Феникс

      Корлагону не нравилось всё. С самого начала не нравилась эта охота, дурацкая затея Арчибальда. Будто мало было своих, южных земель, где старшего Айронфиста уважали, ценили, а кто поумнее — и молиться на него были готовы? Нет, ему приспичило поехать на север, где мир был шатким, а настоящим королём продолжали считать Роланда.       Конечно, у Арчи были причины. Разумные и веские, звучащие убедительно. Север нуждался в контроле, север нуждался в напоминании. Даже показать воочию тамошним дикарям проклятого узурпатора, короля-колдуна, было необходимо. Пусть сменят свои нелепые байки на что-нибудь чуть менее нелепое. Если воочию убедятся, что Арчибальд хоть младенцев не ест — уже будет хорошо. Хоть и маловероятно, что поверят: даже обгрызи у них на глазах Арчибальд всю весеннюю зелень — всё равно скажут, что только кровью невинных жертв питается.       Впрочем, всё это были поводы. Настоящую причину Корлагон знал — и считал даже более глупой, чем надуманные предлоги. Арчибальд не терял надежды вернуть его из-за края. Выбирал развлечения, смотрел пристально на реакцию. Корлагон и рад был бы ради него изобразить интерес, увлечься хоть чем-то — но не мог. Только думал о том, чтобы в оставшееся ему время ничего с Арчи не случилось.       Впрочем, надежда у него всё-таки была. Лич иногда, если страсть при жизни была нечеловечески сильной, мог сохранить её и после. Кто-то, говорят, продолжал копить знания, другой — гнался за властью… Живых — ха! — личей Корлагону видеть не приходилось, но он почти поверил сам, что и после не-смерти останется бесстрастным, бесчувственным, но верным стражем за спиной своего короля.       Он и сейчас, хоть и чувствовал непривычное, незнакомое раздражение из-за ночной выходки Арчибальда, раскинул над двором баронского замка невидимую тёмную паутину. Прощание выходило безрадостным, баронова дочка не скрывала покрасневших глаз, сам Кроули смотрел волком. Кто их знает, дикарей, в какой момент сорвутся, что учудят в своей слепой ненависти?       Виновник этой тягостной хмари сидел в седле, накинув на голову капюшон тёмного плаща, и не поднимал взгляд. Ему подвели лошадь из запасных, обученного послушного мерина, но для парня из предгорий, не рыцаря даже, и этот снулый мерин был опасным диким зверем. Хотя, конечно, не оттого Гарик хмурился и в землю смотрел, что упасть боялся.       Барон Кроули, однако, дурить не стал. Опустился на колено перед пешим пока Арчибальдом, подтвердил вассальные клятвы. Корлагон вздохнул с облегчением: дикари слово держали крепко. Не стал бы Кроули клясться, а после сразу в спину бить. Впрочем, сеть свою Корлагон снимать и не подумал, пока не выехали из замка.       Барон стоял на крыльце, пока конные строились. В центре, конечно, король, рядом — ближний, самый верный щит, — Корлагон. Арчи жестом поманил Гарика, тот тронул неуверенно поводья, пристраиваясь рядом, тоже под защитой гвардии.       — Гарик, — чётко сказал барон, когда конь Арчибальда миновал пролом в стене, считавшийся тут воротами. Парень вздрогнул, но не обернулся.       — Гарик, — зычный голос Кроули разнёсся в наступившей тишине, отразился эхом от стен замка. — Ты мне больше не племянник.       Какое-то время казалось, что Гарик промолчит, ссутулившись под плащом. Но потом, к лёгкому удивлению Корлагона, обернулся, откинул капюшон. Посмотрел прямо, встретил взгляд отрекающегося дяди.       — Спасибо, барон, — спокойно ответил он, помолчав. Поднял руку, и на пальцах заплясали маленькие, но болезненно-яркие хмурым утром язычки пламени.       Корлагон изумился: неужели атакует? Но Гарик, под дружный выдох баронских домочадцев, начертил рукой в воздухе солярный круг, благословляя. Даже на севере этот знак считали мощным оберегом от… да, от тьмы. От некромагии.       Корлагон встретился взглядом с Арчибальдом. Король легко, почти незаметно улыбался одними глазами, и тут Корлагон впервые подумал, что Гарик — не дурак. Что такого он наговорил дяде, чтобы тот отрёкся от племянника, не мучаясь злой совестью? Сколько в Гариковой молчаливой покорности было вот этого знака, огненного круга: защитил собой, своим огнём бывшую родню от тяжёлого гнева некромагов?       И почему-то от этой непонятой жертвенности стало обидно. Захотелось стегнуть напоследок тьмой растерявшегося Кроули, выплетая из сети один жалящий жгут. Не насмерть, конечно, а так, до кошмаров… Но померещился солярный знак над замком, незримо защищающий. Плохая примета — идти против такого оберега. Просто примета, и правды в ней было на ломаный грош.       Но Корлагон всё равно сдержался.       — Маг-адепт равен барону по статусу, — негромко сказал Арчибальд, когда они отъехали от замка. — А такими темпами ты пройдёшь первый круг к зиме, Гарик.       Сперва Корлагону показалось, что Гарик просто не услышал. Или настолько дикарь, что не понял. Но тот вдруг выпрямился, откинул снова капюшон. Светлые волосы рассыпались по плечам.       — Простите, мне надо раньше, ваше величество, — спокойно ответил он. — За три месяца. Иначе я опозорю лорда Корлагона мезальянсом.       Корлагон вздрогнул. Этот наглец говорил и держался так, будто его, Корла, тут вообще нет. Будто это сам Гарик принял решение заключить брак, а теперь доводит его до сведения короля. Наглость? Самоуверенность? Глупость?       Арчибальд взглянул на них обоих и неожиданно усмехнулся.       — Ну если надо раньше, то не будем терять времени, — решил он. — Раз на кону Корлагонов позор, то пусть он тебя и начинает учить.       — Арчи, — возмутился Корлагон. — Я не стихийник, и вообще…       — Но общие, основные принципы не забыл? — прищурился король. — А если и забыл — полезно будет вспомнить. Поговорите о том, как удерживать стабильный канал, о мобильном резерве, о поляризации.       Гарик жадно ловил каждое слово Арчибальда. Его король своим диким предложением явно купил с потрохами. Сам Корлагон так просто сдаваться не собирался.       — Ты вчера начал его учить, — попытался спорить он. — Практически взломал канал, вынудил…       — Инициировал его ты, Корл, своим «коконом». — Арчибальд, конечно, был прав. — И потом, ты сможешь говорить просто и понятно. А я ухожу в терминологию, в непроверенные концепции, и мальчик просто не понимает ни слова.       Гарик смотрел на них, спорящих, чуть прикусив губу, и его круглые глаза необычного рыже-коричневого цвета блестели. Корлагон вздохнул, признавая поражение.       Арчибальд демонстративно пустил свою лошадь чуть быстрее, обогнал их, оставляя обоих за спиной. Гариков мерин и конь Корлагона пошли бок о бок.       — Я не кусаюсь, — как мог спокойно сказал Корлагон, глядя только в спину интригану Арчибальду. — Но учти, учитель из меня ужасный.       — Хорошо, — тихо согласился Гарик. — А что такое «инициировал»?       Корлагон избегал смотреть на него прямо. Страх мальчишки был почти осязаемым, душным и липким. Генералу доводилось слышать разные слухи о себе самом, в некоторых была доля правды, в других — доля вымысла. И часто, среди прочего, ему приписывали алчную, вампирическую любовь к ужасу. Говорили, он упивался страхом, становясь от него сильнее, не щадя ни чужих, ни своих. Корлагон сперва удивлялся: кем надо было быть, чтобы такое придумать? Как приписать другому, будто бы ему нравится жить в окружении перекошенных от ужаса лиц, будто человек может радоваться, когда самые близкие бледнеют и дрожат, встретившись с ним взглядом? Потом понял — человек и не может; просто его, Корлагона, человеком уже не считали.       И он сполна на этом сыграл. Страх был его оружием, безотказным и могущественным. Он пользовался паникой врага, поощрял и множил слухи: чужой страх оборачивался выигранными бескровно битвами, жертвами, которых не было, отчаянными, обречёнными на провал прорывами, превращёнными в победы одним только ужасом врага.       Корлагон уважал страх как оружие. Но видеть его на лицах тех, кто бок о бок, плечом к плечу — так и не привык, не полюбил.       Арчибальд нашёл ключ к Гарику: любопытство. Жажду знаний. Перед этой слабиной отступал даже ужас. Корлагон был бы плохим тактиком — а он не был плохим тактиком, отнюдь, — не воспользуйся он чужим проторенным путём.       — Инициация для мага — сродни посвящению, — спокойно сказал он. — Магика сама не проложит себе дорогу, канал открывает только маг. Но когда чужая сила проходит сквозь него, навылет — она словно чертит… карту. Намечает будущее русло. Как с озером, от которого отводят новую рукотворную реку. Рыть — магу самому, или с наставником, который ведёт и показывает. Но инициация — разметка, по которой пройдёт канал. С такой разметкой раскрыться проще, не вслепую.       Сам Корлагон чувствовал инициацию немного иначе: некрос не был водой. Но сейчас для Гарика старательно припоминал образы, которыми пользовался другой стихийник, не без оснований полагая, что так мальчишке будет проще понять. Агар, конечно, был водным, и потому говорил о магике как о воде: реках, озерах, протоках и заливах. Но даже это наверняка будет ближе дикому огненному, чем Корлагонова чёрная холодная тьма с её паутинами, щупальцами и ненасытным голодом.       — И вы вчера сделали это со мной, когда… там, на крыше? — Гарик спрашивал отстранённо, будто о другом, не о себе. — Важно, кто инициировал? Это как-то скажется на моём даре?       — Сложно сказать. Одни говорят, инициация вообще не важна, другие верят в её значение для развития мага. По мне — так это скорее суеверие. Хотя кто знает? Слишком много мы потеряли из прошлого, а собственного опыта не накопили толком. Как скажется на тебе… Понятия не имею. — Корлагон снова вспомнил Агара и добавил: — У вас ведь на севере считается, что невеста перед свадьбой должна быть непорочной? Якобы если уже кто-то до мужа был с ней, то она теперь испорчена, так? Вот и тут примерно… Так ли важно, кто был первый? Может, и есть резоны даже в суевериях, но…       — Достаточно, я понял, — резко бросил Гарик.       Он сел в седле ещё прямее, сжал поводья. Сглотнул тяжело и отвернулся, разглядывая редколесье вдоль дороги. Корлагон с запозданием подумал, что ляпнул совсем не то. Не в их ситуации рассуждать о первых контактах, непорочности и браках.       Гарик молчал, всё такой же прямой, и больше не пытался задавать вопросы.       Корлагону неожиданно стало неуютно от этой напряжённой тишины.       — Другое дело — раскрыть канал к магике, — заговорил он. Гарик напрягся, но не подал виду, что слушает, хотя Корлагону и по его затылку был очевиден жадный интерес. — Очень немногие делают это сами… и выживают потом. Обычно у стихийника есть наставник. Сперва учитель и ученик долго настраиваются, медитируют, готовятся, а потом вместе раскрывают канал. Наставник ведёт ученика и делает за него почти всё. Так… безопаснее. И проще.       Гарик наконец повернулся. Его лицо было бесстрастным, но в глубине глаз плескалось жадное любопытство.       — А я? — спросил он. — Я ведь не так, да?       Корлагон, прищурившись, вспомнил вчерашнюю ночь. Гарик пылал. Он ещё не плёл, не творил магию: он пропустил сквозь себя чистую, неогранённую силу, первозданную магику. Мало было осознанного в его прорыве, и лежать бы дурню испепелённым почти наверняка…       — Арчибальд тебя страховал. Его теневые плетения — не то, что делают стихийники, конечно, но канал бы твой он, наверное, смог пережать, случись тебе хватить лишку. А я принял то, что ты успел вычерпать. Так что ты самородок и уникум. Огненный стихийник, которого вели два некромага. — Корлагон наконец поймал растерянный, удивлённый взгляд Гарика. И добавил честно: — Думаю, его величеству просто интересно, что из этого выйдет.       — Мне тоже, — тихо сказал Гарик, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Впрочем, улыбался он точно не Корлагону, скорее, своим мыслям. — Мне тоже очень интересно, что из этого выйдет. Лорд Корлагон, как укрепить свой канал?       — Тренировкой, — ответил Корлагон без раздумий. — Чем чаще ты пользуешься связью с магикой, тем канал устойчивее. Сперва небольшими порциями тянешь её, учишься не столько мощи, сколько контролю. Потом надо освоить обратный ток: возвращать непотраченную энергию назад по каналу. Дальше можно переходить к мобильному резерву… это что-то вроде запруды с силой, которую держишь наготове, для моментальных реакций. Из этого резерва питаются дремлющие и статичные, долговременные заклинания. Но тут, с плетениями, я тебе точно не помощник. Нужен стихийник.       Гарик кивнул и о чём-то задумался.       — Лорд Корлагон? — тихо позвал он. — Тренировки — это опасно?       — Магия всегда опасна, — отозвался Корлагон. Ход мыслей в белобрысой голове был ему очень хорошо понятен. — Нужен контроль, а иначе можешь не справиться пока.       — Вы сказали, что его величество меня страховал вчера, — Гарик покосился на спину едущего чуть впереди Арчибальда. — Готовился пережать мой канал, если что-то пойдёт не так. А вы могли бы?..       Искушение отправить его к Арчи было велико. Но, с одной стороны, куда их обоих пошлёт крайне довольный собой король, было несложно предсказать. А с другой — Корлагон и сам ощутил проблеск интереса.       — Будет неприятно, если мне придётся пережимать твой канал, — честно сказал он. — В основном — тебе. Как вчера было, в «коконе». И ещё придётся потерпеть, я окружу тебя щитом, чтобы излишки магики никому не повредили. Щит… по идее, его не чувствуют, но что будет с тобой — я предугадывать не берусь.       Гарик едва заметно побледнел, прищурился. Корлагон ждал: решится или нет.       — А моему каналу это не грозит? — Гарика, оказывается, волновала вовсе не сиюминутная боль.       — Нет, — уверенно ответил Корлагон. — Я ни разу не слышал, чтобы установившийся канал перекрывали насовсем или даже надолго. Если бы можно было, Арчибальд… Неважно. Будешь пробовать?       Гарик, хоть и побледнел совсем, уверенно кивнул. Корлагон проверил свою сеть — отпускать сторожевое заклятье, по периметру их отряд окружавшее, он не собирался. Дотянулся до резерва, выплел щит, заключая себя и Гарика в плотную, хоть и невидимую скорлупу тьмы. Прищурился, выворачивая щит наизнанку — защита не извне, а изнутри. Потом вытянул язычок тьмы толстым гибким кнутом, оставил наготове: пережать, если вдруг придётся, канал…       Гарик дрожал. По его лицу катился крупный пот, а глаза казались почти безумными. Прямой как палка всё утро, с самого замка Кроули, теперь он сжался в комок, словно пытаясь стать меньше.       — Гарик, что? — Корлагон быстро проверил — щит не касался стихийника, кнут тьмы свернулся безобидно возле ладони. Ничего не должно было…       — Страшно, — проскулил мальчишка. — Смерть окружает, она повсюду, вокруг, давит…       Корлагон растерялся. Арчибальд, обернувшись, пристально на них смотрел, нехорошо щурясь.       — Тише, тише, Гарик, это просто щит, он не причинит вреда, — ласково, как с необъезженным конём, заговорил Корлагон. — Смотри, щит не трогает тебя. Он защищает, он необходим. Успокойся. Если хочешь, я сниму его, но тогда тренировок не будет.       Гарик замолчал. Поднял голову, и на его лице отразилось изумление. Он щурился, словно пытаясь разглядеть глазами то, что чувствовала магика в нём: охвативший их обоих шар тьмы, мягкий, упругий.       — Я… просто испугался, — голос у мальчишки дрожал, но смотрел он чуть увереннее. — Это очень похоже на вчерашнее.       Корлагон дал ему осмотреться не торопясь. Гарик боролся с инстинктами, с глубинной нерассуждающей паникой. Поймав встревоженный взгляд Арчибальда, генерал успокаивающе махнул рукой и подал знак ехать дальше. Подхватил под уздцы Гарикова мерина, останавливая, и пропустил вперёд невозмутимых гвардейцев арьергарда. Они с Гариком остались в хвосте колонны, и Корлагон осторожно расширил щит, захватывая больше пространства. Теперь тьма клубилась не прямо перед лошадиными мордами, она раздалась вширь и вверх. Гарик задышал спокойнее, и в его всё ещё полубезумных глазах Корлагону даже померещилась благодарность.       — Если готов — можешь начинать, — сказал он, больше чтобы отвлечь мальчишку.       Гарик нахмурился, сосредотачиваясь, и Корлагона обдало совсем не метафорическим жаром: магика хлынула по невидимому каналу, преобразуясь на руках мальчишки в шары чистого пламени.       — Отпускай, щит примет, — одобрительно сказал Корлагон. — И попробуй теперь зачерпнуть поменьше. Как утром, в замке.       Мальчишка прищурился, склонив набок голову, словно к чему-то прислушиваясь. Потом развёл в стороны руки, обводя себя по кругу…       — Арчибальд! — Корлагон не удержался, позвал. Король обернулся, и его глаза раскрылись от удивления. — Арчи, он сделал щит!       Щит, конечно, долго не продержался. Всё таки он не был плетением, удерживающим магику в подчинении и стабильности. Да и щитом, по правде, тоже не был: та же сырая сила, но слепленная не шаром, а широким кольцом. Выгорел этот барьер за пару секунд, оставив побледневшего, растерянного Гарика без своей иллюзорной защиты. Но что гораздо хуже — он напугал мерина, привычного к совсем другой магии. Обычно снулый, конь взбрыкнул под Гариком, бешено заржал, вскидываясь на дыбы… и маг-самородок полетел в пыль на дороге.       Корлагон спрыгнул с седла, наклонился над ним. Бледный, потный, растрёпанный, мальчишка смотрел в небо и улыбался, как блаженный дурачок.       — Жив? — резче, чем хотел, спросил Корлагон. — Встать можешь?       Гарик перевёл взгляд с хмурого неба на его лицо, наверняка не менее хмурое. Улыбка, как ни странно, никуда не делась.       — Я смог, лорд Корлагон, — сказал Гарик, не переставая лыбиться. — Я ведь смог защититься от тьмы?       Вообще-то, вряд ли ему помог бы непрочный, дикий, как он сам, щит, вздумай Корлагон его прижать. Обжёг бы, конечно, и сбил плетение, отодвинув неминуемое едва на десяток секунд. Но… строго говоря, да. Он смог защититься от тьмы. От него, Корлагона.       — Да, ты смог, — признал генерал. — Или сможешь потом, когда выучишься. Но вообще ты идиот. Кто тебе разрешал экспериментировать? Сказано было — по чуть-чуть, тренируй контроль. А ты что сделал?       — Не знаю, — улыбаясь дурак дураком, отозвался Гарик. — Я нечаянно.       Странный он был: перепугался безобидного щита до визга, на спокойного Корлагона смотрел с ужасом, а сейчас, когда генерал был на самом деле зол — словно напрочь разум отбило, только улыбался.       Корлагон вздохнул и протянул ему руку, помогая встать. Гарик, вопреки его ожиданиям, и не подумал отшатнуться: ухватился горячими пальцами, принимая помощь. Поднялся, потёр спину и только тут отодвинулся, глянул настороженно.       — Ещё раз такое выкинешь, — сурово сказал Корлагон, — ещё только посмеешь самовольничать на тренировках — выпорю. Не магией, а ремнём по жопе. Никакой щит не поможет.       Гарик насупился, посмотрел искоса и машинально потёр задницу. Корлагон решил, что дома ему нередко доставалось, и наверняка за дело. Барон Кроули племянника любил, видно было: искренне, забыв про гордость, умолял Арчибальда сохранить дураку, пойманному на крыше овина, жизнь.       Впрочем, сутки спустя барон от племянника отрёкся, и глазом не моргнув.       — Целый день тут стоять собрался? — грубовато спросил Корлагон, смутившись нежданного сочувствия к мальчишке; отвернулся, поймал под уздцы его мерина. — Садись давай.       Корлагон, глядя только вперёд, пустил коня резвее, догоняя Арчибальда с гвардейцами. Сбоку сопел молчаливый Гарик.       — Извините, лорд Корлагон, — неожиданно сказал он тихо, но вполне отчётливо. — Я буду себя хорошо вести, обещаю.       — Ну… хоть попытайся во время тренировок не перечить, — смягчился удивлённый такой покладистостью Корлагон. — Это просто опасно, и для тебя, и для тех, кто вокруг. Мерина вот напугал… Зачем вообще экспериментировать вздумал, горе-маг, без году неделя стихийник?       Гарик сжал губы, явно собираясь отмолчаться, но вдруг упрямо вскинул голову и едва ли не впервые прямо встретился взглядом с Корлагоном.       — Хотел научиться защищать себя от тьмы, — твёрдо сказал он. И добавил: — От вас.       Не то чтобы Корлагона удивили его намерения — понятно было, зачем Гарик свой щит ставить удумал наперекор некромаговскому. Но вот прямота, с которой он в этом признался, обескураживала. И даже вызывала что-то вроде уважения.       — Пока — вряд ли получится, — честно сказал Корлагон. — Но мне говорили, что к… неприятным ощущениям можно привыкнуть. Со временем.       Гарик непроизвольно поёжился. Помолчал, о чём-то думая, и вдруг спросил:       — А вы, лорд Корлагон, сами привыкли?       Корлагон вздрогнул. Пальцы сжались в кулак, а теневой кнут начал разворачиваться. Рефлексы требовали расправиться с тем, кто слишком много, опасно много знает. Кто влез в личное, в больное…       — Не твоё собачье дело, — рявкнул он. Пришпорил коня и, едва не распихивая гвардейцев арьергарда, подъехал к Арчибальду. Не сдерживаясь, хоть и шёпотом, высказал ему всё, что думал про чересчур длинный монарший язык. Совсем, что ли, сдурел от спокойной жизни — каждому встречному-поперечному выкладывать генеральские слабости? Может, он и о себе не умолчал?       Арчи не спорил, но его взгляд «мне-лучше-знать» Корлагон знал хорошо. Справедливости ради, почти всегда оказывалось потом, что ему и правда было лучше знать. Может, и тут…       Корлагон, задумавшись, отстал от короля. Молчаливый Арчибальд, даже не подумавший ругаться, унылый, как его мерин, Гарик, плетущийся в хвосте отряда…       — За дорогой следи, — рявкнул генерал на ближайшего гвардейца, откровенно греющего уши на некромаговской ссоре. — Дома на балу зевать будешь, бестолочь, а здесь тебе не там!       Наорав и на остальных для профилактики, Корлагон ещё подбавил тьмы в сторожевую сеть, не без удовлетворения оглядел притихший отряд и немного успокоился.       Когда Арчибальд — неожиданно рано, до заката часа три оставалось, — скомандовал останавливаться на ночлег, генерал уже взял себя в руки и успел даже почувствовать что-то вроде смутного раскаяния.       В походах Арчибальд с огромным удовольствием слал далеко и надолго все придворные условности и расшаркивания. Гвардейцы, которых он взял на охоту, были скорее приятелями, чем стражей. Впрочем, когда случалось ночевать у баронов, в деревнях или даже на одиноких фермах — этикет все блюли строго, не исключая и самого Корлагона. Присутствие Гарика, которого своим никто кроме Арчибальда признавать пока не собирался, весь день сковывало, заставляло держаться официально. Но то ли устали все, то ли генеральская вспышка жертв объединила — но на привал останавливались совсем не в том холодном напряжённом молчании, в котором ехали с самого утра.       Трое самых молодых гвардейцев, перемигнувшись, спешились и подошли к мерину Гарика.       — Господин маг, наверное, слезть с лошади не сможет, — пряча улыбку, заявил сэр Томас, самый смешливый и легкомысленный, что не мешало ему по праву занимать место в элитной гвардии короля. — Надо бы помочь.       — А по-моему, он сегодня на дороге и сам прекрасно справился, — отозвался сэр Каин. — Спиной вперёд, конечно, зато быстро как!       — Надо бы табуреточку подать, — подхватил Вильям. — Маги — они ж как благородные леди, им не по статусу как нам, простым смертным, с лошадей-то спрыгивать.       Корлагон покосился на эту сцену, но вмешиваться, конечно, не стал. Гарика явно проверяли — принять за своего или обходиться с холодной вежливостью всю дорогу. Будет ли Арчибальдов любимчик жаловаться королю? Надуется, обидится? Расплачется, может? Генералу и самому стало интересно.       Гарик посмотрел на невинно улыбающихся гвардейцев, почесал нос.       — А вы с собой табуреточку возите? — демонстративно удивился он. — Неужели для себя?       Ему, явно к верховой езде непривычному, табуретка бы не помешала в самом деле, и без всяких издевательств, понял Корлагон, глядя, как Гарик слезает с мерина. Лицо он держал хорошо, но деревянные движения подводили: наверняка у него ломило всё тело, да в таких местах, о которых он раньше и не знал.       — Нам-то табуреточка не нужна, — ухмыляясь, сказал Томас. А потом протянул Гарику руку, принимая в отряд: — Да и вам, господин маг, я смотрю, тоже.       — Какой я маг? — отмахнулся тот, пожимая руку. — Просто Гарик пока.       Сэр Томас усмехнулся, кивнул и тоже представился. Вильям с Каином не остались в стороне, а после, за молодёжью, подтянулись и остальные. Гвардейцы постарше таким радушием не лучились, смотрели сторожко, щурились — но знакомиться подошли все. Гарик, серьёзный, сосредоточенный, запоминал имена.       Почему-то Корлагону это всё не понравилось. Он и сам до конца не понял, почему, но списал на вечную свою подозрительность: получается, каждого улыбающегося проходимца элитная королевская гвардия вот так запросто в друзья записать готова, стоит только тому похлопать круглыми глазами и не побежать Арчибальду при первой подколке жаловаться. Генерал нахмурился и напомнил себе не поддаваться всеобщему помрачению рассудка.       Впрочем, вскоре всем стало не до Гарика: на воздухе лагерь разбивать — совсем не то же самое, что у барона какого-нибудь в замке пузо набивать. Дело находилось всем, даже Арчибальд с видимым удовольствием занялся собственным походным шатром.       Шатёр этот был, по Корлагонову мнению, настоящим позором: солдатская военная палатка. С войны, кстати, и оставшаяся, до сих пор тонко пахшая гарью и боевой магией. Зато Арчибальд, возясь с колышками и верёвками, выглядел довольным и даже помолодевшим, и Корлагон снова не стал спорить. А Гарик смотрел во все глаза и едва ли понимал, что вообще происходит и на каком он свете. Злобный король-колдун, перешучиваясь с гвардейцами и улыбаясь в усы, возился с какой-то ветхой тканью…       — Чего встал? — окликнул его Корлагон. — Остальным шатра не полагается. На земле спать собрался?       Гарик потряс головой, приходя в себя, и поплёлся в ближайшую рощицу за гвардейцами, нарезать веток для лежанки, собрать для костра хвороста. Корлагон проводил его взглядом и занялся собственными делами: пусть тут все запанибрата, а дисциплину, хоть какую, установить стоило.       Место для привала Арчибальд выбрал неплохое, признал Корлагон. Светлая весенняя рощица у небольшого озерца, невысокий кустарник — никто не подойдёт незамеченным, даже не выстави генерал привычный охранный купол. Надо бы сказать Гарику, чтобы не вздумал далеко отходить: попадёт под тьму — мало не покажется, это не безобидный щит. Впрочем, доброхоты уже нашлись — троица, что давеча проверяла мажонка, явно взяла его под опеку.       Чуть погодя Томас взял лук, пошёл в рощицу — тетерева токовали вовсю, грешно было давиться вяленым мясом при таком изобилии. Гарик, подумав, заточил с одного конца прямой тонкий прут орешника и побрёл к озеру. Корлагон всё ещё косился недоверчиво, да и не он один. Гарик, однако, вскоре вернулся с тремя крупными серебристыми рыбинами, уселся у костра, попросил соли.       Дух от запечённой рыбы стоял такой, что даже Корлагон слюну сглатывал. Тетерева с кашей уже поперёк горла стояли, с луком все худо-бедно обращаться умели, а вот по-северному рыбу острогой бить никто из южан до того не пытался. В Гарикову возню с готовкой не вмешивались, но поглядывали с любопытством. Рыба на углях запеклась куда быстрее, чем поспела каша, мальчишка вытащил её, расколол глиняный панцирь, выложил сочное мясо на широкое блюдо, нарезал на кусочки.       — Вы берите, — предложил он, краснея. Осёкся и добавил: — Не отравленная, правда. Вот, смотрите.       Он схватил один кусок, сунул в рот, смешно выпучил глаза — рыба была горяченная. Но дожевал кое-как, потянулся за вторым. Корлагон сел рядом и тоже взял кусок на пробу. Вслед за негласным генеральским разрешением потянулись и остальные. Три рыбины на одиннадцать голодных мужчин — это, конечно, так, баловство, только аппетит раздразнить, зато действительно вкусно было.       — Весной форель — пальчики оближешь, — сказал Гарик, и в самом деле облизнув пальцы. — В пруду точно такая же водилась у нас дома… у барона Кроули.       Оговорку, конечно, все заметили. И тоску, на миг в глазах промелькнувшую, тоже. Заговорили оживлённее, нарочито веселясь, Томас запел старинную балладу… Гарик больше виду не подавал, улыбался, слушая незнакомые песни, но молчал.       Когда стемнело, Корлагон выставил дозоры, поделил ночные вахты. Гарик всё сидел у догорающего костра. Ему, не сговариваясь, обустроили лежанку из веток рядом с Корлагоновой.       — Иди ложись, — тихо сказал генерал, усаживаясь рядом. — Я никого не насилую, не бойся. И вообще, давай попробуем… ну, не думать об этом браке. Его величество погорячился, и скоро сам поймёт…       Гарик посмотрел искоса, и его глаза блеснули красным в неровном свете костра. Ничего не сказав, поднялся и побрёл к своей лежанке. Закутался в плащ, устраиваясь поудобнее. Корлагон всё-таки накинул на него тонкую, почти неощутимую нить тьмы, замкнул петлёй: даже не ударит, если Гарик вздумает шевелиться или к резерву лезть, только оповестит некромага. Мальчишка, однако, всё равно почувствовал, вздрогнул, уставился на Корлагона. Генерал отвёл глаза, стараясь не думать об обиде, отчётливо на круглом усталом лице появившейся.       Сторожевая петля и в самом деле подняла его из полусонного тревожного забытья ближе к рассвету. Гарик сидел на лежанке, скрестив ноги, и на ладони у него плясал язычок пламени, совсем крохотный, как от обычной свечи.       — Выпорю, — мрачно пообещал Корлагон. — Хотя не буду. Сам с лошади от усталости свалишься, и возиться с тобой никто не станет.       Гарик вздохнул, безропотно отпустил пламя. Не глядя на Корлагона, завернулся плотнее в плащ и свернулся калачиком на лежанке из веток. Рассвет был холодный, как и всегда на севере, даже на маковке лета под утро пробирало прохладой, что уж о весне говорить.       — Если уж всё равно не спишь — иди тогда костёр разводи, — сказал Корлагон. — До обеда дрыхнуть никто не будет.       Может быть, благодарность во взгляде Гарика ему просто померещилась.