Феникс

      Гарик, стараясь ничем себя не выдать, прислушался к тихим голосам. В первую минуту ещё теплилась робкая надежда, что ему всё приснилось. Но тогда бы пришлось признать, что и отозвавшийся огонь, и обещание короля забрать его с собой в столицу — тоже сон. А этого не хотелось так отчаянно, что живот сводило и в рёбрах ныло. Да и потом, может, он просто не понял? Не мог же Арчибальд в самом деле сказать, что…       — Хватит притворяться, Гарик.       — Простите, ваше величество, — вздохнул он, открывая глаза. — Я нечаянно.       — «Нечаянно» — твоё любимое слово, да? — усмехнулся Арчибальд, но в его голосе Гарик не услышал раздражения. Скорее уж, сочувствие. — Но это нормально. Поздравляю.       — Со свадьбой? — растерянно переспросил Гарик.       Арчибальд снова хмыкнул в усы.       — Со свадьбой — пока рано, — ответил он. — С раскрытием стабильного канала связи со стихией. Ты теперь почти маг.       Гарик быстро глянул на стоящего у камина Корлагона. Жуткий генерал презрительно кривил губы, всем видом показывая, каков, по его мнению, из Гарика маг.       Отличное начало будущей семейной жизни, что тут скажешь.       — Арчи, — Корлагон, видимо, решил игнорировать Гарика, обращаясь только к королю. — Надеюсь, ты одумаешься. Хватит уже идиотских выходок.       Гарик против воли поёжился. Он понимал, что короля и его генерала связывают долгие и тесные отношения, но неприкрытая грубость, да ещё и при нём, постороннем… Хотя какой он теперь посторонний? Последняя мысль была явно лишней и в голове укладываться отказывалась.       — А я надеюсь, что одумаешься ты, — невозмутимо парировал Арчибальд. — И молчал бы про идиотские выходки, Корл.       Генерал проворчал что-то неразборчиво, развернулся и ушёл в свою комнату, громко хлопнув дверью. Гарик снова остался наедине с королём.       — Тебя я уговаривать не собираюсь, — спокойно сказал Арчибальд. — Не питай иллюзий. Для тебя это — приказ.       Гарик судорожно вздохнул и покосился на дверь.       — Он меня убьёт, — слова рвались сами, а голос дрожал. Гарик собрался, взял себя в руки. — Ваше величество, я хочу сказать, что генерал меня ненавидит, и если вы прикажете нам, то он просто… избавится от проблемы. Зачем ему я?       Арчибальд прищурился, хрустнул пальцами.       — Приказ приказом, — признал он, — но поговорить о том, зачем это всем нам, не помешает. В твоей голове хоть что-то осталось из магической теории? Хоть что-то помнишь из того, что я рассказывал до твоей вспышки?       Гарик сосредоточился. Теперь он определённо чувствовал больше. «Как воздух», сказал Арчибальд. Похоже. Словно вдруг задумался о том, как дышишь, и понял, что можешь вдыхать и выдыхать чаще, реже, глубже, вообще задержать дыхание… Мучительно, до зуда в пальцах, захотелось снова позвать огонь и проверить.       — Мне кажется, я понял про огонь, — решил он наконец. — Как будто я почувствовал огненное море и могу теперь, как по тоненькой трубочке, вытягивать из него пламя.       — Это стихии, — кивнул Арчибальд. — Энергия стихий. Огонь, вода, воздух, земля и эффекты на стыке. Материальный мир неизменен, он застывший и неподвижный. Именно в стихиях скрыта его изменчивость. Земля порождает, огонь жжёт, вода — самая суть движения, как и воздух, но он легче, эфемернее. Без этих энергий не было бы движения. Понимаешь?       Гарик кивнул. Понимание было скорее смутным, расплывчатым — но его удалось поймать, ухватить хоть за призрачный хвостик.       — Хорошо, — кивнул Арчибальд. — А ещё я говорил, что все магики роднит то, что они изменяют материю. Кроме стихий есть ещё две силы: смерть и…       — Жизнь? — Гарик подхватил мысль, но Арчибальд отрицательно покачал головой.       — Не совсем. Жизнь — это и есть движение, которое придают материи стихии. Смерть — это тоже движение, они не противоположности. Третью силу можно назвать Человеком. Скрытыми токами в теле и разуме человека. Впрочем, она очень отличается от двух главных магик: и проще, и сложнее… Не о ней сейчас речь. Так вот, стихийники черпают магику из невидимых резервуаров, крохотными порциями. По традиции сырую силу называют магикой, а то, что из неё создаёт маг — магией. Стихии, магики, неуправляемы, их воздействие на мир постоянно и непредсказуемо. Маг же может этими силами управлять, лепить из них нужные формы, как дети лепят фигурки из снега.       Гарик слушал, затаив дыхание. Перед глазами уже вставали дивные картины: огонь, сплетающийся в кружева под его пальцами, огонь, пляшущий на ладонях… огонь, опаливший Корлагону брови и согнавший с каменного лица презрительную улыбку…       — Стихийники рождаются достаточно часто, — продолжил Арчибальд, отрывая Гарика от заманчивых видений. — Большинство таких детей с возрастом утрачивают связь с магикой, которую чувствуют как смутные сны, реже — такие же смутные ощущения наяву. Это проходит почти у всех диких, годам к пятнадцати или чуть позже. Некоторым не везёт: канал оказывается сильным и спонтанно прорывается. Чаще всего бедняги гибнут сами и становятся причиной разрушений. Такое случается обычно на севере, у вас, где магов боятся и ненавидят. В знатных семействах юга стихийник — повод для гордости, его учат, лелеют и взращивают. Могут подобрать и талантливого простолюдина, но тут уж как повезёт.       — То есть и я мог?.. — спросил Гарик, внутренне обмирая. Шары огня в ладонях вспомнились очень ясно. Если бы Корлагон не принял их своей магией… Чем бы это обернулось?       — Мог бы, — кивнул Арчибальд. — И скажу тебе честно: я бы пальцем не шевельнул, чтобы это предотвратить.       Гарик неверяще помотал головой. О короле-колдуне он слышал только ужасы, но то, что видел своими глазами — никак не укладывалось в эту картину.       — Не стоит заблуждаться, — криво ухмыльнулся Арчибальд, угадав его мысли. — При обычных обстоятельствах я бы и пальцем не шевельнул. Ну вот представь, захотел бы я забрать тебя в столицу. Даже если дядя тебя не настолько любит, чтобы защищать от злобных некромагов, в нём бы взыграла гордыня. Полезет барон на рожон, придётся… успокаивать. Север снова зашевелится, забурлит. Прости, но сомнительные шансы получить обычного стихийника, а тем более спасти дикаря от себя самого против новой гражданской войны?.. Может, я и не то чудовище, каким вы меня изображаете, но уж точно не настолько человеколюбив.       Арчибальд замолчал. Гарик сосредоточенно размышлял.       — Ваше величество, — осторожно сказал он. — Но ведь вы именно это и собираетесь сделать. Увезти меня в столицу, выдать… женить… браковать… ну, в общем…       Гарик запутался. У них в предгорьях о браке мужчины с мужчиной и подумать нельзя было, а южных слов он не знал.       Арчибальд, не обращая внимания на его языковые сложности, усмехнулся совсем невесело, и взгляд у него стал очень тяжёлый.       — А вот тут и поговорим о некросе, магии смерти. Стихийники рискуют в начале пути, а некромаги — в конце. Мы черпаем смерть, умирание, как вы — свои природные силы. Напрямую это нас не убивает, как тебя не жжёт твой огонь. Но тьма оставляет на нас след. Чем больше черпаем — тем ближе к ней сами. Но некромаг не умирает… не умирает до конца.       Гарика пробрало до костей потусторонней жутью. Только сейчас он въяве осознал, ощутил то, что привык считать суевериями. Рядом с ним сидел не-совсем человек. Да, Арчибальд был способен на сочувствие, он улыбался, шутил… Но слово из страшных сказок само прыгнуло на язык:       — Личи?       — Личи, — спокойно ответил король. — Рано или поздно мы отдаём смерти последнюю дань: себя. Выгораем дотла и наконец сливаемся с ней. Но не умираем. Остаётся тело. И даже разум. Но сам маг, его личность, чувства, желания — исчезают. Могущественный и бесчувственный, практически бессмертный, лич может жить, — Арчибальд хмыкнул, — очень долго. И даже не считает своё существование мукой. Но пока мы живы, пока мы люди — мы боимся. И за других иногда больше, чем за себя.       — Корлагон?.. — спросил Гарик непослушными, помертвевшими губами.       — Он взял на себя всю войну, — тихо сказал Арчибальд. — Он тогда делал невозможное. Юг… наш юг почти не пострадал, Роланд воевал против своих же людей, поднятых Корлагоном скелетами и зомби. Генерал уже тогда стоял на краю. Сперва уходят эмоции, интерес, умение радоваться и удивляться. Затем — привязанности. Маг смотрит во тьму всё дальше, он начинает притягивать её, становится немыслимо могущественным — и однажды срывается. Но… Процесс обратим. Пока не поставлена точка, пока некромаг ещё человек — процесс обратим. Не-лича ещё можно вернуть. Это сложно, многие говорят — невозможно, но я готов рискнуть. Я говорил тебе, что все магики больше схожи, чем различны? Это — теория, догадка, но на эту догадку я ставлю сейчас жизнь близкого человека. Маги… они тянутся к подобным себе. По крайней мере некромаги. Нам нужен рядом стихийник, его магика держит, защищает от тьмы внутри.       Гарик обхватил себя руками за плечи, сжался. Ночь была холодная, но не от этого его знобило. Слишком живо вспомнилась собственная дневная смерть под Корлагоновым заклятьем. Арчибальд требовал страшную цену за то, что ещё недавно казалось добротой. Уже сейчас, едва почувствовав собственную стихию, Гарик начал замечать и ауру Арчибальда, тёмную, охватывающую всю фигуру короля. Свет наоборот. Но эта почти не пугала, не выпивала жизнь, порождая панический ужас.       С Корлагоном будет не так.       И Арчибальд обрёк его на это.       — Почему именно я? — тихо спросил он. Не споря, не обвиняя: просто надо было узнать. — Если стихийников много, почему именно я? И зачем — брак, можно просто…       Король встал. Прошёлся по комнате, положил Гарику руку на плечо. Гарик, сам дурея от собственной смелости, стряхнул монаршью ладонь и отстранился.       — Несколько причин, — спокойно сказал Арчибальд, никак не отреагировав на Гариков жест. — Корлагон уже далеко, слишком далеко. Ему проще без надежды. Не свяжи я вас — он бы прогнал тебя. Или ты бы сбежал. Поэтому — брак. И можешь мне не верить, Гарик, но этот брак и в твоих интересах тоже. Стихийная магия — удел аристократов. Племянника северного барона, какого угодно талантливого, они никогда не примут как равного. Иное дело — герцог.       Гарик закусил губу, чтобы не охнуть. Он не особо разбирался в южной генеалогии, на севере было проще: бароны, лэндлорды и крестьяне, вот и вся иерархия. Графы, маркизы и герцоги существовали где-то там, далеко на юге, и были для жителей предгорий кем-то навроде драконов: загадочные, пугающие и как бы есть. Но герцог… это ведь второй после самого короля? И он, Гарик, как-то вдруг…       — Муж герцога, — тихо поправил он Арчибальда, и сам вздрогнул: это звучало дико, бессмысленно. Муж. Герцога.       — Нет, — резко ответил Арчибальд. — Титул супруги делят. Это генералом ты не станешь, а герцогом — вполне. Впрочем…       Гарик неожиданно почувствовал, что мертвящая петля на шее чуть расходится, позволяя втянуть немного воздуха: Арчибальд колебался.       — Главная причина, почему именно ты, — сказал король, пристально глядя на Гарика сверху вниз, — в том, что ты заинтересовал Корлагона. Сегодня он был таким живым, каким я его не видел очень давно. После стычки с тобой. И он… он дважды сохранил тебе жизнь. Тогда, днём, когда мог бы додавить, несмотря на твоё жалкое инстинктивное сопротивление. И сейчас, застав тебя, злого как кот камышовый, с пылающими руками напротив меня. Корлагон дважды пошёл против рефлексов из-за тебя, Гарик, и ты даже не представляешь, чего это ему стоило. Я почти уверен, что не ошибаюсь. Если кто-то и способен его расшевелить — то это только ты.       Гарик вздрогнул и понял, что сейчас или сорвётся в истерический хохот, или расплачется. Жуткий Корлагон дважды за день его не убил, хотя мог. Жуткий король-колдун посчитал, что это повод их поженить. Слова, дурные и безрассудные, рвались из сдавленного спазмом горла сами собой.       — Я надеюсь, ваше величество, — прохрипел Гарик, — что моё окончательное убийство его развлечёт. Или он будет… сохранять мне жизнь как можно дольше?       Резкая, больная пощёчина обожгла щёку. Зато вернула способность хоть отчасти соображать. Арчибальд взял его за подбородок, пристально всмотрелся в лицо. Отпустил, отвернулся, налил в кубок вина.       — Пей, — скомандовал он. — И прекрати истерику.       Гарик, давясь, выпил до дна. В голове звенело, но паника действительно немного отступила.       — Я не собираюсь загонять вас в брак прямо сейчас, — уже мягче сказал король. — И тем более не собираюсь загонять вас в постель. Пожалуй, трёх месяцев хватит, чтобы проверить, есть ли результат. Будете считаться помолвленными, проводить вместе несколько часов в день, ночевать под одной крышей. Гарик, послушай. Корлагон — не злодей и не чудовище. Ты можешь не верить мне, некромагу, но у него есть друзья и кроме меня, и эти друзья любят его. Моя жена, леди Гвиневра, стихийный маг. Она чувствует землю, а земля — ближе всего к жизни, антиподу смерти. Гвин любит Корла почти так же, как я. Даже у вас, на севере, не говорят о королеве дурного слова, признай. Агар, тоже маг, стихийник… ты с ним познакомишься. Если бы мог, он бы с радостью занял твоё место, Гарик. Не будь упрямым глупцом, постарайся подружиться с Корлом.       Гарик смотрел прямо в глаза жуткому королю-колдуну. Глаза были тёмные, в сеточке морщин, и очень усталые. На язык просилась какая-нибудь дерзость, вроде «а если не подружусь, то вы меня убьёте?». Но… по крайней мере попытаться не быть упрямым глупцом он был обязан, потому смолчал.       — Я не стану врать, — тихо сказал Арчибальд. — Тебя ещё не раз может задеть Корлагоновой тьмой. Не так, как было сегодня, мягче, ненамеренно, но задеть может. Это будет неприятно…       И тут Гарик не выдержал.       — Неприятно? — переспросил он, прерывая короля. — Неприятно? Я умирал, я почти умер!       Арчибальд не отстранился, только посмотрел очень странно.       — Гарик, я знаю. Тьма не убивает нас, некромагов, но мы тоже это иногда чувствуем. Чувствуем смерть. И чем ближе конец — тем чаще. Корлагон чувствует это постоянно, Гарик. Всегда. Каждую минуту.       Что-то с треском оборвалось у Гарика внутри. Корлагон. Высокий, невозмутимый. Поливает его водой из ведра. Держит перед собой ладонь: бросай, дурак. Смотрит холодно: хватит идиотских выходок, Арчи.       И умирает, умирает внутри, а сердце сжимает в ледяном кулаке жуткая тьма.       Почему-то Гарик поверил Арчибальду сразу и окончательно. Он поднялся с кресла, но непослушные ноги подломились, он опустился перед королём на колени. Нечаянно, но до невозможности правильно сейчас.       — Ваше величество, я сделаю что смогу. Клянусь. Научите меня.       — Я принимаю твою клятву, маг Гарик. — Тяжёлая рука легла на плечо. — Прости, но научить не могу, придётся самому. Но имей в виду, что я всегда готов помочь тебе. Поднимись.       Гарик встал, смущённый, глядя в пол. Слишком много мыслей, чувств, смутных эмоций клубились сейчас в нём, чтобы он мог сказать что-то осмысленное.       — Тебе надо будет попрощаться с родными? — уже совсем другим тоном, усталым и немного печальным, спросил Арчибальд.       Гарик вздрогнул. Весь его мир за эту ночь вращался с ног на голову, рушился до основания и восставал из руин. А собранная с вечера сумка и решение уходить, удивительно, остались неизменными.       — Мне бы не хотелось, — попросил он. — Не хотелось долгих прощаний. И… дядя не будет из-за меня лезть на рожон, ваше величество.       Арчибальд ещё раз посмотрел пристально, что-то прикидывая.       — Тогда иди, — согласился он. — После завтрака поедем. Будь готов.       Гарик побрёл к выходу, держась за стенку, как пьяный. Да он и был пьяный, наверное, просто пока сам не понял. Добрёл кое-как до выхода, обернулся напоследок: его величество мерил комнату шагами и беспокойно поглядывал на дверь в Корлагонову комнату. Гарик даже отстранённо, словно издалека, посочувствовал ему. Разговор с генералом явно будет непростым.       Не один Гарик тут собирался играть в упрямого глупца.       А за дверью, в коридоре, ждал дядя. Стоял чуть поодаль, опершись о каменный подоконник, и смотрел во двор. Повернулся на скрип и впился взглядом в Гарика. Открыл рот — но глянул на застывшего статуей гвардейца и замолчал. Пошёл рядом, пока Гарик переставлял ноги, только об этом стараясь сейчас думать: правая, левая, правая, левая, правая…       — Гарик, — почти выстонал дядя, едва они скрылись с глаз гвардейца. — Гарик, мальчик, прости, я не должен был так…       Гарик смотрел на него, не понимая. Барон Кроули словно постарел за ночь на десять лет. Как тогда, когда потерял сына. Что же, сейчас он потерял и племянника…       — Они, — дядя сморщился, будто от невыносимой боли, хотел отвернуться, но взял себя в руки и твёрдо посмотрел Гарику в глаза. — Они… обидели тебя?       И тут на Гарика накатило. За весь страшный, бесконечный, нервы вытянувший день. За подходящую к концу ночь, разбившую весь его мир вдребезги. За пережитый ужас, за восторг от открытого канала к огню. Он сполз по стене, зажимая рот кулаком и беззвучно хохоча. Из глаз текли слёзы, он не стирал их, только отчаянно пытался молчать.       — Гарик? — барон смотрел на него, и суровое лицо перекосило от страха. — Гарик, что с тобой?       — Не волнуйся, дядя, — Гарик всё никак не мог справиться с душащим хохотом. — Не волнуйся. Его величество — благородный человек. Моя честь не пострадала от ночи наедине с некромагами, но репутация всё равно спасена. Я выхожу замуж, дядя. Поздравь меня.       Барон был похож на рыбу, выброшенную на берег: глаза выпучены, рот открывается и закрывается судорожно. Гарик вспомнил, как равнодушно король говорил о возможности сравнять весь замок с землёй, если дядя посмеет возмутиться.       — Барон, — пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы сказать то, что он был сказать обязан. — Дядя, я маг. И я действительно стану мужем лорда Корлагона. Через три месяца. Я уезжаю с ними, дядя. Я… я просил об этом сам. Я поклялся Арчибальду. По своей воле.       Дядя отшатнулся, будто его ударили. С его багрового обычно лица вмиг сбежали все краски. Гарик отвернулся. Мешать правду с ложью, говорить уверенно, даже смотреть с вызовом он смог. Видеть презрение в глазах дяди было уже чересчур. Зато внутри, утешая, поглаживая, успокаивая, вдруг запел огонь. Гарик мысленно позвал его, раскрывая ладони, и пламя вспыхнуло на руках, ласковое и оранжевое.       Дядя ушёл молча, не оглядываясь. Гарик сидел на холодном полу, глядя на пламя в своих ладонях, до самого рассвета. По его лицу катились и катились слёзы.