Месть Грин-де-Вальда

      Истощённый, я вернулся в родовой замок. Хильда, увидев меня в трапезной, всплеснула руками и заахала: — Мастер Геллерт! Вы весь грязный, на вас лица нет! Пойдёмте мыться, отсыпаться, отдыхать! Да вы ещё, наверное, и голодны!       Жена настолько разволновалась, что забыла про моё разрешение обращаться ко мне на «ты», тем более что мы были одни. Сам замок был почти пуст — вся прислуга и охрана была на фронте, да и не особо она мне была нужна. Да и немудрено было такое поведение второй половинки — война же идёт, каждый день мог быть для кого-то из нас последним. Не слушая моих возражений, супруга потащила меня в уборную и сказала: — Раздевайтесь и залезайте в чан!       Я захотел было запротестовать, но увидел в глазах благоверной решимость, ничуть не уступающую моей собственной, и сдался. В конце концов, забота о муже была частью супружеского долга, и довольно важной. Вода в деревянном чане, оказавшемся мне по пояс, оказалась приятно горячей, наверняка Хильда невербально подогрела её, когда привела меня сюда. Взяв в руки мыло и щётку, Хильда принялась меня отчищать от пота, грязи и крови, к счастью или к сожалению — чужой. — Дорогая Хильден, я могу и сам помыться, — тихо возразил я, постаравшись, чтобы это не звучало упрёком.  — Вы спасли меня от Хунделя, научили колдовать, показали много интересного и захватывающего, а я даже не могу вымыть вам голову и тело? — загрустила жена. — Мастер Геллерт, вы сильны и отважны, но что бы вы чувствовали, если бы вас было некому любить, некому о вас заботиться в болезни и бессилии?       Я задумался. Несмотря на свою юность и наивность, до сих пор ещё не вытравленную до конца, Хильда сказала нечто важное и мудрое. Не найдя пока слов для ответа, я уселся поудобнее и подставил жене голову.       После мытья я, укутанный в свою же одежду, только уже выстиранную, сидел на кровати в своей комнате и думал, что делать дальше. Несомненно, императору Оттону I на его участке фронта тоже требовалась помощь, но вестей от него не было, и я из-за этого тревожился. Мысли путались. Хильда села рядом. Отвлёкшись от мрачных размышлений, я обнял её и сказал, глядя в глаза: — Прости. — Ничего, Геллерт, — прошептала она. — Ты устал, поэтому и сказал не то, что, наверное, хотел.       Какая же моя супруга всё-таки добрая, не то что я сам. Пора и мне сделать хоть что-то хорошее после той страшной сечи. Прижав Хильду к сердцу, я вручил ей свою палочку: — Хильден, ты сейчас носишь в себе нашего сына, малыша Альберта. Пусть моя палочка достанется тебе и ему, когда он родится и подрастёт. Я дарю её тебе и нашим будущим поколениям Грин-де-Вальдов. Пусть наш сын, его дети и внуки будут любить Германию, какой бы она ни была, и всячески способствовать её процветанию. Ради общего блага. — Ты говоришь так, будто уходишь, — прошептала жена. — Хильден, идёт война, — напомнил я, — и каждый день может оказаться последним. — Геллерт, — девушка всхлипнула, — ты же сильный. Сделай так, чтобы она поскорее кончилась. — Постараюсь, — пообещал я. — Геллерт! — вскрикнула она. — Я хочу быть с тобой, пока ты жив, здесь! Хочу любить тебя… — выдохнула она и сорвала с себя платье.       Но наше интимное и нежное счастье длилось крайне недолго. На следующее утро в мой замок прискакал гонец. Я встретил его у ворот. Он был весь изранен, конь от ран же околел прямо под ним, рухнув в траву. Вестовой, шатаясь и едва держась на ногах, пролепетал из последних сил: — Мастер Грин… импер… окружён… Одер… помогите…       Вымолвив эти слова, несчастный упал замертво. Да, видимо, плохо дело. Насколько я понял, та часть армии, которая охраняла восточные земли, потерпела поражение, и меня призвали на помощь. Что ж, надо вновь исполнить долг верного подданного и сына Отечества. Но в то же время я чувствовал какую-то неясную тревогу.       Поднявшись к жене, я стал молча глядеть на восток через окно. Когда-то я смотрел в этом направлении сначала с мрачным торжеством, а потом со страхом, сейчас же я глядел туда со смесью решимости и тревоги. Хильда спросила, обняв меня сзади за плечи: — Что он тебе сказал? — Меня вызывают на Одер, — сообщил я отрывисто. — Армия императора разгромлена, и он хочет, чтобы я спас положение.       С этими словами я повернулся к жене лицом. Она уткнулась мне в грудь и замерла, обнимая меня своими сильными и одновременно хрупкими руками. Обняв её в ответ, я попросил: — Взгляни мне в глаза, Хильден.       Подняв взгляд, супруга с мольбой в нём попыталась разглядеть самые мельчайшие черты моего лица. Её лицо было мокрым от слёз. — Геллерт… — она всхлипнула, — куда я без тебя? Куда я одна? — У тебя есть продолжение меня, — я погладил жену по животу. — Не бойся. Ты не одна. Я всегда с тобой, пусть даже и незримо. Ты помнишь, что я велел тебе, подарив палочку? — Да, — простонала Хильда. — Воспитывать Альберта в любви к Отечеству и отдать ему палочку в наследство. — Она вновь разрыдалась. — Умница, — похвалил я жену, — обещаю, что мы ещё встретимся, — добавил я, следуя какому-то внутреннему зову. — В Валгалле? — спросила Хильда, утирая слёзы. — Может быть, — я едва заметно приулыбнулся. — Скажи мне… — начала было Хильда и запнулась, не решаясь продолжить. — Говори, милая, я отвечу на любой твой вопрос, — подбодрил я её. — Мой портретик всё ещё при тебе? И он всегда будет у тебя? — она всё-таки решилась. — Конечно, — я раскрыл рясу и показал жене картинку на цепочке. Изображение сочилось слезами не хуже оригинала. Во время омовения жена не увидела его только оттого, что я его снял. — Можно ещё вопрос? — поинтересовалась Хильда. — Задавай, — я ободряюще улыбнулся супруге. — Ты явился из другого века?       Вопрос обожаемой супруги был не в бровь, а в глаз. Честно говоря, я сам спровоцировал его, потому что я пересказал ей пророчество Михеля, и она помогла мне его расшифровать. А времени догадаться о моей истинной сущности у неё было полно. Но я решил проверить, точно ли она говорит сознательно, или бормочет невпопад, лишь бы не молчать: — Почему ты так решила? — В пророчестве про тебя сказано «Живый вне времён и сильнейший во имя истины явится трижды», — напомнила Хильда.       И вот тут меня припёрли к стене, причём железобетонно. Нет, я не совершил ошибку, выдав жене содержание пророчества, просто привык к тому, что ей можно доверять. Моё доверие оправдалось — она не стала болтать, но раскрыла моё истинное обличье для себя самой. И мне ничего не оставалось, как открыть Хильде правду: — Да. Я пришёл из иного времени, из далёкого будущего. — И там всё совсем другое? — полюбопытствовала она. — Да, — согласился я. — И ты вряд ли поймёшь краткие объяснения об этом, а времени на долгие рассказы у меня нет. — Няня Фрида часто доказывала мне, что от того, как мы поступаем, зависит то, что будет потом, — сказала Хильда. — И ты пришёл в это время, чтобы изменить своё? — Да, — признался я, — объяснять слишком долго, но в основном это так. — Геллерт, — тихо и медленно продолжила жена, — несмотря ни на что, ты был добр ко мне. Ты спас меня, учил, любил. Пусть то, ради чего ты пришёл сюда, удастся. Прожив здесь много дней, больше года, ты отнял эти дни у своего времени. Пусть эта жертва будет не напрасной, Геллерт. — Хильден, ты самая лучшая и умная волшебница всех времён, — прошептал я в ответ. — А почему ты такая умная? — спросил я, усмехнувшись. — Ну… — супруга смутилась, — чему-то научила няня Фрида, чему то ты. Ты ведь учил меня думать и рассуждать, задал прочесть много книг. — И ты стала едва ли не умнее меня самого, Хильден, — признал я, по-прежнему нежно обнимая жену. — Будь умницей. Вырасти сына. Я оставляю вам всё, что у меня есть: книги, котёл, снадобья и рецепты. С собой я возьму только Га Булга.       Мы ещё немного постояли в объятиях друг друга, шепча слова любви и прощания, затем я забрал своё личное оружие, трансгрессировал в Дурмстранг и сразу же пошёл в лазарет. Зрелище передо мной открылось неутешительное. Из всей заранее натренированной команды у меня осталось девять учеников, и все были серьёзно ранены. К счастью, их состояние было хоть и тяжёлым, но не угрожающим жизни. Один из них, лежащий, увидев меня, рванулся сесть на кровати, но застонал от боли и рухнул обратно. Я сказал, встав посреди палаты: — Я очень благодарен вам всем за то, что вы честно исполнили свой долг. Вы храбро сражались против превосходящих сил противника и получите известность и почёт. Без вашей поддержки мы бы не выстояли. — Мастер Грин-де-Вальд, — подал голос лекарь, высокий и худой чародей с чёрной бородой, — эти юноши и девушки не унимались, всё расспрашивали меня, когда вы придёте. И они уверяли меня, что снова хотят воевать. — Да, да! — заголосили мои бойцы. Видимо, сказать об этом напрямую они отчего-то стеснялись. Это мне очень льстило, но я понимал, что воевать дальше они сейчас не смогут. Я около минуты задумчиво глядел на своих подопечных, затем ответил: — Нет, вы уже отвоевали своё. Вы истощены и изранены. Отдыхайте и лечитесь. — Но… — начала было возражать одна из девушек. — Никаких «но»! — сердито отрезал я. — Подумайте сами, война рано или поздно кончится. А кто будет отстраивать вновь всё, что было разрушено? Кто будет развивать всё то, что я заложил? Правильно, только вы, больше некому. — Вы говорите так, будто в следующем бою можете погибнуть, — заметил тот юноша, который хотел рвануться навстречу мне. — Да, так оно и есть, — согласился я. — Война — это война, и для каждого из нас очередное столкновение с врагом может оказаться последним, это касается и меня тоже. — Но вы самый сильный волшебник на свете! — запротестовал тот же юноша. — Конечно, мой юный друг, — я не стал прямо возражать, — но сейчас ситуация другая. Рано утром я получил известие о том, что армия императора разгромлена, и только я могу спасти положение. Если наша первая битва была нападением из засады, то сейчас мне предстоит встреча с противником лицом к лицу. А там уже всё совсем по-другому. — Но это очень сложно в одиночку… — продолжала упорствовать та же девушка, что хотела протестовать против оставления на лечении. — Эта задача как раз для меня как верховного чародея и сильнейшего боевого мага, — настоял я на своём. — Если я вернусь, будем жить дальше как ни в чём ни бывало, а если нет… — я помолчал немного, собираясь с силами, — то всё, что я сделал, останется на дальнейшее развитие вам.       С этими словами я покинул лазарет и саму школу. Пришла пора идти на ещё один бой — спасать императора. Я прекрасно понимал, что если Германия потеряет свою армию, то вместе с ней падёт и новорождённое государство. А я строил новую Германию вовсе не для того, чтобы она тут же погибла под гнётом захватчиков.       Во время мирного периода я, налаживая работу нового магического общества, объездил всю страну, от Рейна до Одера, от датских фьёфов до Альп. И знание местности помогло мне. Трансгрессировав на берег Одера, я увидел строй латников и флаги. Вражеские.       Вот оно, место боя. Оглядываясь, я заприметил небольшой холмик. Взойдя на него, я увидел, что германские войска, будучи оттеснёнными к опушке леса, сдерживали напор неприятеля. Шатёр Оттона I, каким я его помнил по итальянскому походу, стоял чуть в глубине. Да уж, положение отчаянное. Одного из наших солдат, неосторожно отошедшего от строя, на моих глазах застрелили из лука, он упал замертво. Насколько я видел, противник окружил лес. Шатра неприятельского командования не было видно; он либо был далеко, либо расположился по другую сторону леса. Вообще, местность была лесисто-холмистой, видимо, расчёт был на то, чтобы нападать из засад, но враг оказался сильнее, хотя не успел пройти далеко. Но нашим войскам был наглухо перекрыт доступ к речной воде, и это было хуже всего. Таким образом венгры захватили Оттона I в ловушку: германские войска не смогли бы продержаться дольше двух-трёх дней. А если учесть, что гонец наверняка затратил много времени на то, чтобы добраться до моего замка, то положение наверняка было отчаянным. И я прибыл как нельзя вовремя.       Прицелившись и сосредоточившись, я трансгрессировал в третий раз, на этот раз к императорскому шатру. Охранявшая его стража сначала бросилась на меня с мечами и копьями, но узнав меня. Остановилась и стала радостно кричать: — Генрих Славный здесь! Генрих Славный пришёл к нам на помощь!       Из шатра послышался хорошо знакомый голос: — Войдите же, мой верноподданный друг!       Я вошёл. Император расположился совершенно так же, как и во время итальянского похода. Улыбаясь, государь пригласил меня сесть на раскладной стул. Я весьма удивился: он же вполне мог поставить командовать армией кого-нибудь другого, не подвергая свою жизнь опасности, но отчего-то не сделал этого. Я сразу же спросил об этом: — Ваше величество, почему вы тут, в гуще боя? Здесь же опасно, к тому же вас окружили. — Я знаю, — монарх вздохнул. — Но дело в том, что я обещал герцогам, как вы должны помнить, помогать в военных делах. Поэтому я привёл сюда часть армии, подчиняющуюся лично мне. И сейчас держится именно она, да ещё есть сотни герцога Саксонского. Прочие войска разгромлены и отступили.       Что ж, теперь всё ясно. А я и не вспомнил сначала про ту часть договора. По крайней мере, это логично. Обещал помогать — исполнил обещанное. Иначе бы свергли, да и авторитет поддержать надо. Видимо, сами они не справились, раз позвали на помощь меня. О подробностях сложившихся обстоятельств я и решил узнать в первую очередь: — Как же получилось, что вы начали проигрывать? Вы же на обсуждении стратегии говорили, что наши и неприятельские силы примерно равны. Мы договорились о том, что каждая часть армии встречает врага на своём направлении. Как же вышло так, что вы потеряли преимущество, заключавшееся в выгодной позиции по эту сторону Одера и знании местности? — Ваше знание искусства стратегии делает вам честь, — похвалил меня Оттон I. — Вы рассуждаете о военном деле едва ли не лучше любого из герцогов. Но к сожалению, наш план не удался. Сначала мы действительно успешно сдерживали натиск врага, уничтожив мосты и закрепившись на реке, как это сделали и вы, насколько я знаю. Но к несчастью, неприятель одной из частей своей армии обошёл нас с тыла, подкупив одного из пограничных маркграфов, пропустившего захватчиков через свои земли, и ударил нам в спину. Мы отвлеклись, потеряли Одер. А дальнейшее вы уже увидели сами.       Вот оно что! Императора предали! Впрочем, неудивительно. Конечно, честь и долг значили многое, но не всё. Охотнее служили не всегда тому, кому присягали, а тому, у кого острее меч и толще кошель, ничего нового. Особенно уязвимы были как раз пограничные земли. Центральная власть далеко, а враждебный феодал — вот он, перед носом, и для хотя бы относительного спокойствия хочется хоть как-то договориться. Не случайно границы день ото дня перекраивались, постоянно бушевали территориальные конфликты, и даже самый ответственный и внимательный правитель часто не знал, где заканчиваются его владения и кто ему верен, а кто нет. Так что в случившемся Оттона I было винить никак нельзя. Государь вздохнул и спросил: — А как шло дело у вас?       Я кратко пересказал события своей маленькой кампании. Император обрадовался: — Вы и ваши люди совершили настоящий подвиг! Горсткой едва за две сотни остановить целое войско — это многого стоит! Если мы переживём эту войну, то я щедро награжу всех волшебников, сражавшихся на нашей стороне, даю вам слово государя. Вы своей заблаговременной подготовкой к войне и самими военными действиями спасли страну, маркграф Грин-де-Вальд! — К сожалению, выжили лишь немногие, и воевать теперь некому, кроме меня лично, — признался я. — Остальные в лазаретах и на домашнем излечении. — От калеки проку мало, он даже палку не удержит. Вы правильно поступили, отозвав их в тыл, — согласился монарх. — Потом они в мирное время пригодятся. А вы и сами воевать умеете, правда ведь? — Правда, — подтвердил я. — Скажите, вы дали какие-нибудь распоряжения на случай своей гибели от руки неприятеля? — полюбопытствовал император. — Положение-то отчаянное, и вполне может случиться так, что кто-нибудь из нас погибнет. Я сам не могу назначить наследника, как древние цари, потому что имею ещё не такую власть, чтобы передавать её сыну или внуку. А вы сами распорядились на этот счёт касательно самого себя? — Только жене — воспитывать сына, — сознался я. — Я считаю, что наши чародеи вполне способны поддержать и развить то, что я начал. В конце концов, я основал школу и учреждения, они есть уже полтора года, люди успели к ним привыкнуть. И я дал волшебникам много невиданных доселе прав и свобод, особенно избавив их от надзора церкви. А уж то, как люди этим распорядятся, зависит только от них самих. Да и конструкция, держащаяся на одном человеке, подобна лесному шалашу, построенному на ветке дерева: сруби эту ветку — тогда всё полетит вниз и сломается. Так что моё устройство по-настоящему прочное лишь при том условии, если оно продолжит работать без меня самого. — Очень мудрое решение, друг мой Генрих, — согласился монарх. — Но довольно сидеть попусту. Я слышу, что стрелы свистят всё ближе. Пора нам с вами выходить на битву, как настоящим воинам, мужественным и самоотверженным. Это у вас оружие такое? — император обратил внимание на Га Булга. — Да, — ответил я. — Своё, магическое. И оно ничуть не хуже мечей и луков. — Зная вас, я и не сомневаюсь в этом, — отозвался монарх. Оруженосец уже начал надевать на него доспехи. Я же не нуждался в них и первым вышел наружу. Шальная стрела со стороны реки почти в тот же миг просвистела над моим ухом, и я поспешил поставить щитовые чары. Видимо, вражеские колдуны «запеленговали» меня. Что ж, недолго им осталось наглеть. Я лёг на землю и наложил на себя чары невидимости, после чего трансгрессировал на тот холм, где появился изначально. Первой задачей было осмотреть порядки вражеских войск, мне совсем не улыбалось быть нашпигованным стрелами, едва покажусь над травой. Конечно, чары невидимости были только наложены, но неприятельские колдуны вполне могли попытаться их снять, ведь они уже знали о моём присутствии на поле боя. Но иного способа узнать что-то не было, поэтому всё же пришлось поднять голову из травы. Стрельбы и заклятий в мою сторону не последовало, я немного осмелел и привстал на корточки, стал осматриваться. Я увидел, что сотни неприятеля состояли в основном из бойцов ближнего боя, лучников и чародеев было не особенно много. Все они стояли в стороне от основной массы вторженцев и обстреливали ставку императора. Я сжал Га Булга покрепче и приготовился выпустить струю пламени. Конечно, я понимал, что буду тут же обнаружен, но выбора у меня не было. Прицелившись, я скомандовал Га Булга выпустить пламя в горстку колдунов. Луч ударил в них, их мантии стали тлеть. Отвлёкшись от императора, они развернулись ко мне. Я приложил немного большее усилие, и двое из них вспыхнули аки спички. В меня полетели заклятия. Пригнувшись, я выпустил ещё один луч пламени почти наугад и трансгрессировал.       В течение двух часов я скакал трансгрессией по холмам и равнине. Я то просто перемещался, то прицельно бил Га Булга по вражеским отрядам. Копьё едва не раскалилось в моих руках, но я чувствовал вовсе не боль, а текущую по оружию энергию, которую сам направлял. Я чередовал трансгрессию и атаки, но хаотично, чтобы не прервали серию. Скорость была сумасшедшей, я едва понимал, что делаю. Чувствовал только, что если остановлюсь, то сразу стану трупом. Руки дрожали, голова кружилась, сердце колотилось как бешеное. Всё на бой! Все силы на атаку! Я чувствовал себя танком, который до сих пор не подбит лишь оттого, что быстро едет и прячется за укрытиями. Я уже почти оглох, канонада хлопков из палочек и посохов преследовала меня. То и дело я бросался на землю, стрелял, трансгрессировал и снова стрелял. Время схлопнулось в тикающие мгновения выстрелов и перемещений. Чары невидимости давно уже исчезли. Я понял, что если не остановлю этот напор, меня истощат и уничтожат.       Я приметил, что колдуны собрались вокруг небольшого шатра, где, видимо, расположился их предводитель. Мои предыдущие атаки были издалека и в основном по лучникам. Удары по магам оказались не особенно эффективными из-за расстояния и их щитовых чар. Я трансгрессировал прямо к шатру. На пару мгновений передо мной возникло ошарашенное лицо бородатого и бровастого чародея в красной мантии, но больше ничего я разглядеть не успел — просто запустил Га Булга на полную мощь. Шатёр покрылся льдом, искорёжился молниями и вспыхнул, и всё это одновременно. Отвернувшись, я обнаружил, что меня окружили. А следующая попытка трансгрессии не удалась. То ли сил на неё не осталось, то ли мне её заблокировали. Но это было уже неважно. Что ж! Я Грин-де-Вальд, и сейчас я покажу, что со мной ссориться крайне опасно.       В 1945 году я не рискнул так биться по двум причинам: враги были примерно равной со мной силы и дали мне крошечный шанс на жизнь. Здесь же враги оказались слабее, но при этом они вовсю пытались меня прикончить. Так что я не имел даже призрачной возможности выйти из боя, тем более что напал сам, первым. Так что осталось только сжать Га Булга покрепче и поэкспериментировать с ним как с оружием ближнего боя, причём прямо в полевой обстановке. Собрав силы в очередной раз, я бросился на ближайшего колдуна и вонзил копьё ему в грудь. Враг тут же задрожал, словно через него пропустили ток высокого напряжения, и упал на землю замертво, обуглившись. Остальные испугались и немного отступили. Я стал бить других противников, они то сгорали, то обмораживались, то тоже умирали от разряда, как и первый. Я бежал вперёд, колол снова, стрелял заклятиями, но врагов было всё ещё очень много. Я мог за один раз поразить не более двух-четырёх. Да, армия противника уменьшалась, я наделал нешуточный переполох, германские бойцы начали оправляться от стихшего напора, но этого было мало. Один в поле не воин. А враг превосходил меня если не умением, то числом уж точно.       Тут я почувствовал, что силы кончаются. Я сделал всё, что мог: обрёл авторитет и силу, основал род, стал верховным чародеем, начал строить магическую Германию. И почувствовал чудовищную усталость: от взваленного на себя груза, от всех пережитых тягот, от непрерывного побоища, в конце концов. К тому же враг вновь начал окружать меня. Пора умирать? Или уходить?       Только сейчас я понял, что не просто так говорил с Хильдой, учениками и императором об этом бое как последнем. Так оно и оказалось, я подсознательно это чувствовал. Ещё пара минут или, в самом лучшем случае, часов, и меня растопчут.       Неужели это и вправду конец?       Я, Геллерт Леопольд Генрих Альберт Грин-де-Вальд, сильнейший маг, чтящий Магию и добившийся в ней невиданных высот, скоро умру?       Нет! Не умру! Такого быть не может! А как же моя сверхзадача?       Про меня же было пророчество «Живый вне времён… придёт трижды»? Да!       А значит, я должен перейти назад в современность! Но как?       Я судорожно соображал, всё ещё сражаясь, отнимая жизни врагов, сопротивляясь будто загнанный в угол зверь. И когда я спалил очередного чародея, то понял, что должно произойти.       Я жгу, значит, убиваю. Возмездием мне за это будет смерть. Я и вправду сгорю.       Или — как Илия — вознесусь живым в огненной колеснице?       Хочется, конечно, вознестись. Но что тогда делать с Дамблдором? Ладно уж, пальчиком ему с неба погрожу, может быть, его и проймёт. Я понял, что все мои былые опасения о смерти были совершенно ни к чему. Её можно избежать, и очень просто.       Я был очень злым. У меня были концлагеря, казни, война. Я воочию видел плачущих вдов, детей, стариков. Я видел разбомбленные дома и умирающих под снарядами людей, танки, перемалывающие траками девушек и юношей, пошедших в партизаны, несчастных нянечек в детских домах, отдающих плачущим малышам последние кусочки хлеба, дрожащих при звуках сирен. Я слышал плач, проклятия, мольбы… Я чувствовал запахи гари, крови, металла…       Я возглавил свою страну, людей из своего народа, обещая им «общее благо». Но ради этого «общего блага» я утопил полмира в крови, закрыв всем прочим людям свет солнца и жизни.       И во всех этих страданиях и несчастьях был виноват именно я.       Я не хочу быть причиной смерти, слёз и потерь. Не хочу, чтобы люди запомнили меня как жуткого тирана и людоеда.       Я хочу быть хорошим, я умею любить. Я любил свой народ, но во имя этой любви совершил поистине страшные вещи.       Я хочу вновь научиться любить, но, пожалуйста, пусть так, чтобы от этой любви никто не страдал.       Я был Тёмным Герцогом, но теперь я хочу быть Светлым. Я по-прежнему хочу дать людям Общее Благо, но теперь я понимаю его смысл совершенно иначе. Общее Благо — это то, чего хотят сами люди, а не только лишь их вождь. И построить счастье для всех на насилии нельзя. Можно только добром, терпением и трудолюбием.       Начать следует с себя. Я отрекаюсь от всего плохого в себе. Пожалуйста, пусть оно умрёт. Я хочу переродиться, начать жизнь заново.       Пусть будет жертва всесожжения, она очистит меня.       Я устрою «холокост», но уже не для других, а для себя.       Я, Геллерт Леопольд Генрих Альберт Грин-де-Вальд, пересмотрел свой взгляд на мир, осознал свои промахи и ошибки и хочу начать всё сначала. Да будет так.       Если за смерть, причинённую другим, придётся расплатиться своей смертью — да будет так.       С этими мыслями я очертил вокруг себя огненное кольцо. Изумлённые враги взглянули на меня, будто на умалишённого. А убедившись, что уже никто не нападает, я изо всех сил вонзил Га Булга себе в грудь.       Меня вновь, как в 1945 году, под огнём Дамблдора, объяли пламя и боль. Но это была очистительная, спасительная боль. Глаза застила алая пелена. Последнее, что я увидел — это взрыв и разлетающиеся от него отряды неприятеля. А затем я потерял сознание. «Геллерт, ты молодец. Ты успешно справился с первой частью своего задания».       Эта сладкоголосая речь принадлежала Магии, сомнений уже быть не могло. Я вновь плыл вне пространства-времени. Я вновь переживал путешествие по изнанке мира. Магия же продолжала меня хвалить: «Ты обрёл силу, победил врагов короля, сделал свою страну великой, основал род Грин-де-Вальдов. Но самое главное — ты победил самого себя, смог измениться к лучшему, и это твоё величайшее достижение». «Я чувствую, что не смогу убить Дамблдора, — возразил я. — Как же я с ним справлюсь?» «Справишься, а как именно — сам поймёшь, не торопись», — подбодрила меня Магия. «А как же Хильда и Альберт?» — я продолжал метаться в сомнениях. «Вот это вопрос настоящего Светлого Герцога, — обрадовалась Магия. — С ними всё хорошо, они прожили долгую и счастливую жизнь. Твоя жена утешилась в сыне и стала знаменитой зельеделицей, лекаршей и травницей, а сын продолжил твоё дело и поднял престиж Дурмстранга, он стал лучшей школой в Европе. Альберт позднее женился на дочери герцога Вестфальского, у них родились сын и дочь. Можешь гордиться ими всеми». «Что ж, значит, мой труд пропал не зря», — подытожил я. «А теперь вторая часть задания, — продолжила Магия. — Останови Альбуса Дамблдора, воспользовавшись при этом приобретённым опытом. Предупреждаю сразу, что это будет крайне непросто». «Я готов», — отозвался я. «Вот теперь и вправду готов, — согласилась Магия. — Но как прежде — добивайся всего сам, помни об этом условии. Верь в себя, и всё получится. Ну, пора возвращаться. Добро пожаловать назад в Великобританию тысяча девятьсот восемьдесят первого года».

***

      Я очнулся и обнаружил себя вновь в доме антиквара-мизантропа, в кровати. Рядом, точно так, как я её положил, лежала газета. Моя современная одежда лежала на полу. В руке находилось что-то холодное. Повернув голову, я увидел, что сжимаю Га Булга. На груди висел всё тот же автопортрет Хильды на цепочке, только уже чёрно-белый и неживой. Я успешно вернулся в современность.