Феникс

      Сэр Озрик Темпер склонился над картой. В глаза словно песка насыпали: надо было всё-таки поспать. И он поспит, обязательно поспит… Завтра. Обязательно. По крайней мере, постарается.       — Ты уверен? — Гилберт, бессменный помощник, верный вассал, столь же преданный Озрику, как сам Темпер — своему сюзерену, тоже смотрел на карту.       — Нет, я не уверен! — взорвался Озрик. — Я ни в чём не уверен! Но второго такого шанса может не выпасть много лет, Гил!       Он в тысячный раз за последнюю неделю уставился на потрёпанный листок, весь исчерченный неровными линиями. Картограф имел весьма смутное представление о масштабе, но даже такая корявая карта северных предгорий была гораздо лучше, чем ничего. Главные дороги все приезжие знали и так, звериные же тропы, крохотные деревушки и бесчисленные холмы чужаков не интересовали, а местным были и без всяких карт известны что линии на собственных ладонях. Даже такая карта — неполная, более чем приблизительная — была ценностью.       — Тут, — Озрик с силой вонзил нож в маленькую точку. — Иначе упустим совсем.       Оба, как зачарованные, уставились на схематично нарисованный домик, будто ребёнок каракули выводил: стены кривые, спиралька дыма над трубой, только солнышка не хватало. Безымянная деревушка когда-то строилась, наверное, как торговый городок, в котором путешественники могли остановиться и передохнуть перед безлюдными и дикими предгорьями. Главный тракт на карте походил на дерево: широкий ствол дороги на юге, внизу листа, к северу расходился тонкими веточками-тропинками. Не каждая веточка куда-то вела, иные так и истончались до невидимости в холмах и лесах, упирались в озёра или подножия гор. Нужная Темперу дорога была из самых толстых, и на ней ютились два гнезда: повыше, на севере — замок Кроули, а к югу, ближе к главному тракту — безымянная деревушка-домик, похожая на скворечник.       — Тут, — повторил Озрик. — Если не сегодня, не здесь — то до тракта уже не будет таких удобных мест, а там они выйдут к форпосту, и всё станет бессмысленным.       — Зря ты не отправил кого-нибудь к Кроули, — вздохнул Гил. — Они останавливались у барона, и он может что-то знать…       — А я знаю, что они уехали от Кроули, словно лучшие друзья, — огрызнулся Озрик. — Значит, жирный мерзавец подтвердил клятву узурпатору. Ты можешь доверять тому, кто за три года забыл, кто его истинный король? За верность Кроули я ломаного гроша не дам, Гил, и тебе не советую.       — Говорят, они забрали с собой племянника Кроули, — протянул Гил неуверенно. — Интересно, зачем?       — Кто говорит? — нахмурился Озрик.       Впрочем, он уже успел понять, что в предгорьях этот вопрос терял всякий смысл. Слухи и сплетни тут никогда не имели авторства: говорят — и всё. Может, ветер в холмах охотнику нашептал, может, бабка-знахарка в убогой деревушке соседке рассказала. Говорят.       Гил за три года в бегах, пока они как крысы прятались от ненавистного узурпатора на севере, освоился и стал почти местным. Озрик смотрел на него с лёгким презрением: сам он не собирался забывать своей сути — рыцарь. Рыцарь и сподвижник истинного короля, Роланда Айронфиста. Северные бароны, хоть и называли себя рыцарями тоже, были, на Озриков взгляд, всего лишь жалким подобием, злой карикатурой на подлинную опору Энрота, его гордость и честь — Рыцарей Роланда.       И сейчас Темперу выпал шанс спасти родину и истинного короля. Второй шанс.       — У Кроули ведь не осталось сыновей? — спросил он. — Только дочери?       — Да, — Гил вздохнул и отчего-то покраснел. — Старшую, леди Катриану, он назвал наследницей, а младшая — совсем ребёнок. И племянник, которого узурпатор увёз.       — Странный выбор заложника, — удивился Озрик. — Хотя… Наследницу не заберёшь, а вторую… сопли ей вытирать, что ли? Впрочем, плевать. Выживет баронский племянник — будет у нас мерзавец Кроули в кулаке, как сейчас у узурпатора. Не выживет — значит, такова баронская расплата за предательство. Решено. Берём их тут. Всё готово?       — Люди верят тебе, — уклончиво отозвался Гил. — Если бы для победы достаточно было доблести и чести — узурпатор давно был бы мёртв, но… Озрик, из четырёх десятков только четверть видели такой амулет в действии, а проклятую магию смерти испытали на себе все. Не слишком ли ты полагаешься на эту штуку?       Озрик нащупал на груди, под одеждой, тяжёлый золотой крест. Погладил пальцами крупные рубины. Да, он ставил всё на этот амулет. Он искал его три невыносимых, наполненных горечью и отчаяньем года. Искал, почти потеряв надежду, скрываясь сам, пряча лицо, никому не доверяя. Он, рыцарь Роланда, никогда не опускавший забрала, презиравший любую магию, верящий лишь честной стали… Но он видел, как точно такой же амулет переломил ход войны. И потому верил.       В роду Айронфистов дураки не рождались. Старый король Морглин, хоть ненавидел магию во всех видах, врага предпочитал знать в лицо, и Роланд, младший сын, пошёл в отца. Морглин не уничтожал знания о тёмных, злых искусствах, как говорили о нём на загнивающем с головы, как морская рыба, юге. Отнюдь нет. Хотя ни самого Морглина, ни его младшего сына не коснулся проклятый дар — они оба знали, чего ждать от магов и магии. И озаботились тем, чтобы эти знания надёжно сохранить для тех, кто пойдёт их путём. Кто укротит дикую силу, опасную и непредсказуемую, по прихоти богов попавшую в руки смертных. И Темпер сейчас жалел, что поздно понял всю важность той работы, что слишком долго морщился презрительно, не понимая, зачем рыцарю знать, как и что творят маги. Он, молодой дурак, считал, что о магах надо знать две вещи: как вычислить и как победить.       В то, что невозможно победить, не зная врага, он поверил только к середине войны. Когда бледный, измученный Роланд приказал: держитесь. Зубами вцепитесь в землю, врастите в неё, хоть умрите — но дайте возможность прорваться маленькому отряду к старому языческому храму давно забытых богов. Темпер тогда уже от усталости не мог думать, не мог спорить и сомневаться: он стоял, умирал и менял жизни на минуты, сам не понимая, чего ради. Когда рог вдали протрубил отступление, Озрик не поверил. Стёр рукой влагу с лица, думая — кровь из глаз пошла от усталости. Может, это и правда была кровь — бесцветная и горько-солёная, как слёзы. И думал только — ради чего? Что в целом мире могло стоить этой бойни, когда казалось под конец, что не с одной — с обеих сторон мертвяки в строю стоят. За что была заплачена такая цена?       Оказалось, что Роланд был прав. То, что он принёс из Кузни Древних, стоило любых жертв. Амулет жизни стоил всех смертей сорпигальской бойни.       — Отлично, — сказал Темпер твёрдо, отгоняя воспоминания. В этот раз Амулет дался куда меньшей кровью, и нельзя упускать шанс. — Если даже наши люди сомневаются — значит, узурпатор тем более утратит бдительность. Пусть надеется на своего проклятого генерала, продавшего тьме душу, пусть верит в своё чёрное всемогущество. Тем внезапнее будет наш удар.       Озрик хотел бы на самом деле ощущать ту уверенность, с которой говорил. Гилберта, конечно, ему обмануть не удалось, да он особо и не рассчитывал.       — Давай ещё раз всё проверим, — сказал Озрик, старательно не замечая пристального взгляда. Перевернул листок с самодельной картой, протянул Гилу перо: — Нарисуй подробный план деревни.       В том, что Гил стал совсем местным, по крайней мере с виду, были и преимущества, признавал Озрик. Например, Гила без проблем принимали за младшего сына какого-нибудь барона, ищущего лучшей доли вдали от родного дома. На таких вот баронских отпрысков Озрик сполна насмотрелся в войну. Драться — что пешими, что конными — они умели и любили, но дисциплину понимали плохо. Темпер, генерал Роланда, сам едва усы отрастивший, на ходу учился держать северян в стальном кулаке: их дикарские понятия о чести ему отчасти импонировали, хотя с моралью порой было плоховато. Темперу они напоминали детей, мальчишек-подростков, своей готовностью идти куда поведут. Король Роланд хорошо понимал менталитет северян с их грубоватой наивной простотой: рыцарство было для них чем-то вроде мечты, сияющего идеала. Подлинная честь для них выражалась в мишуре, в красивых словах; гордо реющие на ветру голубые стяги с грифоном, турниры, сам Роланд, юный, светлый, выезжающий на ристалище в блестящих доспехах… Темпер сжал кулаки, стряхивая неуместные сейчас воспоминания. Он вернёт всё. Кроме него — некому. И пусть Роланд сейчас далеко, в плену, в тюрьме; он, Озрик, успел многому научиться у своего короля.       Гил быстро чертил квадраты и прямоугольники.       — Домов там пять, при каждом — хлев, сараи, дровник. Частокол по периметру, от лихих людей и зверья; высокий, выше роста человека, тут жизнь опасная, и заострённый. К дороге — единственные ворота, неширокие: две телеги не пройдут. На отшибе трактир, почти заброшенный. Строился крепко, в два этажа, внизу общий зал, сверху комнаты. Сколько — не знаю, не бывал, — уверенно рассказывал Гил, рисуя. — Арчибальд наверняка остановится в трактире, Корлагон с ним. За трактиром, к лесу, в частоколе есть небольшая калитка.       Озрик прищурился.       — Как считаешь, Корлагон выставит у калитки охрану? — спросил он.       — Не думаю, — решил Гилберт. — Она маленькая, не то что конный не пройдёт — взрослому пригибаться придётся. Скорее всего, понадеется на свою магию.       — Отлично, — оживился Темпер. — От некромагии я тебя прикрою, войдёшь тихо в деревню.       — Один? — удивился Гилберт. — Может, все попытаемся?       — Нет, — отрезал Озрик. — Остальные будут ждать прорыва. Только… Да. Разделимся. Я с полутора десятками конных буду ждать у ворот. Ещё два десятка встанут за калиткой. Корлагон трус, он не примет честного боя и попытается сбежать как крыса. Там мы их и возьмём.       Озрик замолчал, глядя на карту. Решение о засаде у калитки казалось правильным. Не только тактически верным, но и справедливым. Корлагон, отказавшийся от рыцарской чести, в грязь втоптавший всё, за что только стоило сражаться и умирать, иного не заслуживал, как и проклятый узурпатор. Ни честного боя, ни даже казни. В таком исходе была настоящая, не фальшивая правильность: трусы, лишившись своей магии, пытаются бежать — и погибают без чести, без славы от мечей и стрел диких северных варваров, отребья и головорезов.       Крысам — и смерть крысиная.       — Группу у калитки возглавит Квигли, — распорядился Озрик, окончательно утверждая новый план. — Когда они сунутся — а они сунутся, я не сомневаюсь, — пусть подаст знак. Северяне все с луками?       — Да, — кивнул Гил. — Человек десять — очень хороши, ещё дюжина стреляют сносно.       — Там мастера и не нужны. У калитки возьмём числом, а не умением. Маги выставят щиты, но… — Темпер ухмыльнулся. — Эти щиты не спасут от двух десятков стрел в упор. Кого-то да снимем первым-вторым залпом. И сразу пусть идут врукопашную… Впрочем, я с Квигли сам переговорю. Двое лучших стрелков пойдут со мной.       — А что делать мне? — спросил Гил. — Когда я буду внутри? Тоже подать знак?       Темпер склонился над схематическим планом деревушки.       — Если всё пойдёт нормально, тебе нужно запереть крестьян в их лачугах. Снаружи. Вот тут и тут, — Озрик ткнул в два крайних дома, — сразу. Тебя не должны увидеть. С остальными хибарами разберёшься, когда мы снимем гвардейца в воротах. Даже если нас засекут — ты должен запереть крестьян, Гил. Амулет не даст магам тебя обнаружить.       Только Гилберт — кроме самого Озрика, конечно — знал, что на самом деле может принести удачу их отчаянному, смертоубийственному удару. Возможно, их отряд был одним из последних очагов сопротивления узурпатору — но этих тайн Темпер не доверил даже своему оруженосцу и другу, да и сам старался не знать лишнего. Не знать слишком опасного для общего дела. Но так или иначе, а удача повернулась к ним неожиданно… Или, может, то была не удача, а воля богов? Веры, почти религиозной, она требовала изрядно.       Озрик не позволял себе сомнений, когда учился управлять Амулетом — слепой и беспомощный, даже не знающий, получается у него или только надежда шутит злые шутки. Роланд говорил со своим генералом прямо, не таясь — как окутывал невидимым коконом отдельных воинов, как, закрыв глаза, строил перед войском воображаемые стены. Озрик отчаянно вспоминал те давние разговоры, всё делал точно так же — но не видел, да и не мог увидеть, есть ли результат. Настраивать Амулет было сложно: Роланду в своё время такое давалось легче, по крайней мере с виду. Темперу же приходилось удерживать волю, и от внутреннего напряжения поначалу даже кровь носом шла, а в ушах звенело. Но он, сжимая зубы, продолжал тренироваться, держа в ладони Амулет и возводя в воображении коконы и стены.       Лишь две недели назад им выпал шанс проверить силу Амулета. Отчаянный, рискованный, грозящий поставить под удар всё — но Темпер не мог не рискнуть. Узурпатор сам явился на негостеприимный север: потерявший осторожность, самоуверенный, наглый. Гил, притворяясь на всякий случай пьяным крестьянином, под прикрытием Амулета затаился в кустах в нескольких шагах от узурпаторской свиты — и его не заметили. Проехали мимо, глазом не моргнув, и Арчибальд, и его проклятый генерал. Гвардейцы, обленившиеся трусы и предатели, вообще, на Озриков взгляд, больше делали вид, чем правда охраняли узурпатора, привыкнув во всём полагаться на чёрную магию.       Только сжав вернувшегося незамеченным Гила в крепких объятьях, Озрик Темпер уверовал окончательно: боги услышали его и дали шанс.       Но шанс — ещё не победа.       — Теперь о времени, — сказал Темпер вслух, напоминая сам себе, что дело ещё не сделано. — Гвардейцев Корлагон наверняка выставит в караул, но посменно. Один или двое — в трактире, думаю, ещё один останется снаружи. Их девять, считая самого генерала. Хотя есть ещё мальчишка Кроули…       — Я его немного знаю, — сказал Гил. — Сирота, сын младшего брата Огастаса. Он — точно не боец. Безобидный парнишка, был у барона за казначея, письма писал. Даже странно, как смог прижиться тут, на севере. Кроули вряд ли сильно переживает, что избавился от племянника.       — Плевать на барона и мальчишку, — решил Темпер. — Главное, что он проблем не доставит. Сам Корлагон встаёт на пост в волчий час, перед рассветом.       — Надо атаковать в полночь, — предложил Гил. — Может, удастся застать его врасплох, спящим.       Темпер усмехнулся.       — Нет, Гил. Этого он будет ждать. А вот в свою смену… Проклятый некромаг самоуверен и целиком полагается на магию. Может, он даже отпустит гвардейцев отдохнуть, облегчив нам задачу. Выступим ближе к рассвету, в его смену. Наш маленький сюрприз его удивит.       Гил, хотя явно предпочёл бы брать проклятого генерала спящим, не стал спорить. Заговорил о другом, и не в первый раз.       — Не нравится мне это всё, Озрик, — сказал он, отводя глаза. — Слишком похоже на западню. На ловушку. Арчибальд… узурпатор не дурак, чтобы в петлю лезть, разгуливая по немирному северу вдесятером.       Озрик отогнал раздражение. Такую возможность тоже сбрасывать со счетов не стоило: плох тот тактик, который отбрасывает варианты только потому, что они ему не нравятся.       — Возможно, — признал он. — Не исключено, что это ловушка. Но не забывай, и мы не с пустыми руками. Я хорошо усвоил, что Корлагон один стоит армии, когда с ним его проклятая магия, да и сам Арчибальд, хоть и прятался за генеральской спиной всю войну, не слабее. Кто-то может купиться на малочисленность, но…       Золотой крест с крупными рубинами на шее Роланда мало кто видел. Да и те, кто заметили — значения не придали. Темпер знал, что это, хоть и не верил до конца. Бой, о котором думалось — последний, отчаянный, Корлагон сомнёт их, последних рыцарей истинного короля, одним натиском своей мёртвой армии, — Озрик запомнил навсегда. Когда тело ждало знакомой боли некротических ударов, когда бледные рыцари готовились лишь отдать последний долг, умирая с честью — и вот тогда Роланд расхохотался светло и ясно, как юный бог, и не было боли, не было смерти, — вот тогда поверили все. Кто-то — в благословение богов, наконец вмешавшихся и остановивших тьму. А Темпер — в артефакт Древних Богов, в Амулет жизни, защищающий от проклятой некромагии.       Гил, заметив, что его не слушают, кашлянул, привлекая внимание Озрика. Тот стряхнул тяжёлые воспоминания, до сих пор отзывающиеся в груди глухой тоской, и посмотрел на план деревни.       — Тогда, после Сорпигаля, — сказал он зачем-то: то ли Гилберта подбодрить, то ли самому высказать наболевшее, — мы переломили ход войны. Амулет не только защищал войска. Кто-то первым сказал, а может, и все хором, что за нами — боги. За нами — правда. Мы с Роландом… мы не стали спорить и опровергать. Потому что да, за нами и боги, и правда, а Амулет — что же, это только проявление их воли. Справедливости. Деталь, которую можно — нужно — опустить. Роланд всё лучше чувствовал Амулет, сперва защищал нас от атак, потом у него получилось… проклятье, я пока не знаю, как он это сделал, но он смог полностью очистить поле боя от некротической магии. Гил, ты не видел, как это случилось впервые. Мы не верили глазам, но мерзкие трупы, жуткие скелеты с пустыми глазницами — они падали, наконец умирая окончательно, едва только подходили к нашим рядам. Мы побеждали, доблесть и отвага людей, справедливость побеждала чудовищную, тёмную силу проклятой магии. Всё больше людей шли к нам, видя это, веря наконец. Мы почти выиграли войну с таким Амулетом.       — Почему? — Гилберт сглотнул, отвёл глаза. — Озрик, почему вы тогда не смогли? Я пришёл сразу после Сорпигаля и, как и все, верил… Пожалуй, да, верил, что боги на нашей стороне. Почему всё обернулось поражением?       Озрик сжал кулаки в ярости. Зря, зря он начал травить себя воспоминаниями. Злость помогала выжить три бесконечных года, но сейчас, накануне первого — и, если повезёт, последнего — удара по узурпатору ему нужна была ясная, холодная голова.       — Потому что Роланд слишком идеален. Потому что нельзя быть рыцарем, когда воюешь с подлыми безжалостными тварями. Потому что маги — уже не люди, запомни это крепко, Гил. Они не ведают чести и готовы на любую подлость. Каждый из них.       — Маги украли у вас Амулет? — сообразил Гилберт. — Как?! Как вы допустили?       Озрик отвернулся. Злость, дикая злость, глухая звериная вина жрала его изнутри три бесконечных года. Не на Роланда, который сам надел шлюхе амулет на шею. На себя. На то, что знал, чувствовал, нутром понимал: маги уже не люди. Подлые лживые твари, все из одной стаи.       Маги уже не люди. Первым на памяти Озрика, кто прямо сказал это, был старый король Морглин. Последовательно, неукротимо, железной рукой в бархатной перчатке Морглин Айронфист выдавливал магическую гниль из Энрота. Коллегию, сборище магов, могущественных, почти забравших власть в королевстве, Морглин распустил практически бескровно. Озрик иногда думал о тех запутанных, сложных сетях интриг, угроз, силы и уступок, которые сплетал старый король-паук с первых дней своего правления. О том, как с трудом, небыстро сдавалась южная аристократия, привыкшая гордиться магами в роду, как постепенно, год от года, всё крепче сжимался Айронфистов кулак на горле змеи. О том, к чему шли и Морглин, и Роланд, к предпоследней и важнейшей из побед. К новому рыцарству. К Ордену Бехолдера.       Изучи врага, чтобы его обезвредить. Наблюдай за ним, бди, смотри пристально немигающим глазом, и будь готов выжигать скверну, едва она начнёт расти — это понимали и отец, и сын. Единственный достойный сын короля, единственный настоящий Айронфист, Роланд. Морглин был мудрее, опытнее, циничнее. Роланд был слишком рыцарем. Старый король хотел, чтобы Орден, его любимое, нерождённое ещё дитя, держало магов в цепях, страхе и повиновении. Роланд верил, что Орден — это наблюдение, контроль и поддержка. Что маги нуждаются в помощи. Рыцарский орден Бехолдера, мать его, вот чего хотел Роланд. «Ты, Темпер, возглавишь Орден, — говорил он, пьяный от побед. — Ты и она, вместе. Рыцарь и маг».       Озрик, знавший Роланда с детства, порой думал: а ради чего на самом деле Роланд начал войну? Конечно, ради справедливости, и памяти отца, и его последней воли — отдать трон младшему сыну. И потому что знал своего старшего брата, слишком хорошо знал Арчибальда… Но война сдирает иллюзии вместе с кожей, со струпьями на первых ранах, с бинтами с грязью пополам. То, что казалось истиной в первый год, выцветало и блёкло, как блёкли знамёна.       Для Озрика она была трофеем, почти символом победы. Для Роланда она была Прекрасной дамой, светлой мечтой: Роланд не завоёвывал — он спасал. А на самом деле она была лицемерной тварью. Она была магом. Она улыбалась печально на людях и раздвигала для победителя ноги по ночам. А потом она ушла. Вместе с Амулетом жизни, вместе с удачей, вместе с победой.       Ордену Бехолдера — быть. Озрик непременно возглавит его, как они с Роландом когда-то хотели. Вот только рыцарству больше не останется места. У нового Ордена будет одна цель — война на уничтожение.       И начнёт Темпер, конечно, с неё.       С королевы Гвиневры, жены узурпатора. С Прекрасной дамы Роланда.       — Да, — ответил Темпер отрешённо. — Маги украли у нас первый Амулет жизни. Мне понадобилось три года, чтобы найти ещё один. Возможно, последний в мире амулет, способный противостоять некромагии. Конечно, я не скоро смогу так, как Роланд: не только защищать, но и выжигать проклятую тьму. Может быть, вообще никогда не смогу: Амулет чувствует королевскую кровь, кровь Айронфистов. Меня хватит на то, чтобы укрыть нас от прямых атак и сторожевых заклинаний… надеюсь. Несколько минут, может, десятков минут. Но это неважно. Сейчас нужен только первый удар, нужно обезглавить гадину, пока она сама ползёт к нам в руки, пока они оба тут.       Амулет, близнец того, что висел три года назад на шее истинного короля, лёг в ладонь его верного генерала, обещая поддержку. Обещая надежду. Темпер погладил пальцами рубины и понадеялся, что он нужен в последний раз: если в Энроте не останется некромагов — то и защита от них не нужна. Хотя, конечно, Орден Бехолдера, их с Роландом будущая инквизиция, сохранит его как символ своей победы.       Но сперва нужно было победить.       — Сколько жителей в деревне? — спросил Темпер, снова склоняясь над картой.       — Человек тридцать, — прикинул Гил. — Может, предупредить их, чтобы ушли?       — А может, тогда сразу узурпатора предупредим, что засаду готовим? — огрызнулся Темпер. — Ты будешь там, Гил, и ты запрёшь их снаружи. Жаль, с трактиром так не выйдет, окон много.       — Думаешь, эти крестьяне полезут в бой? — удивился Гил. — Я знаю этот народец. Они спрячутся по погребам и будут сидеть тихо, как мыши.       Озрик отвернулся. Если бы он видел другой выход — он бы им воспользовался. Но не такой ценой. Не рискуя выдать себя с головой.       — Гилберт, — тихо сказал он. — Ты не застал начала войны. Ты не видел. Корлагон не дотянется до нас, защищённых Амулетом, но крестьяне… Ты уже забыл, как это — слепая ярость поднятого мертвеца? Я напомню. Он бросается на тебя, не чувствуя ни боли, ни страха, жуткая кукла в руках чудовища. Мы собираемся загнать в угол двух некромагов. Как по-твоему, что они сделают с кучкой крестьян? Воспользуются ли они шансом убить их и бросить на нас толпу мертвецов? Черна ли тьма, Гил? Тридцать безмозглых, яростных трупов — это не тридцать перепуганных крестьян. Ты запрёшь их, а лучник из северян подожжёт дома. Сухие брёвна сгорят раньше, чем узурпатор сообразит… и от тел в пламени не останется ничего, что он сможет обернуть против нас. Мы не можем рисковать, оставляя узурпатору шанс на спасение.       Гилберт вскочил из-за стола. Покатилась опрокинутая чернильница, и на карту из её узкого горлышка брызнула тьма, растеклась, поглощая дома, трактир, незамкнутый круг изгороди. Озрик смотрел на кляксу, распустившую щупальца по листу, и затороможенно, как в кошмаре, думал: добрый знак или дурной? Дурной или добрый?       — Озрик, мы не можем обречь их… Это просто люди, они не ждут беды. Их кровь будет на наших руках, Озрик!       Темпер медленно, из последних сил сдерживаясь, повернулся.       — Ублюдок, — тихо сказал он, глядя Гилберту в глаза. — Убирайся сейчас, жалкий ублюдок, если такова цена твоей верности! Если ты испугался малой крови — уходи, пока я сам тебя не убил.       — Неужели иначе нельзя, Озрик? — Гил отшатнулся, но уходить не спешил, всё пытался сказать что-то.       Темпер взял себя в руки — боги свидетели, в который раз уже.       — Мы сделаем для них всё, что сможем, Гил, — пообещал он. — Мы не дадим осквернить их тела мерзкой гнилью нежизни. Поверь мне, это лучшее, что мы можем: подпереть двери снаружи и подпалить дома. Это чище. Это стократ лучше, чем то, что сотворит с ними Корлагон. А потом, когда всё закончится — мы не забудем жертв, обещаю.       — Заживо, — губы у Гила дрожали, а с лица сбежали краски. — Мы спалим заживо стариков, детей, женщин…       — Не смей брать на себя чужую вину! — резко сказал Озрик. — Я знаю Корлагона. Он убьёт их всех, как только поймёт, что происходит. А поймёт он сразу, не сомневайся. Убьёт и бросит на нас в атаку, если сможет. Когда дома загорятся — там уже не будет живых. Никого. Только жуткие войска некромага. Думай об этом как… как о погребальном костре, последней милости для этих несчастных. Не мы, Гил, не мы их убьём. Не на наших руках кровь. Припиши и это преступление узурпатору и его проклятому псу.       Гил молчал. Потом кивнул нерешительно. Темпер положил ему руку на плечо.       — Война не бывает чистой, мальчик, — сказал он. Гилберт Эмери едва разменял четверть века, самому Темперу где-то в отчаянии трёх лет бегства исполнилось тридцать. Но сейчас ему казалось, что он — древний старик, выжженый изнутри войной, и Гил моложе минимум втрое. Когда-то давно и они с Роландом были такими. Так давно, что в другой жизни.       Но сэр Озрик Темпер, тридцатилетний старик, проигравший генерал, мятежник и бездомный бунтовщик не просто верил, он жил верой:       Прошлую жизнь можно вернуть.       — Война не бывает чистой. Но нас оправдает победа.       Озрик вышел из охотничьей заимки, усмехнулся невесело: когда-то у них был штаб-шатёр, белый с голубым, как небо с рябью безмятежных облаков. Когда-то рядом был Роланд — нет, не так, это Темпер был рядом, а Роланд был центром. Шумел весёлым, неунывающим многоголосьем лагерь, пела сталь в руках кузнецов, ржали кони, смеялись рыцари и лорды. Теперь у них был шалаш в лесу, в богами забытых предгорьях, да сорок человек, пасмурно, обречённо верных истинному королю. Выцвели флаги, потускнели доспехи. Конных из сорока была половина.       — Пора, — сказал Озрик своей армии. Поглядел на небо: смеркалось, а до безымянной деревни им, пехоте, считай, три часа ходу по буеракам и звериным тропам. — Пора раздавить ядовитую гадину.