Под кожей.

Они смогли продержаться так — сто девяносто дней и несколько лишних часов перелета в холодный, до дрожи, Петербург. Сто девяносто дней с момента их первых объятий после проигрыша Уругваю, в темной, пропахшей потом раздевалке, и чуть меньше, после того, как поняли, что друг без друга больше не могут банально существовать. Сто девяносто дней… Не то, чтобы кто-то из них считал — взрослые люди, взрослые проблемы, другие заботы. Нет времени даже просто отдохнуть, а тут ещё и что-то считать. Ведь смешно, правда? Просто… так банально получилось. Подходя к календарю неосознанно перебирать глазами дни, когда можно будет вновь пересечься, даже если это — в буквальном смысле на пару минут. Артём не считал и считать не собирается, правда. Но он отчетливо знает, что из этих ста девяноста дней они провели вдвоем — только тридцать. Тридцать дней урывками, сорванными объятиями и хриплым голосом. Прощания всегда затягивались у них на пару часов, потому что с каждым разом отпускать не хотелось все сильнее и сильнее. И сейчас, стоя замершим в зале ожидания, он совершенно точно не считает минуты до прилета самолета. Абсолютно уверенно не следит за секундной стрелкой на часах и не ходит нервно, мельтеша перед пустыми стульями, когда холод становится невыносимым, пробираясь под тонкую кожу. (Не) считает. (Не) ждет. Любит. Последняя смс от Игоря — номер рейса и время. До этого — признание, что он устал, криком о помощи. Артем бездумно крутит телефон в замерзших пальцах, нервно постукивая по крышке ногтями. Секундная стрелка, словно издеваясь, бежит слишком медленно, лампочка мигает, давит на сознание. Дзюба зависает на красивом городе за окном, окруженный огнями неугасающих ламп. Он ждет чуда, чтобы навсегда вместе, чтобы до боли, до трепета и сжатых, от нехватки воздуха, легких. А не до смс, которая все равно ничего не изменит, только заставит лишний раз сердце разлететься на ледяные куски: «Приезжай. Приезжай навсегда. Тут холодно без тебя.» Артём перечитывает свое смс несколько раз, коря себя не понятно за что. Игорь так на неё ничего и не ответил. Артём понимает подсознанием — ему тоже больно. Тоже тяжело. Но ничего поделать с собой не может. Причиняет боль и себе, и ему. — Я здесь, — раздается откуда-то сбоку приглушенным голосом, и Дзюба вздрагивает, оборачиваясь. Что-то в груди обрывается и падает с километровый высоты. Игорь, замерший, в красном шарфе, закутанный по самый нос — зима в Питере лютая, страшная, в которой без тепла под боком — не выжить — до дрожи родной и смущенный. Любимый, мать твою. Стоит, прикусив губу, спрятав руки поглубже в карман и впитывает, словно губка, образ Артема. Словно в последний раз, чтобы запомнить всё до мельчайших подробностей. Губкой впитать всего в себя, чтобы навсегда. Чтобы отпечатался под коркой мозга родной образ. Они не знают, когда смогут встретиться вновь. У Дзюбы в груди теплеет и холодеет одновременно. Он привык считать Игоря своим солнцем. Большим, нежным и очень-очень теплым. Он никогда в этом не признается ни себе, ни, тем более, Игорю, но когда он на него просто смотрит, то в груди растекается теплом, согревая. Подойти быстро, рвано, как всегда без лишних глаз, они привыкли — за столько-то времени — притянуть к себе, прижать крепко-крепко, уткнувшись в макушку. — Надолго Игорь… в этот раз… надолго? Целует хаотично макушку в синей шапке и смеется счастливо. Да плевать насколько — главное, что сейчас рядом. — Попытаюсь навсегда, — приглушенно звучит в куртку. Артем знает, что нихуя не выйдет у них счастливого навсегда, но он рад даже той возможности, которая сейчас у него есть. И взгляд, полный боли тонет в чужих, мятных губах, согревая теплым дыханием похолодевшие губы. Как же давно он не целовал эти губы. Вспоминает заново, как Игорь приподнимается на носочки, притягивая к себе ближе, заставляя наклониться, как тянется вновь, когда Артём имеет неосторожность не вовремя отстраниться, как исследует языком чужой рот, как приглушенно стонет, проходясь руками вверх, по спине. Это, кажется, было так давно, что он успел все это позабыть. Но, если честно, забыть такое банально невозможно. Потому что это родное, рядом с сердцем, на всю жизнь, на всю подкорку мозга. Артём смеется ярко, притягивает к себе, оплетая руками. Дрожит от того, как Игорь доверчиво льнет к груди, прямиком около сердца. Вслушивается в родное, сбитое сердцебиение. Артем вынимает одну руку из кармана, сжимая в своих теплых пальцах. Переплетает и идет к выходу, чтобы там поймать такси и доехать до холодной квартиры. Они молчат, смотря на заснеженный город, ловя губами снежинки, летящие с неба. Звезды, оседая на губах, тут же тают, образуя капельки влаги. Игорь смотрит наверх, прикрыв глаза. Артем останавливается на мгновенье, а потом ловит, сцеловывая, своими губами капельку воды. Игорь улыбается, стискивая его руку сильней.

***

В их квартире ничего не изменилось. Все осталось так же, как было — с их последней встречи. Даже одинокая чашка из-под кофе до сих пор стоит на столешнице в надежде, что ее вымоют. — Я не был здесь с тех пор, как ты уехал, — шепчет доверчиво Дзюба, даря легкий поцелуй в макушку, когда Игорь скептическим взором окидывает кухню. Игорь усмехается. Он стал зависимым от Артема совершенно недавно. От его улыбки и голубых глаз. От его объятий и рук, скользящих по спине. Как раз прошло около ста девяноста дней и несколько часов перелета. Игорь ставит полный чайник на газ, чтобы заварить горячий чай и согреться. Потом следует за Артемом в гостиную, хватает за футболку, останавливая. Он ощущает что-то тёплое, как комочек солнца внутри, который распускается, когда Артём с улыбкой поворачивается, минутная слабость, как нежно-фиолетовые цветы в лёгких, пробивающиеся сквозь ребра, когда он его обнимает. Кажется, им не нужен горячий чай, чтобы почувствовать друг от друга тепло. Чтобы почувствовать тепло друг в друге. Долгими осенними вечерами, в ту неделю, когда приехал Игорь, и солнце еще отдавало свои последние теплые лучи, они сидели долго, закутавшись в плед, вслушиваясь в тихое потрескивание поленьев в камине, съедаемые чужим запахом и кофе. Позже, ночью, они любили выходить на балкон и наблюдать за россыпью белоснежных созвездий — далеких звёзд и за неяркой луной. Они молчали, каждый думая о своем, о каком-то далеком, родном, нужном, но все равно находясь рядом друг с другом, чувствуя спиной чужое тепло. Артём тогда любил целовать шею, легко проходясь зубами по нежной коже, целоватьцеловатьцеловать, бабочкой скользя вниз по шее и оголенному плечу, оставлять невидимые метки. Сейчас они садятся рядом на диване, поглощённые друг другом и темнотой комнаты. Истеричные бабочки в животе нажимают на красную предупреждающую кнопку с каким-то отчаянным остервенением, пытаясь сохранить остатки ускользающего разума. У них ничего не выходит. Игорь выгибает спину, когда Артем впивается в шею, кусая, проходясь руками по нежной коже живота, скользя кончиками пальцев по прессу, едва задевая. Он целует осторожно, вкусно, немного наивно, и теплота разливается по телу, заставляя забыть о бушующем за окном холоде. На кухне надрывается закипающий чайник.

***

Игорь приносит им по огромной кружке с чаем, ставит на кофейный столик рядом с диваном и включает телевизор. Ему тепло и уютно, когда Дзюба притягивает к себе, губами утыкаясь в висок, проходясь по скуле вниз, застревая на шее. Дзюба ненавидит ссориться с Игорем. Ненавидит себя за его боль, которая затапливает глаза, как прорвавшаяся плотина. Ненавидит, что не может к нему прикоснуться. Ненавидит, что тот уходит в другую комнату, отгораживаясь. Для Артёма это равносильно самоубийству, потому что он всегда, блять, каждую чертову секунду любит Игоря к а с а т ь с я. Артем залипает на это. Ему нравится ощущать, как Игорь дрожит под его руками, как тянется за его поцелуями. Как реагирует на н е г о. И еще Артем терпеть не может спать один. Без тяжести Игоревой головы у себя на груди у него не получается заснуть. Игорь как-то, не подумав, ляпнул: — Я спокойней засыпаю только под стук твоего сердца, — и сразу смутился, замялся, уткнувшись взглядом в стену напротив. — Моё сердце бьет быстрее только для тебя. Да и бьет вообще оно только ради тебя, — шепнул тогда Артем в его макушку, перетаскивая его на свою грудь. Поэтому Дзюба пробирается к нему под одеяло ночью. Игорь как будто этого и ждет — никогда не запирает на ночь комнату. Игорь не спит, потому что заснуть банально не может без него. Перебираясь сразу же на грудь Тёмы, Игорь выдыхает, прикрыв глаза: — Чертов придурок. — Я тоже тебя люблю, Игорь, — поцелуем проходясь по макушке, стискивая в объятьях сильней. Они не думают о том, как будут засыпать друг без друга, когда уедут. Просто знают, что опять будут часовые звонки по скайпу, пока один из них не заснет, обнимая во сне вторую подушку, представляя на ее месте другого человека. Они сейчас разделены километрами. Игорь очень ревнивый, хотя и не показывает этого уж так откровенно. Иногда впивается зубами в чужую шею и шепчет что-то нечленораздельное Дзюбе в ухо. Иногда хватает за руку, стискивая в тисках чужие пальцы. Но чаще всего ставит засосы в нижней части живота и укусы на шее. Довольно хмыкает, укладываясь головой около сердца и вслушиваясь в его бешеный темп, улыбается и засыпает. Дзюба вздыхает тяжело и целует в макушку, обнимая, прижимает к себе. А потом тихо шепчет:  — Я и без меток полностью твой, Игорь. Артёму нравится Игоря д р а з н и т ь. Поэтому он отрывается от его губ в самый неподходящий момент, наблюдая за тем как по инерции Игорь тянется за ним. Тихо улыбается, целует в уголок губ. Раньше бы Игорь разразился гневной тирадой, а сейчас лишь закатит глаза, и притянет за шею ближе, и не отпустит, пока не насытится чужими губами впрок. То есть, не отпустит никогда. Игорь любит утопать в чае. Смотреть на водоворот чёрных чаинок и завороженно высматривать в их танце какую-то только ему понятную, нужную деталь. Артем этого никогда не понимал, поэтому зависал в своей кружке, где молоко вырисовывало галактики в кофе. Они разные настолько сильно, насколько и похожи. Игорь говорит слова о любви редко, наверно даже, только в минуты расставания, когда определенно точно надо уже отпускать, утыкается в шею, безостановочно шепчет одно слово, в котором хранится вся его боль: «Люблю. Люблю. Я тебя люблю, Тём.» Артём же говорит об этом Игорю чуть чаще — перед сном. Когда Игорь уже давно сопит в его ключицу. Шепчет неслышно, на ухо, только ему: «Я тебя люблю, Игорь. И надеюсь, ты знаешь, насколько сильно.» Но они все равно каждый раз доказывают друг другу, что любят не словами — поступками. Поцелуями. Объятиями. Горячим чаем. Теплыми словами и дыханием, одним на двоих. Игорь любит тёплые свитера, серые, с какими-то перехлёстанными линиями — осенью; и чашку зелёного чая, а на ногах — книгу. Водоворот каких-то ярких красок на обложке: то ли человек (высокий, с оттенками карего в глазах и густой копной чёрных волос, отливающих медью), то ли город (город вечером или в сумерках, покрытый тонкой пленкой тумана из-за которого виднеются тысячи огней), то ли море (огромное, синее, чуть-чуть пахнущее водорослями, а по берегу — тысячи маленьких ракушек). Артем любит футболки, оправдываясь тем, что сам слишком горячий и ему жарко и музыку, которая басами стучит по ушам. Любит лежать на коленях у Игоря, а еще то, что Игорь читает ему вслух то ли дешевый бульварный роман, наигранный, как драма, с не умеющими играть персонажами, которые то ли не хотят жить, то ли не знают, как жить; или что-то в духе приключений, горы, высокие, верхушки которых упираются в голубое, предрассветное небо, и лес с высокими гордыми деревьями, покрытыми темно-зеленой листвой. Артём засыпает где-то на второй странице. У Игоря голос тихий, спокойный, размеренный. Его дыхание согревает, рука, перебирающая волосы, усыпляет похлеще выпитого снотворного. Игорь не обижается, замолкает, целует в лоб, а после тихо читает про себя, давая возможность Артёму в кой-то веки выспаться. Иногда Игорь сам перебирается к Артёму на коленки, целует шею, пряча руки под футболку, и засыпает, утомленный днем и согреваемый тихим дыханием Дзюбы в макушку. Утром Игорь вновь поставит чайник, а Дзюба, сонно потирая глаза, обнимет его сзади, кладя подбородок на плечо, дуя в ухо, руками проходясь по чувствительному животу. Они любят друг друга и пока им больше — ничего не надо. Их чудо будет длиться ровно — пятьдесят девять дней и десять минут прощальной боли. Они провели вместе зиму, но им не суждено провести вместе всю жизнь. Но им хватает и этого. Привыкшие к километрам и разлуке, они, словно чуда, будут ждать новой встречи, и знаете… Обязательно её дождутся.