Двадцать восемь дней

— Ольгерд! Ольге-е-ерд!       Спортивный тренер? Мистер Мортимер, Копченый Лосось? Старик Эверетт? Чей голос, чей?.. Над ухом загудел вибровызов. Какого… что за гадкая залупа названивает в такую рань?! — Ольгерд, надоело звать! Немедленно спускайся, ленивый оладий, иначе… пошевеливайся!       Тьфу, отец! Я отшвырнул телефон, но чуток не рассчитал силы: тот, судя по звуку, хлопнулся на ядовито-зеленый коврик на полу. Боже милостивый, и чем я перед ним провинился… перед отцом, ясное дело, не перед всевышним — тому, голову даю на отсечение, плевать на несуразного меня. Я даже не уверен, что являюсь его творением. Бог недурно отдохнул, занимаясь моим созданием (немного болезненной неуверенности? Скверный характер и смелость землеройки? Длинный нос? Панические атаки и вечно потные ладони? Так-с, а это что… о! Гнилой зуб мудрости, ты-то мне и нужен, станешь завершающим штрихом. Всё, хуевенький человечишка готов!). «Ольгерд, засоня вялый!» Я вздрогнул, оторвал взгляд от зеленого ворса и принялся спешно натягивать носки. Сделаю по-его: всё равно будильнику пора было звонить. Школа… Интересно, что же понадобилось старику?       Я немного растерялся, увидев на обеденном столе большую лошадиную кучу — зелено-коричнево-красное нечто на блюде — и только по запаху смог догадаться, что это какая-то выпечка. А есть повод?.. — Человек, сделавший Америку великой, это… — Мартин Лютер Кинг? — До начала уроков оставалось не менее полутора часов, но я попятился в сторону прихожей, прикидывая, успею ли впрыгнуть в свои Ноевы ковчеги из кожзама. — Нет! Стыдно, юноша, стыдно! Это Вашингтон, и сегодня день его рождения. Клаус сказал, в этот день принято печь вишневый пирог. Ну, понимаешь… как символ… Вишневое дерево… — Клаус? — я уже шарил рукой по полке, ища ключ. — Кто такой Клаус? — Парень из автомойки, тот, с седой прядью. Эй! Ольгерд! Ольгерд Дунаец! Сейчас же вернись, я еще не закончил, чертов засранец! — Клаусу привет, президента — с праздником! — проорал я с крыльца. Кажется, к остановке как раз подходил городской автобус. — Проект! У меня проект по физике, очень срочное дело! Пока!       Я несся добрым карьером, а вслед летели самые разнообразные упреки и проклятия. Вечером отец будет надутый как пить дать… особенно, если в гости придет этот самый Клаус. И обнаружит, что папашин пирог — полный отстой… вообще-то он должен был быть в форме дерева… пирог, не Клаус… Ну почему мистер Дунаец такой самоуверенный, упертый и твердолобый? Даже младшие школьники на уроках технологии стряпают лучше! Теперь я трясся на холодном сиденье и раскаивался: не стоило линять от папы таким предательским образом. Нужно было отъесть от кулинарного чудовища хоть кусочек, перетерпеть… Отец-то у меня всего один (хвала, что не двое), огорчать его — себе дороже. Ладно, поезд ушел. И какого дьявола я прусь в школу в такую рань?! Лиам небось только глаза продрал!       Я затруднялся вспомнить другой день, подобный сегодняшнему: ранний подъем, бегство, на часах — 7:23. Вероятно, таким утром мог бы начаться какой-нибудь фильм Джона Хьюза: главный герой — бестолковый долговязый распиздяй (но умный), героиня — королева бала, местная знаменитость, девчонка что надо. Никогда им не пересечься в коридоре, не заговорить на факультативе. И вечно их пути расходятся! Но однажды он заявляется в альма-матер на полчаса раньше. А она… она тоже. Просто так. Бывает. И вот они врезаются друг в дружку прямо посреди пустого школьного холла! И за окном занимается рассвет! Утро понедельника! Ого, ого-го! Моё сердце сделало «ту-ду-дух». Пальцы на ногах приятно закололо от новой навязчивой мысли. Сменка — легкие теннисные туфли — позволяли ступать бесшумно. Я почти летел к зеленым шкафчикам, окрыленный мечтами. Вырулил в холл и…       Думитру. Ионеску. Он был около моего шкафа. Зародившееся было в груди «ту-дух» сменилось на «бом-бом-бом» крови в ушах. Я резко попятился и, сгорая от стыда, спрятался за угол. Какого хуя?! Да, в шкафу номер сорок два рылся непрошеный гость. Так ведь то не было новостью! И чего я струсил? Я что, сурикат?! Он же не охотник с ружьем, блять, Ольгерд, возьми себя в руки, сейчас же возьми… у тебя ведь есть два яйца, целых два, да еще и голова на плечах… это твой шкафчик, Ольгерд, немедленно вмешайся! Так я уговаривался и самоувещевался, пока не услышал скрип и щелчок, а затем — удаляющиеся шаги. Оставшееся до уроков время я провел в туалете: пытался анализировать ситуацию, рассуждать, как эксперт в области отношений. Призывал на помощь здравый смысл, велел себе быть стойким, твердил, что действую иррационально… даже представлял, как раса вулканцев подвергает меня остракизму за трусость и эмоциональную неуравновешенность.       Письмо Ионеску я прочел уже дома. И оно оказалось длиннее всех прошлых писем. «На самом деле я рад что ты и твой другон не полные идиоты. я много думал об этом. мы могли бы куданибудь сходить и поговорить о жизни всё такое. вдвоем в смысле. чувак, ничего личного просто вдруг я скоро помру и ты запомнишь меня как злобного урода который отравлял твою жизнь прости трудно это очень длиное п р е д л о ж е н и е ох ох боже так ты идешь или нет. заебал. Я пишу тебе записку, а ты стоишь за углом. ты все же дурак (?) я ведь тебя слышу завтра после школы. только посмей не придти синяя бошка.»