать это от тебя, Вики, — она чуть улыбнулась, подходя к нему и останавливаясь всего в нескольких сантиметрах. Ее руки потянулись к его, но Виктор опередил и сам взял ее ладони в свои, ощутив, насколько холодные у нее пальцы. — Да, знакомое чувство, — Виктор улыбнулся, хотя не был уверен, что это походило на улыбку. — Что привело тебя сюда? — Мам, я… мне нужна твоя помощь. Я… на миссии я едва не убил лучшего друга. Эта магия, я не всегда могу ее контролировать. Особенно одно из моих воплощений. Слишком многие люди могли пострадать. Поэтому… ты ведь знаешь, как это… Просто помоги мне. Сесиль понимающе посмотрела на него и улыбнулась. Протянула руку, касаясь щеки. Виктору показалось на мгновение, что смотрит она не на него, а на кого-то, кто был в ее прошлом. И это почему-то всколыхнуло то, что Виктор идентифицировал, как чувства. У него никогда не было чувств к семье, кроме как к Кейтану. Но мама… теперь, возможно, он мог понять ее. Совсем немного, но мог. И потому обнял, прижимая к себе. она не ожидала этого, вздрогнула и замерла, словно птица. Потом уткнулась лбом в плечо. Так они стояли долго время, слушая шелест ветра в листве деревьев и шум падающей воды. Теплые воздух ласкал открытую кожу. — Ты так вырос, мой мальчик, — заметила Сесиль совсем тихо. — И я не была рядом, когда тебе… вам это было нужно. Но ты стал таким сильным, взрослым. Господи, как же ты… Она не договорила, но Виктор, кажется, понял то, что она имела ввиду. Эта часть истории, которая хранилась в письме. То, чего она страшилась больше всего, но о чем осмелилась поведать. И он узнает ее, но позже. — Не я должна была учить тебя, как управлять этой силой, — покачала головой Сесиль. — Но, если тебе это нужно, я научу тебя всему, что знаю сама. — Спасибо, мам. — Лучше тебе не приходить сюда, солнышко, — Сесиль выпуталась из его рук. — Я буду приходить в крепость, Йохан должен дать мне возможность приходить несколько раз в неделю. — Я поговорю с ним, — заверил Шварц, впервые чувствуя некоторую детскую радость, услышав ласковое прозвище. Мама никогда раньше не звала его так. Он никогда не чувствовал себя нормальным ребенком. — Но разве отец одобрит? — Он не может запереть меня здесь, — покачала головой женщина. — Я ему не позволю этого. Не переживай из-за этого. Возвращайся в крепость, я извещу тебя, когда прибуду. Виктор осторожно поцеловал ее в лоб и еще раз обнял. Нежность с родителем была ему чужда, но теперь он чувствовал какое-то тепло, разливающееся внутри. Словно кусок льда, который все время был внутри, постепенно начал таять. Сесиль проводила его до ворот. Виктор чувствовал, что за ними наблюдают. Отец стоял возле одного из окон, скрываясь в тени штор, и следил за каждым шагом. На его лице все еще оставалось надменное выражение, но стоило им пересечься взглядами, так мелькнул страх. Всего на мгновение, потому что Равель помнил, как сын едва не разорвал ему глотку. Женщина осторожно поцеловала сына в обе щеки, проведя рукой по его длинным волосам. Они шелком стекли между ее пальцами, и она улыбнулась, снова словно вспоминая что-то. И, когда Виктор скрылся за захлопнувшимися воротами, она окликнула его, вынудив повернуться. — Почему ты не прочитал? — спросила она едва слышно, но Виктор понял по губам. — Потому что хочу сначала узнать тебя сейчас, а потом ту, которой ты была в прошлом, мама, — отозвался он, отворачиваясь и продолжая путь. Сесиль почувствовала, как подкашиваются ноги, и она рухнула на пыльный камень, не боясь испачкать платье. Она могла быть матерью этому мальчику, той, которую он заслуживал. Она могла любить его и воспитывать его, но вместо этого закрыла себя на замок, потому что он слишком напоминал ей «того» человека. Она боялась боли, которую мог причинить ее собственный сын. И он вырос без нее, став сильным, уверенным и еще больше похожим на «него». Но он дал ей шанс исправиться, и она его не упустит. Она не потеряет еще одного самого дорогого человека.